Михаил Крупин


Михаил Крупин


Михаил Крупин


ДВА СЛОВА О ПОЛКУ




«…Михаил Крупин – один из немногих, кто нашёл лучшие слова, чтоб рассказать о том, что случилось с нами в последние годы и в прошлый век. Горькие слова, но точные. Нет, плакать о погибели матушки-Руси пытались многие, только это почти никогда не становилось поэзией. А Крупин... один из редких случаев за последние годы, когда до мурашек стихи трогают».

Захар Прилепин


«Михаил Крупин – страстный, порывистый, всегда неожиданный и даже парадоксальный поэт. Вам предстоит прикоснуться будто впервые к диковинному, казалось бы, такому знакомому с малых лет и при этом совершенно ошеломляющему миру человека».
Алексей Витаков
(телеканал «Первый образовательный»)


«…В книге есть места, потрясающие осознанием и созревания смуты и ее преодоления именно в глубинах русского национального характера.
Но, пожалуй, самое сильное ощущение, которое остается после прочтения стихов и прозы Михаила Крупина – это ощущение обнаженности нервной системы и самой души человеческой перед всепроникающим ветром времени».

Алексей Шорохов
(«Российский писатель»)


Михаил Владимирович Крупин
(р. 1967 г.)
Писатель, драматург, режиссер
Лауреат Всероссийской литературной премии им. В. Шишкова (2006),
Международной литературной премии им. К. Нефедьева (2001)
финалист «Русского Букера» (1995), Григорьевской Поэтической Премии (Санкт-Петербург, 2015),
Проза, эссе и стихи публиковались в журналах «Юность», «Москва», «Наш современник», «Литературная учеба», «Воин России», в «Литературной газете», «Новой газете» Захара Прилепина, газете «Российский писатель» и других периодических изданиях.
Автор пяти книг прозы, вышедших в издательствах «АСТ» и «Вече».
Сценарист четырех игровых телефильмов, режиссер одного из них.


Написанная в соавторстве с Михаилом Задорновым пьеса "Святослав" в 2015 году поставлена в Независимом театре Ростова-на-Дону.

«Два слова о полку» – первый поэтический сборник поэта Михаила Крупина.




ОГЛАВЛЕНИЕ
  1. Наплывы
  2. Славянские распутья
  3. Рай зверей
  4. Победа ночи
  5. Эллада навсегда
  6. Монтаж по свету
  7. Эпиграммы

1.НАПЛЫВЫ
НА КОЛОКОЛЬНЕ

…Эта непоправимо-белая страница
Г. Адамович
Отселе, как на теле оробелом,
Пупырышком виднеется Парнас,
И оком окончательно незрелым
Мы и не примечаем, как от нас

Отскакивает воздух загорелый,
Хоть по заветам ждем еще внучат,
И наши ножки из непоправимо-белой
Страницы неба все еще торчат…


* * *

Где-то за год до смерти всем русским поэтам
Вдруг становится Пушкин особенно дорог.
Хоть, казалось бы, им
«не к лицу, не по летам»
На салазках носиться с искрящихся горок.
Хоть, казалось бы, Пушкин,
в новом веке простак, –
Смерти их и искусству их
враг.

Может, это иллюзия добрососедства,
Может, это всего лишь впадение в детство,
Может, это такой поминальный пирог
И… бессмертия, что ли, залог?



Пушкин

…И ничего не исправила,
Не помогла ничему Тихая смутная музыка,
Слышная только ему.
Георгий Иванов

Вольные русские лирики
От ледяного дождя
В теплые галльские заводи
Плыли, бесшумно частя
Книжицами будто ластами…
Выплыли в лучшие дни:
Мол, по Руси вашей шастают
Звери да бесы одни.

Только путями окольными,
В тысячах лье на восток,
Падал за окнами школьными
Пушкинский легкий снежок.

После мороз был и солнышко,
Речка блестела до слез…
Бесы упали на донышко,
Зверь нам царевну привез.

Ноченька звезд не убавила…
Видимо, что-то исправила
И помогала всему
Тихая смутная музыка,
Слышная только ему.



* * *
Вот и вошла забота
сквозь кружево теней.
И жизнь есть совесть. Что ты
ни напиши о ней…

А думалось – все просто:
мол, «рысью как-нибудь»,
приятельские звезды
покалывают путь.
И безмятежен Будда…

Но светел – Серафим.
А твой сынок как будто
тобою не любим.
Земля твоя продрогла
и тяжела, как яд.
И волны бьются блекло.
И звезды не горят.










* * *
М.К.

Ночь девятнадцатого века.
Лопатой неба снег прибит.
В колодец звездочка летит.
Есть ощущение ночлега…
И Пушкин спит. И Гоголь спит.

Спят храмы, лошади и страны –
Руками голыми бери.
И только перышко Татьяны
Морочит беса до зари.



* * *
В колодец звездочка летит,
Очнулся – сел на лавке Тит…
Как будто голос из-за моря
Знакомый, мать его етит.

Как будто говорит Москва,
Как будто вся родня жива,
Как будто русскую державу
Опять признала татарва!..

А голос рвется и поет,
На речке снег, по веткам лед,
Броня крепка и танки быстры,
– Восстань, урод! Служи, урод!..

Служи за сахар, за тепло,
Чтоб сердце не перемело,
Не выстудило воровато...
Но если брат пойдет на брата,
Стрелять купчишек мы не будем.
(А то и стрельнем, коль чего)

В колодец канула звезда,
Остыли в поле поезда…
И только голос поднебесный,
Победный, ватный, честный, местный…

Лишь на мгновение умолк:
Вползает под калитку волк.




АРХАНГЕЛ МИХАИЛ
(иконописная парсуна)

Выбиша аду глаза
И домы его разбиша,
Лечу, чуть слыша
женские голоса:
"Мишенька… Миша…"

Была у меня в рукаве синева,
Слепящая даже слепого,
То жены людские дышали едва –
Спасаясь, хватались за повод.

Их в драке помял Вельзевул как на грех,
А я и не вспомнил о гостьях.
Он белый мой щит расколол, как орех,
И руку рассек мне до кости.

И повод я бросил, и конь мой хрипел,
Обрушась в геенну, как полдень,
И дело свое совершил, как сумел,
Я, ангел-убийца господень.

Но жен моих темный огонь охватил,
А я начал мыслить лукаво…
И Петр меня к Господу не подпустил:
"Мол, где ж ты изгваздался так, Михаил,
И стал непонятен как Дьявол?

Была у тебя в рукаве синева,
Слепящая даже слепого,
А нынче шевелится что-то едва
Без памяти Божьего слова…"

Но другу штабному я всыпал в ладонь
Всех жен обожженных, ликуя.
И снова невреден мне адский огонь.
И думать опять не могу я.




