Подборка стихов Игоря Царёва "Колокольная и кандальная"


Колокольная и кандальная

Перепахана, перекошена,
Колесована, облапошена,
Русь, расхристанная просторами,
Четвертована на все стороны.

И великая, и дремучая,
Ты и любишь так, словно мучаешь –
Ноги бражников и острожников
Зацелованы подорожником.

Но над пропастью или в пропасти
Мужики здесь не мрут от робости –
И с метелями зло метелятся,
И рубахой последней делятся.

Бесшабашная и мятежная,
Даже в радости безутешная,
Покаянная доля пьяная,
Да и трезвая – окаянная.

Хорохоримся жить по совести –
Не винцо с дрянцой на крыльцо нести.
Но болит душа – не погост, поди! –
Все равно грешим. Прости, Господи!

Колокольная и кандальная,
И святая Русь, и скандальная,
Не обносит судьбой пудовою,
Ни медовою, ни бедовою.

И морозные сорок градусов
То ли с горя пьем, то ли с радости,
На закуску капуста хрусткая
Да протяжная песня русская.

И не важно даже, про что поют,
Если душу песнями штопают.
Пусть лишь звонами, Русь, да трелями
Будет сердце твое прострелено.

Я сын страны, которой больше нет

Пространству муравьиных куполов,
Зеркал озерных и кедровых стен,
Коврам зеленым земляных полов
И таинству икон на бересте
Не изменю я даже в страшном сне,
Не откажусь, не отверну лицо.
Я – сын страны, которой больше нет –
Стране грядущей прихожусь отцом.

Холодная печь

Было время – с утра до утра рупора
Ложь, как гвозди, по шляпку вгоняли в виски.
Нас направо пытались тянуть «свитера»,
Но налево упрямо вели «пиджаки».

Под ногами болотом – прокисший елей.
Россыпь звезд на груди, а на небе темно!
Чтобы псы на цепях не рыдали все злей,
В их охрипшие глотки вливали вино…

Жизнь брала в оборот, что ни год – недород,
То ли мало свобод, то ли много вериг,
И по кухням ворчал разночинный народ:
«Ты куда нас завел, малахольный старик?

Ни вина, ни пшена, лишь холодная печь,
Как голодная рыба с разинутым ртом…»
А старик все тянул и тянул свою речь,
В смутный завтрашний день указуя перстом.

Моль пресытилась бархатом ветхих знамен...
«То низы не хотят, то не могут верхи» –
Вот и вся Камасутра застойных времен.
Но какие в те годы рождались стихи!..

И однажды бетон разорвала трава,
Под лежачие камни пробился ручей,
И героям кухонным вернули права –
На свободу письма и публичных речей.

Отдохнуть бы пора, но опять рупора,
Костыли новых истин вгоняют в виски.
Позабыв про вчера, оттеснив «свитера»,
Маршируют направо теперь «пиджаки».

Отменили елей и парадный салют.
Цепи стали длинней – псы довольны весьма.
Но по кухням уже до утра не поют,
И холодная печь снова сводит с ума!

А тельцом золотым замороченный люд –
И не в теле пока и душой обнищав,
Все смакует во сне запах призрачных блюд,
Что еще малахольный старик обещал.

Только счастье, увы, решетом не поймать,
И из старой дыры шубы новой не сшить…
Сколько ж нам предстоит еще дров наломать,
Чтобы русскую печь натопить от души?

Урок истории

Стихийный митинг у завода,
Флаг кумачовый на столбе,
Новорожденная свобода
Кружила голову толпе.

И на детей страны навечно
Легла багровая печать –
Отцы все видели, конечно,
Но не хотели замечать.

Вперед шагая дружным строем,
В бою не ведая преград,
Сгибались бывшие герои
Под звездной тяжестью наград.

Страшней арестов на рассвете
Была неясная вина –
Слепых отцов немые дети
Стояли молча у окна.

Но голод после жидкой каши
И суету житейских бед
Глушили лозунги и марши,
И гром общественных побед.

Меняются на сцене лица,
Приходят новые века.
Урок истории все длится,
Но перемены нет пока.