2. СЛАВЯНСКИЕ РАСПУТЬЯ

БИТВА В БРЕДУ

Когда я болел недавно,
Мне заложило уши:
Кони бились в затоне,
Фыркали в дым кадил.
Жена сказала: не слушай,
А мать молчала бесславно.
И что им – иконы и кони,
И камыши на груди?

Что им иконы да кони?
Они говорят: «Это ветер.
Сиди, коротай с нами вечер.
Меды в этот год не пьют.
Уж месяц сразился с мглою,
Уж кони ржут за Сулою,
А если не ржут там кони,
Камни там вопиют».

Встал я, больной и вольный,
Мать обнял и супругу:
Простенького родства бы –
Нету его и всё.
Русские мы друг другу.
Всем нам за землю больно.
Пойдем, больные и бабы,
Солнце свое спасем.






СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Зима, нестрашная сначала,
До боли избу обняла,
И бабка Сима вдруг устала,
На лавку засветло легла.

Луна является без звука,
Беспамятна и молода.
Сияет на открытке внука,
Гоняет слоников стада,

И шлет лучищами своими –
Помолодеть – один совет…
Нет, видно, бабке Серафиме
И при луне покоя нет.

Чу!.. От коттеджей бьет петарда,
Опять как будто немец бьет…
Наверно, хватит дров до марта,
А там и пенсия придет…

Привыкла бабка жить рисково,
Муку всю давесь извела –
Пирог для внука городского
На Рождество в печи пекла…

Под елкой пулеметик ясный
Щитком пластмассовым блеснул –
И Серафиме безопасно,
И глаз один уже уснул…

И чудится: зима не эта,
Снега не холодом цветут…
и пахнет окончаньем света!
Да и начало где-то тут…

И на снегу слепом и сладком
Во фраках, пиджаках с резьбой,
Какой-то чуждою повадкой
Дрожат какие-то гурьбой.

И вот за твердью голубою
Над бабкою клубится бас:
«Враги твои – перед тобою,
И Березовский, и Чубайс… –

Все те, кто грабил или мучил,
Твой род швырнул в один провал,
Кто даже делывал покруче –
Сердцами внуков торговал…

Их покарал бы все едино,
Но, жено, ты мой суд укрась.
Как сарацинам Палестина,
Назначь же казнь».

Душа забилась, как пеленка
Под вольным ветром у ворот:
«Хоть я и штатская бабенка,
Пусть в руки автомат придет!

От первой очереди черной
Пусть захлебнется враг в крови,
Второй же – легкой, живодерной,
Им головы пооторви,

А третьей – как цепом над рожью –
Ты их последней лаской тронь,
Яви такую милость Божью,
И в вечный их воткни огонь

Как дров бессмертную охапку!..»
И Бог сказал: «Страшна же казнь
Тобою вымыслена, бабка.
Зарей геенна занялась!

И духом Божьим замирая,
Честь и тебе я воздаю.
И для тебя не будет рая,
А на вот – Родину твою».



* * *
Взгляните, воры подросли и рощи,
что посадили некогда отцы.
И мы, забыв
советы классиков быть проще,
Гуляя, смотрим только на дворцы.

Здесь жил тиран,
и думал он о всей земле.
Здесь – демократ,
он думал о своей семье...

А всё звенит травинка под ногой
от серебра истории родной.



ОДНА РОДИНА

Воинам Новороссии, и всем
русским людям земли украинской

Переулком драным,
Каблучком стуча –
Певень – раным рано.
Подпевает рана.
Вьется епанча…

Что, монах, примстился?
Что седлаешь смерть?
С миром распростился –
Не певец, а кметь.
Мне-то – не успеть.
Распевает птица
Под моей стрехой.
Только я глухой…
И монах примстился.

У днепровских вод
Берег неглубокий –
Проливные боги,
В зернышках народ –
В пленках золотых,
В совах, трясогузках,
Вышиванках русских,
Еломках простых…
«По усмишке с дыма –
Щастье всей земли»…

Вот к таким родимым
Вия привели.

Кровь узором ридным
В полынью Руси.
Жди, не голоси,
Счет веди убитым.

Курит у крылечка
Старый Бог побед.
Светит в доме печка.
В поле тьма, как свет.

В поле, близ креста,
Красная звезда
Что орел двуглавый.
Вот бы…
Ахнуть лавой!

Строго смотрит Спас.
Дай-ка, прикурю я.
Там за нас, за нас
В засеках воюют.





ПРОВОДЫ СИБИРЯКА

Отстранённые вороны
что-то цапали у пня,
да родная «соколёна»
провожала в ночь меня.

Покрестила на дорогу,
осветила путь слезой:
Вот тебе три века сроку,
душный тамбур, поезд злой…
И украдкой покрестила.

Грохочи же, вражья сила!
Содрогайся до кости!
Торопись, душа-Светило,
Землю сбоку обойти.
Живо ты, раз в темном поле
все загривки золоты –
Ты грохочешь словно поезд.
Поезд бьется, будто ты!

Уж от мыслящей осоки
гонят тень иголки волн.
Молодой, уралорогий,
восстает сибирский вол –
позевал и перевёл,
наклонил рогов сугробы,
будто скинул сто потов:
к похищению Европы
был не годен, стал готов.

Бесполезна оборона!
Против лома нету клона.
Гнись, миланская броня!..
Так родная соколёна
проводила в ночь меня.






РУСЬ СОВЕТСКАЯ
…А в ответ – всего лишь грусть.
Чем детей вскормила,
Чаровница, заводь, Русь,
Снова не открыла.

Только свет во все концы
Из ночных избенок.
Всюду мамки да отцы,
Зарева пеленок…

Только вышло светом все –
И Ильич, и Коба,
И нежнейший меч рассек
Путаницу злобы…

И себя тут не найдешь,
И искать не надо,
Если заливает дождь
Душу палисада.

Если времени и нет,
И его навалом.
Если враг потопчет цвет,
Так подкрасят алым.

Если ж враг уже не друг –
Ставит сеть в секрете,
Так его костлявых рук
Просто не заметят.
Даже если разорвут –
Соберет береза…
И Платонов на траву
Спрыгнет с паровоза…

Комиссар в бреду, в пыли,
Отбирал излишки,
И Тарковские росли –
Старцы и мальчишки.
И шестая часть Земли
Пела, подвитая,
В тридевятые кремли
Налегке влетая…






ВПЕРЕД, В ПРОШЛОЕ…

Времени стальную вагонетку
Разгоню в одно ночное поле…
Отломлю сиреневую ветку
Там с картуза деда… моего ли?

Только угадав родню мгновенно,
Сам открытый, как его страна,
Дед меня присадит на колено,
Скажет просто: «Скоро, брат, война!»