Былое солнце в окна светит,
Сердца стучат все злей и злей –
Немых отцов глухие дети
Не слышат слов учителей…

Компас любви

Компас врал, не краснея,
Север путая с югом.
Тех, что были честнее,
Смяла душная вьюга.
Не проехать, не пройти
В этой черной круговерти.
За гроши скупали черти
Души сбившихся с пути...
Где же истина грешит?
Кто солгал – уже оправдан,
Кто искал на свете правду –
У обочины лежит…
Заболочена пашня.
Выпь рыдает истошно.
Через топь ходить страшно.
Обходить ее тошно.
Опостылело кружить,
Жить с оглядкой на указку,
Каждый раз другую сказку
Детям на ночь ворожить.
Сколько ж надо перемен,
Чтобы выучить уроки
Про окольные дороги,
Что всегда ведут к суме?
Что-то снова неладно:
Что ни слово – ошибка.
То с любовью накладно,
То с деньгами не шибко.
Что ты бьешь меня, судьба?
Не виновен я в измене –
Объявлений об обмене
Я не клеил на столбах!
Надо правдой мир лечить
От болотного дурмана.
Только правду от обмана
Без любви не отличить.

Вий
Протрезветь бы нам в кои-то веки,
По утру не сумев похмелиться.
Помогите же мне, поднимите мне веки,
Я хочу посмотреть, что на свете творится!

Ну, кто сказал, что Вий – урод,
Что он исчадье Ада?
Его пригладить и побрить –
Приличный человек.
А он все пьет, как весь народ,
Как пить совсем не надо,
И вот – не может разлепить
Отяжелевших век.
Мерещится ему мельком,
Что рядом пляшут черти,
В похмельном мраке (пей – не пей)
Не видно ни черта!
К тому же подлый Брут мелком
Круги по полу чертит,
И крепче якорных цепей
Брутальная черта.
Холодный терем как тюрьма,
Хоть дверь не на запоре,
Аж дрожь берет, но нет угля –
И печь не истопить…
Какое «горе от ума»?
Все без ума от горя,
Что в доме нету ни рубля,
Чтоб горе утопить…

Дети Империи

На кремлевской диете,
Что ни ешь – все едино.
Ах, имперские дети,
Горе нашим сединам!
Укатились с вершины
Все пятнадцать республик.
Их союз нерушимый
Раскрошился как бублик.

И Куделя, и Терек
Отлетели. И что же?
От сердечных истерик
Упаси меня, Боже!
Не от серного чада
И недужного тела,
Защити свое чадо
От лихого раздела!

Я державу по краю
Каждой клеточкой чую:
И ростовскую кралю,
И алтайскую Чую...
Не Дубну от Паланги,
И не Крым от Рязани –
Это мне (!) по фаланге
На руках отрезали...

Наледи
Господи, поди пройди – не упади!
Наледи вокруг, сплошные наледи.
Наледи… не выйти на люди.
Наледи...

На душе похолодало.
Дерева в хрустальной сбруе.
До зеркального накала
Ветер Землю полирует.
Поскользнувшийся прохожий,
Собирая синяки,
До костей сдирает кожу
О замерзшие плевки.

Дворник мудрый, дворник старый,
Сам нападавшись до боли,
Сеет соль на тротуары,
Чтоб никто не падал боле.
Мчит Земля юлою синей,
Кружит в вальсе неизбежном,
Нас разбрасывая силой
Центробежной, центробежной...

Лютый холод тянет жилы,
Острым настом душу режет...
Не пойму – какие силы
На Земле еще нас держат?
Не пойму, какие путы,
Не пойму, какая вера,
Если свора лилипутов
Верх взяла над Гулливером...

Наперсник

Над Москвою поверх воспаленных голов,
С колокольных высот, из медвежьих углов,
Ветерок задувает – ершист и горчащ
От болот новгородских и муромских чащ.
Это там еще теплится русская печь,
И звучит первородная вещая речь,
И кремлевскую челядь не ставя ни в грош,
Прорастает под снегом озимая рожь…
И святой аналой пахнет свежей смолой,
И лежит в колыбели наперсник малой –
Его лепет пока еще необъясним,
Но Отцовские чаянья связаны с ним.
И восходит звезда над дорожным сукном,
И деревья стоят как волхвы за окном,
И звенит на морозе дверная скоба,
Будто новый отсчет начинает судьба…