Молодой и гладкий беспримерно,
Глянет на мигающие кущи,
И мои качели дланью верной
Оттолкнет: мол, жди меня в грядущем!..

Только без него не будет дома,
Майского победного предместья!..
Вот и на качелях невесомых
Я лечу и жду, с грядущим вместе.




ВЕСНА В ГОД ПУШКИНСКОГО ЮБИЛЕЯ

Весна. И душами владеет
Земля. Аидом не грузи…
Весна – и Пушкин молодеет
В цвету календарей Руси.

С каким тяжелым умиленьем
Он смотрит в нашу кутерьму –
Мол, наконец-то стало лень им
Поэтов чтить, хвала уму…

– Да полно, барин! Снег наш тает!
И, хочешь, каждого спроси –
Картошкой Пушкин прорастает
В просторном погребе Руси.





АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

Туман над степью синей дымкой стлался,
Когда, неся под сердцем боль и грусть,
Князь с гриднями своими возвращался
Из Золотой Орды в Святую Русь.

Ему сулили золотые горы,
Чтоб сторожил Орду, как пес цепной,
Чтоб между княжеств сеял он раздоры,
Чтоб стал у хана правою рукой.

Но только видя, что посулы тщетны,
Ордынцы ночью темною тайком,
Дрожа перед мечом его победным,
Натерли ядом княжеский шелом.

…Князь ехал сквозь обугленные дали,
Уже не помня сколько дней подряд.
И струйки пота по вискам стекали,
И через поры в кровь сочился яд.

И сердце сжало болью зло и грубо,
Когда донская вспыхнула вода…
И понял князь, что теремов и срубов
Он не увидит больше никогда.

В душе слеза горючая вскипела,
Да жаль не уворованный свой путь,
А то, что ничего ж еще не сделал,
Чтобы монголов с родины стряхнуть.

Князь мутным взором луг окинул росный
И Дона ослепительную нить…
"Когда ж вы вместе соберетесь, россы?..
Когда же вы научитесь их бить?"

День кружевом раскинул плоскогорье,
Был князь, и полумертвый, одержим,
Ведь это расставание и горе
Всю жизнь неслись о стремя-стремя с ним.

"Где ж это поле в предрассветной синьке,
Где ханская навек иссякнет прыть?
И сколько ж надо в ряд сердец российских,
Чтоб смерч ордынских пик остановить?"

Он видел: там перед зарей разлита,
Как дым в глаза татар, сырая мгла…
И черная последняя обида
Его на это поле привела.

…Лишь песня куликов с излуки синей
Да неба необъятная казна…
Здесь начиналась матушка-Россия,
Здесь кончиться Монголия должна.

Здесь место для отчаянной заставы,
Ее не сможет обойти Орда –
Там помешают ей овраги справа,
А тут Непрядвы талая вода,
А там – в дубраве – быть лихой засаде…
И князь, превозмогая смертный жар,
Смог вымолвить, поверх столетий глядя,
Четыре слова: "Здесь… и бить… татар!"

Рассвет струился, беззаветно летний.
Трава качнулась, истиной свежа…
Исполнив перед Русью долг последний,
Летела к Богу русская душа.

И не пропали те четыре слова.
Сюда, священным гневом загорясь,
С дружиною могучей и суровой,
В свой век пришел другой великий князь.

Им нет пути обратно – Дон не Калка.
Их души – окольчуженный булат.
И кулики кричали им не жалко,
А радостно, как сотню лет назад.




* * *
Идут по-над хвойной сини,
Где воздух и густ, и сыр,
В венке васильковом – Россия
И маленький мальчик – Мир.

Сестра держит за руку брата,
А он ее, балуясь, бьет –
«Куда ты?! Невеста чья ты?!..»
И резво из лужицы пьет.

А суженый-ряженый
Кинул ли, канул ли?
Цвела и ушла слеза…
За елями и за туманами
Ей чудятся чьи-то глаза.

– Что же следите вы
Молча и пристально
И на свету, и в ночи?
Я выйду к нескучной пристани,
Где лестницей звезд лучи.

Плачет козленочек и спотыкается:
«Куда я так долго шел?
И долго еще мне брыкаться и маяться?»
– «Не знаю. Но там – хорошо».

«Ты – непонятная! Ты – злая!»
– «Чуть-чуть потерпи, бедняжка».
«Пусти! Ты – ведьма, ведьма, я знаю!» –
И бьет сестрицу
Копытцем в ляжку.

– «Потерпи,
Мы скоро придем домой.
Вон волки тебе грозят.
Ты вырастешь и поймешь, родной,
Что быть козленком нельзя».

Идут по-над хвойной сини –
При свете озер-секир –
В простой багрянице Россия
И маленький мальчик мир.

Раскинется небо
Над ними, желанными,
Лениво и тихо светая.
И Он, извиняясь за взгляд над туманами,
Ей шепотом скажет:
– Святая.



НОВГОРОДЕЦ

Сергею Дмитриеву,
поэту, издателю, путешественнику

Если очень долго ехать
по тверской большой дороге,
то торфяники и гибель
прямо в сердце заглянут…
Но когда на повороте
вдруг стрелой укажет веха
путь на Новгород Великий,
слаще, братцы, нет минут.

Потому что ветер с моря
и за сотни верст не гаснет
и к причалам прибивает
океанские ладьи…
И Садко, не зная горя,
окунается под праздник,
и Олеговы варяги
Русь отсюда повели!

А когда к словенам ехал,
чтобы просветить нас, диких,
грамотой и Богом новым
без Мефодия Кирилл,
был он только чьим-то эхом,
так как все святые книги,
резаные русским слогом,
с удивлением купил…

у купца-новогородца!

А затем и Ярославич
всыпал немцам, гикнул шведам…
Вот и с этих самых пор
русские щиты и книги
вкруг державного колодца
держат строй зимой и летом –
в вечности несут дозор.

И сегодня новгородцем
поразведаны все дали
на судах, аэропланах
(все исчислить не берусь).
Но щитами книг уставлен
струг сего землепроходца.
Мысли стрел и рифм арканы
кажут путь ему на Русь.

Как варяг взимал от Рима
золото и паволоки,
так и новый новгородец
в сердце всё впитал в пути –
мрамор нежных изваяний,
солнце в куполах высоких…
Видел, чем любой народец
жив у Господа в горсти.

Чтоб вместить в себя все это,
пусть яснее сердце бьется!
Щит наш – книга для потомка.
Книга – щит всея Руси.
Зреет зрение поэта.
Бьется сердце новгородца.
Тянет странника котомка.
Воз Вселенной колесит…



ПОЧВЕННИК

Первый ангел вострубил…
Откровение св. Иоанна Богослова

И снова я легок и счастлив, как бездарь,
и этот лужок от Камчатки до Бреста,
сглотнув парничок плохо сшитых широт,
смеется и просится мне под живот.

Я лягу: мне пальцы куснут белорусы,
мазнут по лодыжкам тунгусов укусы…
И дух мой, рванувшись на ост и на вест,
татарское сердце насадит на крест.

А как не завидовать маленьким мира?
Цветку – щекотнувшему с грядки Памира?
Несущей куда-то былинки мордве,
пусть не укусившей – пропавшей в траве?

Мой крест не поднять с этой легкой поляны.
Сыграют кузнечики мне, молдаваны…
Распадок высокий! Мой крест еще спит.
А ты и его проглоти – расщепи!

Но там, где асфальт возлагается рядом,
уж мне не возлечь – только шагу награда.
Отрыва потрава! Подвох для юнца!
К чему из травы восставать на Творца?

Не встану с возлюбленной этой поляны!
В лианах ее и жуки – великаны…
К чему этот мир расширять во весь дух? –

Сейчас вострубит за горами петух.




ИЗ АЛТАЙСКОЙ ТЕТРАДИ

1.
Алтай, на глупых не таи
Укор дождя и ветра ропот.
Пусть нас благословят твои
Непредсказуемые тропы,

Потоков ноголомный брод
И гор игольчатая нива,
И загорелый твой народ,
И расторопный, и ленивый.

Садясь у нашего костра,
Сыны твои, на тленье куцых
Углей махая до утра,
Над волжским говором смеются.

И жалуется конь навзрыд,
Пока хозяин прочитает
Нам лекцию про милый быт
И фауну родного края.

Про замыслы больших зверей,
Что нас, как видно, обходили,
Но может и про полтергейст,
И о паденьи Византии…

И виден древний строй ладей
На сказочном озерце-блюдце…
Здесь над невежеством людей
Цивилизованных смеются.

Здесь утром будит шорох ног
И запах над кострами пряный,
И простирает к солнцу йог
Ладони, только несмотря на

Пластичность тонкую костей
И медитаций откровенность,
Мне кажется, что солнце здесь
Теплее для аборигенов.

Здесь и огонь костровых сот,
Хоть бормочи над ним на польском,
Поленья кедра обовьет
Каким-то кружевом монгольским.

Алтай – название, как зов,
Как славный свист пастушьей плети.
Здесь нет тоски глубин веков,
Здесь – смех высот тысячелетий.

Веселье снежное, не тай
Под облаков сладчайшей ватой!
О, помоги простить, Алтай,
Равнине вкус солоноватый.

Чтоб все безумия страны
Разбились, как больные тени,
Об ускользающие сны
В час зябкой неги пробужденья…

Нас будит гомон родников
И шорох рыжиков растущих,
И увлажняющийся кров
Под хитрым малахитом кущи…


2.
Когда ночная тишина
Качнет палаточное ложе,
Придут герои Шукшина –
Костер невдалеке разложат.

И в зыбкий предрассветный час
Обсудят все твои задачи,
И радуясь, и горячась,
За дымом пляшущих чудачеств.

И постепенно перейдут
К проблемам большего масштаба:
К тому, чем плох для перса курд,
И к планам натовского штаба,

И в сонме разрешенных тем –
К суровым силам шаманизма,
И к несмешным уже совсем
Мечтам о царстве коммунизма.

Вздыхают, взоры закатив
К созвездьям мировых вопросов:
«Открыть бы кооператив
Океанических покосов…

Земные заросли грубей
Саргассов…» Но за час до света
Вдруг снова вспомнят о тебе,
Подкинут в дым еловых веток…

Ты спишь, а в предрассветный час
Вершат судьбы твоей удачи,
И радуясь и горячась,
Костры писательских чудачеств.




3. РАЙ ЗВЕРЕЙ

* * *

Нурислану Ибрагимову
(в крещении – Ивану),
рязанскому поэту и барду

В этой песенке Ивана –
Пересол насчет тоски.
Отчего же эта прана
Собрала души куски?

Покаянная сурдинка
Ловит горюшко мое,
Да есенинская кринка
Из-за мира льет питье.

Да в туманах огороды,
Да рязанский свет да цвет…
Жалоба царю природы,
Что веселья больше нет.

Заплутали в елках липки,
Да такой им посох дан –
Превращается, не пикнув,
В Еруслана Нурислан.

И аукает, хлопочет
Верный тенор снеговой.
Значит, кринка струйку точит.
Значит, кто-то есть живой…

Или, распоясав тропы,
Свет раскинулся, как Тит? –
По усам у парня в подпол
И трубу питье летит…







НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ВИСЕЛЬНИК

Стоит подо мною густая страна.
Звучит – осязаю и слышу –
Как в жизни, божественной смерти струна.
Я сам ее, что ли, колышу,
Не склонен к иному в высокой петле?

Но город ко мне подрастает:
Гол грянет, распустятся люстры во мгле –
И неба уже не бывает.
Но снова кружатся, как в чаше без дна,
Концерты, кресты, галереи…
Лишь мысль не дает мне покоя одна –
Что, может быть, можно быстрее.



* * *
Спи, Гамлет, – до обеда, без просыпа…
Ад подождет, посветит божья высь.
Спи, золотой. Не мир, а ты рассыпан,
И ангелы твои передрались.



* * *
Скучно кошке жить на свете,
Отравились тараканы,
И мышонок несмышленый
Удавился в мышеловке,
В блюдце скисло молоко…
Надоела кошка детям,
Шашками загрохотали,
И хозяйка, не погладив,
Убрала с клавиатуры,
И сама пошла царапать,
Мышку сонную, слепую
Нежной лапкой теребить.
Скучно кошке жить на свете…
И остались только кошке
Два магические глаза,
В них бессонных духов царства,
Мир чудес необычайных,
Что мерцает невзначай.





* * *

Вот яд, последний дар моей Изоры…
А. Пушкин, «Моцарт и Сальери»

Ты безумна, Изора…

Арс. Тарковский


С кем ты, безумная Изора,
всю ночь прошлялась без призора,
веселых моцартов травя,
мошонки пошляков ловя?..
О, замирание позора
при восхваленьях соловья!..

А если на зеленом корте
поутру дать тебе по морде –
кто за тебя сыграет сет?
Проводит в мраморный клозет?
Кто волен выкупаться в чёрте,
не посрамляя эполет?..
Не Пушкин, так поручик Фет.

А кто ж согреет, молодица? –
Глуха крещенская столица,
и ночью иней кружевной
корсет оледенит волной…
Отравленных проступят лица –
неуязвимой новизной
любви твоей
сквозь снег земной.




* * *
Опробуй мир, пока несмирен,
Врезайся кованым лучом.
Узнаешь так, что в этом мире
ты совершенно ни при чем.