Зимняя дорога

Бывают зимы в Чили и Гвинее –
Когда дожди становятся длиннее.
Но вызревшим под пальмой золотой
В горячке белой невообразимы
Российские пронзительные зимы,
Царящие над вечной мерзлотой.
Ни волооким мачо Сенегала,
Которых смертной вьюгой не стегало,
Ни кучерявым хлопцам Сомали
Ни дать, ни взять исконно русской дани –
Купания в крещенской иордани
У краешка заснеженной земли.
А нас-то как сподобило, а нас-то!..
Поджаристою корочкою наста
Привычно закусив ядреный спирт,
Пофлиртовав с метелью-завирухой,
От Коми до Курил под белой мухой
Страна в снега закуталась и спит.
Лишь наш «зилок» – раздолбанный, но ходкий,
К Алдану пробиваясь из Находки,
Таранит ночь то юзом, то бочком...
А в тишине значительной и хрупкой
Якутия дымит алмазной трубкой,
Набив ее вселенским табачком.
И чтобы удержать тепло и радость,
Поем и пьем, лишь повышая градус.
А как иначе угодить душе,
Когда зима – не просто время года,
А в дебрях генетического кода
Невыводимый штамп о ПМЖ...

Аэропорт Инта
Если налить коньяк или водку в пластиковый стаканчик, опустить в него палочку и выставить на снег при сорокаградусном морозе, то вскоре получится сногсшибательное эскимо.
(из личного опыта)

Опустив уныло долу винты,
На поляне загрустил вертолет –
И хотел бы улететь из Инты,
Да погода третий день не дает.
Нас обильно кормит снегом зенит,
Гонит тучи из Ухты на Читу…
И мобильный мой уже не звонит,
Потому что ни рубля на счету.
Знает каждый – от бича до мента –
Кто с понтами здесь, кто честный герой,
Потому что это город Инта,
Где и водка замерзает порой.
Тут играются в орлянку с судьбой
И милуются с ней на брудершафт,
И в забой уходят, словно в запой,
Иногда не возвращаясь из шахт.
Без рубашки хоть вообще не родись,
Да и ту поставить лучше на мех.
По Инте зимой без меха пройдись –
Дальше сможешь танцевать без помех.
Что нам Вена и Париж, мы не те,
Тут залетного собьет на лету!
И я точно это понял в Инте,
Застревая по пути в Воркуту.
Рынок – Западу, Востоку – базар,
Нам же северный ломоть мерзлоты
И особый леденящий азарт
Быть с курносою подругой «на ты».
Угловат народ и норовом крут,
Но и жизнь – не театральный бурлеск.
И поэтому – бессмысленный труд
Наводить на русский валенок блеск.

Прогноз непогоды

Телевизора стеклянный поднос
Говорящей голове в самый раз –
Диктор бодро сообщает прогноз
Непогоды, ожидающей нас:
На Камчатке – ветер с битым стеклом,
Над Сибирью – от пожаров жара,
До Тюмени докатился циклон,
Заливает из ведра Севера…
А на юге затяжная война
По живому вышивает крестом,
И сутулится больная страна
Переломанным кавказским хребтом.
Часовые затянув пояса,
Хорошо живет в сановных речах,
Но… потертым полушалком леса
Расползлись на исхудавших плечах.

Бессвязные мысли цвета хаки

Модное хаки солдатской юдоли.
Степень свободы казенных ремней.
В каски впрессованы лобные доли
В целом неглупых когда-то парней.
Посвист косы прокаженной старухи.
Глупые слухи честнее вранья.
Крови алкают свинцовые мухи.
Корчится небо от стай воронья.
Мыслей опальных расстрельные списки.
Кто там сегодня назначен врагом?
Постная каша на донышке миски.
С пушечным мясом почтовый вагон.
В сером конверте цветок белладонны.
Мертвым юнцам не дано постареть.
Боже, как смертные ямы бездонны –
Мы не заполнили их и на треть...

Время одноразовых стаканчиков

Нас отучили строить на века...
Играет легкомысленный канканчик.
Дешевый одноразовый стаканчик
Безбожно портит вкус у коньяка.
Соотнося величие с мошной,
Мы сами одноразовы по сути –
Пируя на пластмассовой посуде,
О вечном рассуждать уже смешно.
Подружка на ночь. Туфли на сезон.
Коротких дружб заплечный груз не тяжек.
И горизонты тряпками растяжек
От взоров прячет город-фармазон.
И бьют часы, и стрелками секут
Не для того, чтоб о душе напомнить,
А фаршем человеческим наполнить
Бездонное зияние секунд.