Что мир и сам лучист и кован,
как довоенная кровать.
Большими снами заколдован
и негде больше колдовать…

Что даже ангел — в изголовье
не знает, где ему прилечь,
и архистратиги с любовью
собрата вывели на кровлю
и нимба пламя сбили с плеч.
Пустили по миру эфира,
и полетел, как молодой, —
пугнули маленькой, настырной
шестиконечною звездой.

И разбиваются о тверди,
лишь глянут вниз, лишь глянут вверх,
великих книг шальные дети –
и пароход, и человек…

Так прыгай в мир, пока несмирен!
Вторгайся ветреным лучом!..
По счастью в мировом эфире
ты совершенно ни при чем.



* * *
Как великое слово тускнеет без меньшего, Так луна в обессиленной сини –
Без звезд с утра.
Александр Данилович Меньшиков,
А как выглядела бы Россия,
Если бы Ты не смешил Петра?

Интересно, когда ты забыл окончательно
Сиволапое детство, овчинный тулуп?
Разносолы твои с обветшалой зайчатиной
Не подавали к царскому столу.

В дикий век еще не были быдлом мещане,
Терпеливо жующим любые куски,
И пришлось угоститься лихими лещами
И бежать от возмездия, кинув лотки.

Но карета Лефорта не проехала мимо,
Ты вскочил на запятки, и ямщик поднажал.
Так спаслась отечественная пантомима
И разговорный жанр.

Кавалькада друзей и министров старательно
Хохотала вослед за царевым баском.
Александр приворовывал так обаятельно,
Что поймать его – значит, прослыть дураком.

К черту всякие «благоволите покорнейше»,
И еще не снимая колпак и трико,
Если видишь, задумался царь над реформишкой,
Важно тут же шепнуть: «Это очень легко!»

Разоренье Москвы, испарение Китежа,
И пожар, и парад, и мораль, и метель…
Петр нахмурится: «Сань, а мужик это выдержит?»
«Очень даже легко, я ведь тоже оттель!»

И пошел сквозь приватные веси и села
Вихрь указов, морочащих прежний закон,
Гениальных, лукавых и просто веселых, -
«Это просто, мин херц! Это очень легко!»

Пусть не видно, что финские прячут чащобы,
Неизвестно, прибавят ли хлеба поля,
Только если не хочешь шуткарить до гроба,
Если хочешь иметь свой завод хрусталя,
Титул, шхуну, клинок, салютующий берег,
В общем, если ты хочешь пойти далеко
(Но не в плане тех мест, где скитается Беринг),
То всегда повторяй: «Это очень легко».

Как великое слово немеет без меньшего,
Так ли оды восторг не усилить
Без порчи пера?
Александр Данилович Меньшиков,
А как выглядела бы Россия,
Если бы Ты не смешил Петра?




ЗВЕРОНАРОД

Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа.
Евангелие от Иоанна, гл. 3, ст. 8

Я начинаю слышать голоса
Зверей замученных и убиенных,
Во френчах новеньких, послевоенных,
Которые не прошибет слеза.

Я начинаю слышать свой народ,
Который дышит там, где он захочет,
И о земном нисколько не хлопочет.
И мне не жаль сегодняшних сирот.

Не верю их поклонам и слезам,
Кубышкам с пересортицей валюты.
Тому, как здраво эти лилипуты
К душонкам примеряют Божий храм…

Мой прадед спит, перекрестивши рот,
Он на ночь запер все свои калитки:
Там, в поле, вновь какие-то… калики.
Да был ли день? И поле?
И Народ?

Откуда он приходит и куда
Уйдет – не ведаю, лишь вольный голос слышен.
И жизнью мир таинственной надышен…
И солнце в зале Страшного суда.





НЕПОНИМАНИЕ
Что за имя такое – дьявол?
Кто его дал и кому,
потянув по земле одеяло
с Ярославля на Кострому?

Что за имя такое – небо?
В нем и плоскость, и круговерть…
В этом небе ни слез, ни хлеба,
и гвоздем в нем забита смерть.

Что за имя такое – белка?
Ей и царь, и младенец рад.
И летит она, как побелка,
с неба к дьяволу и назад.

Что за имя такое – святость?
Это родины высший цвет.
Это право найти и спрятать
за иконами партбилет.

Что за имя такое – имя,
Чтобы жизнь поймать и убить?
Почему нужно быть двоими,
чтобы третьего заклеймить?

Что за окна у вас, ребята?
Что за двери, за имена?
Не вмещается в вас страна,
гаснут в лужах лучи заката.



* * *
Реальный Бог невзрачен и безбров,
С безвольной оглушительною плетью,
Легко минует листолёт столетий
И влажный свет разлюбленных миров…

А тем, кто, не спеша и не стеня,
Развел костер у стен земного рая,
Бросает ключ, как равных презирая:
«Входите, начинайте без меня».







3. ПОБЕДА НОЧИ


* * *
Недаром окончил я школу:
Хоть теменем слышу во сне.
Как слабо доходит твой голос
Сквозь сизую прорву ко мне…

Не знаю, на что мне работа,
Победа и высшая тишь,
Когда от луны до восхода
Со мною в цветах не стоишь.

Когда заколочена школа,
Нетоплена тысячу лет,
А небо – разъято и голо,
И птице неважен свой след.

Но шаль, ты же видишь, – живая,
И к зеркалу рвутся поля,
И горе легко прошивая,
Повалишься в свечку, моля…

Не знаю, на что мне свобода
И певчей заботы слова,
Когда с ненавистного года
Я мертвый, и ты не жива…

Ни речку не вижу, ни школу,
Хоть эхо маячит в ушах,
И что-то «внимает глаголу»…
Но это уже не душа.




* * *
Я помню, как раздался с неба звон –
Вошли мы с дедом в деревенский дом,
И бабушка раскинула объятья.
И не грозила смерть – невероятье
Вне рая русского в трезвоне золотом!

Когда еще не мог закинуть сети,
Не мог и мотоцикла завести,
Знал, что у мира в теплой я горсти,
И знал, что дед за этот мир в ответе.

Звенела школа на краю села –
Так бабушка любила и вела
Свой школьный мир, как церковь, в шуме
мира…
Вон классов тех высоких огоньки.
Вот нежная душа моей реки.
И рыбаки, котов своих кумиры…

И все заливы, яблони и тропы
Сменило время, воры и вранье.
И в церкви той живет артель с Майкопа,
А я из дома вывез и ружье.

Дед, умирая в городе недобром,
Взял за руку меня и потянул,
И на окно бессветное взглянул, –
Углами смерть и мне вошла под ребра.

И стали горячи мы, как в печи,
Не зная, что на воздухе творится,
Что натоптали в комнате врачи –
Не пряча лица…

Но в этот миг раздался с неба звон.
Вошли мы с дедом в деревенский дом,
И бабушка объятия раскрыла,
И рая русского отточенная сила
Нас вырвала из мертвенных времен.




В БЕДЕ

Земля моя! Я не могу умом…
Хоть в сталинскую черствую парчу!
– Не исчезай так страшно за холмом, –
Тебе, неисчезающей, кричу.

Жена! Блаженна темная река,
Она погон качает и колчан…
Не тереби оковы ночника,
Дай вспомнить имена однополчан.

Вот пленный ангел спустится с горы,
Я белых звезд его не оболгу.
Повремени с порядком мировым –
Дай мне сказать два слова о полку.




ЗА СТАРИКОВ!

Шли они и Нижний освещали,
Нет их – снова это город-ад.
Что бы здесь народу не вещали,
Все пойдет кругами, наугад.

Потому что нет такого звука,
Нет такого поля впереди,
Что без них запело бы в груди,
Чтобы гарью не взошла разлука,
Потому что нет такого звука
Даже в церкви, чтобы остерег,
Чтобы хоть один из нас – соседей,
Внуков их, учеников, медведей…
Хоть один не выждал верный срок
И не разорвал врага их с хрустом,
Род его не выжег в городах…

И не откопал в слепых скирдах
Девичий ларец со счастьем русским.
















4. ЭЛЛАДА НАВСЕГДА


* * *
Мирмидонцы – «муравьиный народ», воинственное племя,
которым правил по преданию Ахилл, враждебное персам.
(Афинская энциклопедия)


Все ушли. Я остался один.
За окном только ночь захолустья.
Дом 17 и 21
образуют великое устье
для желающих впасть в этот мир
и для тех, кто впадет, не желая.
Мир… Не то чтобы он притомил
копьеносцев царя Менелая,
и не то чтобы это тщета —
чья-то Троя, венеды, Елена…

просто нас гонит в путь нищета
парусов и грядущего тлена.

В дальнем устье сверкает Москва –
чьи-то струги, тиары и мерсы…
Это утро. И нет божества.
Есть лишь мы — мирмидонцы. И персы.


ДОЧЬ ПОСЕЙДОНА

На яхту с неба прилетела,
И лепетала: вот полет!..
Верь – солнце засмеяло тело,
Как моря мягкий переплет.
Не мог прочесть я сквозь обложку
От света золотых излук,
Листал… Одну, вторую ножку
Переворачивал, ни букв,
Ни мук не зная… И заплакал
И успокоился, и вне
Души нашел прямое благо:
На верной мертвенной волне
Душа, как знание, привстанет,
Глядит и видит – корабли,
Морей неспешное латанье,
Да это странное летанье
Над зыбкой бусинкой Земли…



* * *
Львы дышат.
Воды цепенеют,
И Боги, как при Александре,
прославят только одного…
Так разорви
в себе гиену, зайца, обезьяну,
и все это в одном звенящем кадре.
Неважно, что у каждого внутри.

Львы дышат.
Рядом черная осока
ласкает гадов
годы и века,
И львята в пасть их прыгают до срока,
и смраден запах каждого цветка.

А далеко на севере в Париже,
быть может, в белом венчике из свастик,
орлят и львят, раздавленных в пыли,
Великий Земноводный выше, ниже
скользит – с форматным панцирем на пасти;
хвостом ударит – блеют короли.

…И хвост забыт в осыпавшемся храме,
и видится смешным в его карьере
лесов и рек немыслимый узор…
Но помнит он, что где-то за горами
львы бегают, рычат, играют, верят,
и перед солнцем не склоняют взор.

И мы запомним – если всюду пропасть,
и замирает птиц высокий лепет,
и снова змеи подняты на щит…
Пока львы дышат, солнце бьется в небе,
и мир поэтов и богов не слопать.
Пока львы дышат, сердце в нас стучит.



5. МОНТАЖ ПО СВЕТУ


* * *

Жизнь и смерть летят по свету –
Никого на свете нету,
Только яблони в цвету…
Остальное населенье
Не имеет отношенья
Ни к Яриле, ни к Христу.

Всех людей с земли убрать бы,
Отменить суды и свадьбы,
Сесть и выпить в честь Земли!
Человеку выдать тело,
Чтоб душа чудила, пела…
Только нету человека,
Всюду змеи, муравьи…

Жизнь и смерть летят по свету –
Никого под ними нету,
Или просто на лету
Не рассмотришь человечка?
Только белочка, овечка,
Только яблони в цвету…








* * *
Я нашел себе могилу
Не от пули, не от сабли.
Это нежно и бескровно,
Так мне люди говорят.
Наконец-то очень тихо,
очень тихо и незримо…
Подо мной лежит могильник,
В нем страны полураспад.

В нем земли, воды и неба
Обрывается дыханье,
Рассыпается на смерти
Каждый атом, каждый шаг…
Излучение сквозь камни,
Как при Гришке-самозванце,
Раздвигает мирозданью –
Все в чем теплится душа.

Не сияет и не меркнет
Излучение сквозь камни.
И поклоны бьют века мне,
К небу тянутся верстой…
И стою я на могиле,
Ничего не понимаю,
И вокруг меня сцепили
Серафимы пеший строй…

Вы сцепите, серафимы,
Наши мысли, наши лица!
До погоста проводите
Наши сказки, наши сны…
Боже правый, как непросто
даже связно помолиться!..
Неужели неделима
Только глотка сатаны?

Обрисовывает ливень
Ветви, плечи, шестикрылья…
И взлетает небо ночью…
Только с некоторых пор
Воздух леса обессилен,
И подобно многоточью,
Вдруг подергивает гнилью
Даже тихий разговор…

На такой большой могиле
Ничего уже не надо.
И осенняя прохлада
Занимает города…
И дожди полураспада…
И цари полураспада…
И кричит, что все как надо,
С неба мертвая звезда.









ЧТЕНИЕ НА ДАЧЕ

Бессонница… Сверчок… Тугой ранет…
Я список убиенных не осилил
За эти двадцать покаянных лет.
Но заново слежу – куда мы плыли?
Изъеденный теплом сугроб газет…

Что ни успех, то перегрев ружья,
И жены цепенеют от бессилья,
Но чувствуют: когда бы не Россия,
Что вам марксизм один, партейные мужья?

…Поленья в топке – как в меду – в огне,
С мороза зарядил я печку грубо,
И двинулись куда-то стены сруба,
Как тяжкие плоты по Колыме…

Как снежные ракетные стволы,
Как сталинские крепежи и годы,
Когда плюют на деньги и свободы,
А к вечеру сдвигают все столы…

С метели в избу ввалится отец,
И керосинка в нимбах двух колец
Трепещет словно мальчик из Уржума…

Мы знаем, что сверчок не любит шума,
Но без хозяев тоже не жилец.