Золотой Кожим

Золотая река, своенравный Кожим,
Многожильным течением неудержим,
Закипая в базальтовом тигле,
Прячет редкие тропы под мороком льда.
Ни Мамай, ни какая другая орда
Самородков его не достигли.

Рассыпаются прахом оленьи рога,
За века не изведав иного врага,
Кроме острых зубов росомахи.
Но, признайся мне честно, сакральный Урал,
Сколько душ ты невольно у неба украл
В необузданном русском размахе?

Вот и снова, едва ты кивнул: «Обожди!»,
Я влюбляюсь в твои обложные дожди
И холодные волны с нажимом,
И тревожные крики последних гусей
Над уже побелевшей горой Еркусей
И сметающим камни Кожимом.

Не печалься, Урал, твоя совесть чиста,
Как забытые кости в расстрельных кустах
И мелькание снежных косынок!
Но гляди, как седая старуха-заря
Каждым утром обходит твои лагеря,
Будто ищет пропавшего сына...

Река Кожим течет в Приполярном Урале.
До 1995 года эти места были закрыты для посторонних из-за золотодобычи.


Колыма

…И не птица, а тоже парит по утрам,
Поддаваясь для вида крамольным ветрам,
С горьким именем, въевшимся крепче клейма,
Через годы и судьбы течет Колыма.

И служивый хозяин тугих портупей,
И упрямый репей из Ногайских степей
Навсегда принимали ее непокой,
Рассыпаясь по берегу костной мукой.

Но сегодня чужая беда не причем,
Я приехал сюда со своим палачом,
Ощутить неподъемную тяжесть сумы
Под надежным конвоем самой Колымы.

И вдохнуть леденящий колымский парок,
И по капле безумный ее говорок
Принимать как настойку на ста языках
Из последних молитв и проклятий зека...

В этом яростном космосе языковом
Страшно даже подумать: «А я за кого?»
Можно только смотреть, как течет Колыма
И, трезвея, сходить вместе с нею с ума.

Смерть музыканта

Колыма – и конец, и начало,
Всех крестов не сочтешь, не увидишь.
Столько всякого тут прозвучало
И на русском, тебе, и на идиш...
Тени призрачны, полупрозрачны,
Силуэты неявны и зыбки,
Под чахоточный кашель барачный
Стылый ветер играет на скрипке,
И конвойным ознобом по коже
Пробирает до дрожи, до боли...
В эту ночь помолиться бы, Боже,
Да молитвы не помнятся боле,
Хоть глаза закрывай – бесполезно!
Пляшут в памяти желтые вспышки…
Или это сквозь морок болезный
Злой прожектор мерцает на вышке?
А во рту третьи сутки ни крошки...
Заполярной метели бельканто...
Но синкопы шагов за окошком
Не пугают уже музыканта:
Смертный пульс камертоном ударил,
Громыхнул барабаном нагана,
И буржуйка в органном угаре
Заиграла концерт Иоганна,
И заухали ангелы в трубы,
И врата в небеса отворили...
И его помертвевшие губы
Тихо дрогнули: Аве Мария!

Мой век

Где тучи с кипучими лбами,
У кручи стою на краю,
И век молодыми зубами
Вгрызается­ в печень мою.
Неоновым глазом пылая,
Железною шкурой звеня,
Чудовищем «обло, стозевно, и лаяй»
Мой век поедает меня.
И я от него отгрызаю
Секунд драгоценны­й шербет,
И радуга, словно борзая,
Цветной изогнула хребет.
Он хочет забрать мою душу,
Но я не трусливый Пьеро –
Я времени жирную тушу
И сам посадил на перо.
Натянута дней пуповина –
Порвется того и гляди.
Но жизни моей половина,
Я верю, еще впереди.