И Сталин и столы – все движется любовью.
Поет зерно… И вот стакан куском прикрыт,
И Мандельштам, витийствуя, навзрыд,
У мертвеца стрекочет в изголовье.




ПРОИСХОЖДЕНИЕ НАЦИИ

От описки, оговорки,
Оттого что летописец
От дощечки взгляд свой поднял
И на чаек посмотрел…
Возникают вдруг народы,
Низвергаясь друг на друга,
Оттого что словоплотник
Вспомнил детский свой удел.
Вспомнил скалы ободритов,
Вспомнил след веселый лисий,
Крик выхлестывает – Sister!..
Вместо нежного «сестра»,
А беда его все глуше.
Молока глоток, не больше…

– Это badmilk здесь такое,
Что домой давно пора…

И уже не славит Бога,
Только отмеряет время
Колокол, а потому я
Скрябаю попроще: clock.
Им здесь море по колени,
Не вино – вода живая,
Напиваются как swine,
Это звери, видит Бог.

Что ты им не накорябай,
Побурчат и недотянут,
Только дивно улыбнутся
И мгновенно слепят lips:
Спал, мол, сволочь, с каждой бабой,
Нас побив в одной лишь battle.
Ты ведь можешь не проснуться –
Скажем, cat тебя загрыз.

Летом здесь собачий cold.
Чтоб под ветром не застынуть,
Попросил слугу отрезать
От материи лоскут…
Он рачителен, хоть молод,
Сиганул на камни с тына,
И теперь здесь слово «резать»
Означает просто «cut».

Ветер будет просто weather,
Просто скверная погода,
И ладеечек варяжских
Не пригонит по косе…
Wall булыжного замеса
Шевелит морскую water
И шепчу я: «Вот досада…»
И слуга вздыхает: «Sad…»

Я надеялся влюбиться.
Есть вдова одна, да, widow,
Отдалась и не зарделась…
Только так тоска взяла,
Что любовь у нас не спелась,
И пишу теперь с обиды
Покороче это слово,
Да и все вообще слова.

И в каком был грех колене,
Что колено кланом стало?!
И дела, легки и хлёстки,
По морю погнали прочь?..
И теперь в соленой пене
Все валяюсь у причала…
Посадить хотел березки,
А они воткнули birch!

Вот пишу я – и народы
Образуются из звуков,
Воздвигаются из спеси,
И срываются в дыру…
Эти северные воды
Погребут гортанобесье…

Но… Аз есмь! Iam! И снова
Выпал snow на mushroom!

Треснет чахлая дощечка
Посреди живого слова,
И кому какое дело
Что расколется народ?
У апостолов веселых
Больше моря для улова,
И у Ноя нет сомнений
Флот построить или плот.











* * *
Все и ярко и убого,
точно спичек коробок.
Мы давно забыли Бога.
Ну, скажи – какой он, Бог?

Все и весело и грустно.
Разомкни свои уста,
Обо всем скажи мне устно,
Я давно читать устал.

Нынче нам за ум не платят.
Чем на эту карусель,
я залезу на полати:
дураку и там Брюссель.




АКТРИСА

Оле Воробьевой

Перед лицом луксорской жрицы
Тяжелый коршун – стадикам –
кружИт… Она преобразится!..
Друг друга хлещут по щекам
игра и жизнь.

И как понять
война у них или «зарница»?
Кого здесь пристрелить, обнять?!
Манишки, жесты, платья, лица… –
Всё пена! Экшн твою мать!..

Но восстает над миром жрица
и начинает изъяснять
нам Божий промысел и нас,
и наше маленькое дело,
и чем живут душа и тело,
и для чего слеза из глаз…

В ее обожествленной гриве
лучи иного бытия.
Под линзой боги справедливей.
И над лихтвагеном в крапиве
сияют звездные края.






* * *
Зайди в музей,
Когда заходит солнце,
И экспонаты все перебери
Рукой своей –
Мечом рука очнется,
И горница очнется изнутри.

Дощатых стен текучие волокна
Взломают алебастра полынью.
Прочь бросишься – тебя настигнут окна,
И духи дня перевернут ладью…

Заплачут чайки,
Жаворонок скажет,
Кого он так боялся и любил…
Слепой нагайке был порядок важен,
Да Бог наутро версты расклубил…

…Да вспыхнет саблею рука,
И сам ты вспыхнешь –
Перед Олегом княжич Игорёк,
Весь вскинутый судьбою на убийство,
Всей правдой раскаленный – солнца клок!

Хоть плачь, твоим весельем боги водят
И крови, точно вечности, хотят…

Заходит солнце –
И в музей заходит,
В небытие лучами колотя!
Где юное смешливое величье?!
Где золотая и льняная знать?!..

Кому легко под волхвованье птичье
Себя живого в смерти вспоминать?..







ЯЗЫЧЕСКИЙ ЗАКАТ

Когда в восторгах соловьиной свиты
Собор опустит наземь солнце с плеч,
И берега молчок – единый слиток,
Который мне в груди не уберечь,

В такие вечера Даждь-бога жальче,
Чем тех, кому уже не угодить
И сквозь Луну просвечивает мальчик,
Которого она должна родить.





ЖАЛОБА БОГОМАЗА

Никите Михалкову

Вхожий в царские палаты,
Я брожу, ночей не сплю…
Есть прошение для брата,
Я о нем не говорю.

Поновляю все иконы,
Молчаливо до поры.
Под рубахою посконной
Есть прошенье для сестры.

Сам в царя влюблен я с детства,
Как миланская броня…
Но трепещет возле сердца
И прошенье для меня.

Попрошу я виновато
(В этом жизнь моя и сыть)
От сестры меня и брата
Ненасытных защитить.





* * *
Уехать или умереть?
Вот в чем вопрос.
Оставшаяся жизни треть
пошла в разнос.

И под откос
мои кибитки из дальних стран –
в Великий Тихий и безликий
океан.

Твердил в безверии урок
святых отцов.
Не слышал музыку как Блок,
пил как Рубцов.

Всея культуры образцы
отлил в свой штамп.
Боялся труса и грязцы
как Мандельштам.

Тянул я гениев за пейсы,
просил – «Распни!..»
Был так же мал и так же мерзок
как они.

Кто больше Бродского LM-а
тут искурил?
И даже смрадного Голема
не сотворил?

Хоть Гоголем в бесовском стане
повызнал мзду,
а где струна звенит в тумане
не найду…

И сквозь актерские телеги,
котурнов пыль,
не видел в датском королевстве –
где свет? где гниль?

Увита в хипстерские стяги
святая месть,
наперебой орут бродяги
про то, что здесь

моя душа мне изменила
с дураком, –
Ждет душу смрадная «могила-
точка-ком».
В ней можно сотни лет стареть
под каждый тост…

Уехать или умереть
Вот в чем вопрос.