Восход в Охотском море

На море все восходы превосходны!
Животворящ зари гемоглобин,
Когда под звук сирены пароходной
Всплывает солнце из немых глубин
И через шторм и злые крики чаек,
Сквозь скальпельный разрез восточных глаз
Тепло, по-матерински изучает
Пока еще не озаренных нас –
Невыбритых, усталых, невеликих –
Сочувствует и гладит по вихрам...
А мы лицом блаженно ловим блики,
Как неофиты на пороге в храм.

...Пусть за бортом циклон пучину пучит,
Валы вздымая и бросая ниц,
Пусть контрабандный снег лихие тучи
В Россию тащат через сто границ,
Наш траулер (рыбацкая порода),
Собрав в авоську трала весь минтай,
Царю морскому гордый подбородок
Нахально мылит пеной от винта!

На Васильевском

Линии жизни пересекая, ларьков обходя паршу,
Призрак Иосифа бродит любимым островом...
Если однажды встретится, пусть бестактно, но я спрошу:
Шпилька Адмиралтейства – не слишком остро Вам?

Улиц названия, лиц вереница, глянцевый переплет,
Не целиком история, только выборка.
Бармен под злую музыку розоватый кронштадтский лед
Крошит в стакан бурбона быку из Выборга.

Черные тучи и белые ночи – гренки и молоко,
Каменный фрак потерт, но оправлен золотом.
Что старый век не вытравил, новый выправит кулаком.
И кошельком. И просто ячменным солодом.

У Тучкова моста

Этот город (гранит – вода – и опять гранит)
Как награду носит северную звезду.
И на черный день свечи белых ночей хранит,
Так как видит солнце от силы сто раз в году...
Книгочей, привыкший к выездам и балам,
Старый франт, сумевший гордости вопреки
Научиться жить разрезанным пополам
Беспощадным течением времени и реки.
Холодна Нева и жилиста от дождя –
То с ленцой выгрызает черствый кронштадтский бок,
То мосты как вставные челюсти разведя,
Хочет Бога уже попробовать на зубок...
А цепные львы по набережным сидят
И следят за тобой с прищуром, мол, кто таков?
Будешь выглядеть как еда – и тебя съедят,
Не оставив на память и эха твоих шагов.
По весне во дворах-колодцах стоит вода,
Голубей на блокадных крышах победный гимн...
Но порой в темных окнах такая мелькнет беда,
Что и крох ее не дай Бог городам другим.

Сирокко

Над Севильей морока и, куда ни причаль,
Ветерок из Марокко нагоняет печаль.
И в дешевой кофейне, душным чадом дыша,
На простуженной фене чья-то плачет душа.
Это кто ж там тоскует по чужим берегам,
По лугам Акатуя, таганайским снегам,
Где звенит от морозов сизый дым по утру,
И восток бледно-розов как скула на ветру?..
Ты послушай, матросик, мою старость уважь:
Дым заснеженных просек – нехорошая блажь,
Хоть и ростом ты вышел, и с ножом в сапоге,
Но и дня бы не выжил в таганайской тайге.
Пусть себе в Акатуе, утопая в снега,
По дворам колядуют – то пурга, то цинга,
Допивай свою граппу и отчаливай в порт...
Осторожней по трапу поднимайся на борт…
Это просто сирокко гонит тучи песка
И на сердце до срока навалилась тоска...
Это мир на попкорне тихо съехал с ума…
Это русские корни разбудила зима…

Забываем

День вчерашний забываем в простодушии своем,
Словно брата убиваем или друга предаем.
Что там явор кособокий, что усталая звезда,
На беспамятстве и боги умирают иногда.
Под больничною березкой ходят белки и клесты,
А за моргом – ров с известкой, безымянные кресты.
Там уже и Хорс, и Велес, и Купала, и Троян…
Только вереск, вереск, вереск нарастает по краям.
Прячет память под бурьяном перепуганный народ,
А беспамятная яма только шире щерит рот -
И юнца сглотнет, и старца... Отсчитай веков до ста,
Рядом с Хорсом, может статься, прикопают и Христа.
Все забыто, все забыто, все прошло, как ни крути,
Только лунный след копыта возле млечного пути,
Только Волга над Мологой, кружит черною волной,
Только небо с поволокой, будто в ночь перед войной…

http://igor-tsarev.ru/poetry/






Рейтинг работы: 13
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 127
© 10.04.2017 Редакторская Страница
Свидетельство о публикации: izba-2017-1951455

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов











1