* * *
Я – мост, и здесь я обрываюсь.
И дальше ни опор, ни мыслей
Проектировщика. Повисли
слепые звезды над водой.
А может быть, они святые,
но в этом я не разбираюсь.
Они горят или остыли,
я старый или молодой?

Но если доски дотянулись
до этой золотой стремнины,
то непонятно где ходящим
всем плотникам я говорю:
река полощется как море,
и волны словно ваши спины,
и чудо веет на просторе,
и князь Гвидон летит к царю…





* * *
Так тихо ты вошла ко мне,
что знал я – это не во сне,
и нам уже не защититься
от океана бытия,
и потому душа моя
сейчас пришла ко мне проститься.

Была согласна на увоз
уже без лишних слов и слез,
но знала – тают сны с востока.
…Какой-то старый минивэн
развеял свет, святых колен
твоих касаясь ненароком.

…А утром, шатко разодет,
по самой гладкой из планет
лечу себе в своем автомобиле.
Вокруг такая пустота,
что можно с чистого листа
жизнь начинать, как будто всех убили.





* * *
Я навсегда уже буду такой.
Буду любить то, что Богу не надо,
синее небо над синей рекой,
синей от краски того комбината…

Я навсегда уже буду глухим
к этим распевам под куполом полым –
церковью деда был ОСАВИАХИМ,
храмом отца – ДОСААФ с баскетболом.

Мир меня ловит гламурной полой,
да западло его плащ перекроен.
Лучше я буду навеки с землей.
Лучше я буду навеки спокоен.









АМЕРИКАНСКИЙ ПОЭТ

Мой друг – поэт американский,
Как это ни уродливо звучит.
Он душу как поклажу волочит
Сквозь пепелище смыслов кафкианских.

Его смешат Есенин и Рубцов,
Шутя, зовет зимою наше лето,
И даже чистый ритм святых «Столбцов»
коверкает по типу roman letter

Конечно, и его легко уесть,
«Погода» он читает как «порода»,
и парню в жизни не коснуться здесь
и тени смысла, края ледохода…

И все же паренек не лыком шит –
он, несмотря на вид свой канительный,
поэт, и на губах его дрожит
нездешней жизни поцелуй смертельный.

Но я привык к такому дураку,
и братство чувствую к нему как к Трампу,
хоть он гундосит каждую строку
будто республиканскую программу,

хоть слишком быстро книги он листает,
и тени ледостава не постиг,
я понимаю, что он правильно читает,
когда он вместо слова «стих» читает «стикс».






* * *
Кто вам сказал, что там не снятся сны?
Когда покров земного чувства снят, когда от боли
ни цели, ни причины не важны…
И мы по счастью, в страхе, поневоле,
в тех снах встречаемся — живые ль, мертвецы?
Нам не сказали. Вот несут цветы,
и жизни дар, и близости секунды…
И на часах небесных нет числа
раз уж навеки нас любовь спасла…

Но входит явь, бетонно беспробудна.



* * *
Река никогда не бывает темна,
Вся смотрится в небо, как под пистолетом,
И лучик последний вбирает до дна…
Ей хватит и ночи, чтоб быть ее светом.

И если убиты сады и дома,
Дожди и сирени и детские песни,
Все помнит река и, лишая ума,
Опять обовьет нас эдемом отвесным.

И я понимаю, теченье – одно,
И то, что любимо, мертво быть не может.
…И зло нелюбви, под ногой, за спиной,
Меня, а не речку мою подытожит.

Но этот фантом из гармошки и мглы!..
Дар, что обратно был вырван со зреньем!..
Лишь он удостоится чести иглы,
Ничем не обязанной порванным звеньям.



* * *

Когда улечу из аорты,
я в жизни пойду напрямик –
пойду повидаю всех мертвых,
сил хватит, взгляну на живых.

Как будто по летнему саду
покойной и вьюжной зимой
пройду, перелезу ограду,
тропу распушу целиной…

Увижу на каждом крылечке
засыпанный веник в снегу,
но в избах затоплены печки,
и я отогреться смогу.

Мне бабка накрошит салата,
и дед мне блинов напечет,
и встретит жена как солдата,
с которым повсюду – почет.

Когда же по божьему знаку
покойной летящей зимой
пройду и под яблоней лягу,
все той же моей неземной?







* * *
Свобода – женщина моя,
Пусть не жена и не семья,
Она всегда от Бога.
И тьма и свет над головой,
Миры – и мертвый и живой,
И нега и подмога.

Свобода любит, не трубя,
А понимая как себя.
Как сердцу не ответить?..
Взаимных чувств высотный хор
Объемлет нас с недавних пор
В лохмотьях и соцветьях.

Пою любимую свою,
Обороняю как семью.
Но далека дорога…
И если изменяю ей,
Находит и среди морей,
И у подножия царей,
Наказывает строго.





ЭПИГРАММЫ


* * *
Владимиру Хотиненко

Снял «Мусульманина», «Попа»…
Но шепчет русская равнина:
Чтоб к кино-премиям тропа
Не заросла, сними «Раввина».


* * *
Хоть у актера Маковецкого
Лицо товарища советского,
Но явно держит Маковецкий
В кармане шишь антисоветский.


* * *
Отважно борется Зюганов
За медиков и ветеранов,
За счастье взрослых и детей
Встает он грудью без затей!
Так борется – не пивши чаю!..
Уж мир ученый изучает,
Вокруг него сдвигая лбы, —
Как это делать без борьбы???





Сергей Безруков

Как многогранен!.. Резко, жестко
Порой меняет имидж свой.
Семь лет в обнимку был с березкой,
И вот сегодня он — с сосной.


Киноакадемия Никиты Михалкова

Кому ж из рук его не в радость
Принять святое ремесло?
Да в головах – ЕГЭ, эстрада,
Скетчкомы, шоу… Намело
Пошлятины такие дюны,
Что чудится одно и то ж:
Чтоб воспитать актеров юных,
Всех молодых пора под нож.



* * *
Андрюша Звягинцев мастеровит:
Приятный мрак… Чиновничье засилье…
Воз недоговоренностей висит.
Того гляди – прихлопнет всю Россию.








Андрею Звягинцеву

Какая благость… Творческий покой…
Так и в сортире развернется сага!
Какой мазок!.. Жаль в этой «мастерской»
Россия — туалетная бумага.



Михаил Ефремов

Все, все в нем вызывает восхищенье!
И трогает до слез, смешит до колик!
Но все же глубже перевоплощенье,
Когда герой — запойный алкоголик.



М. Ефремов
С народом он! Сам переход его
В плеяду звезд как будто не замечен им.
Растет, растет артиста мастерство!
Практически синхронно с ростом печени.



* * *
Всегда взыскателен Митта –
То свет не тот, то тьма не та.
И не дают снимать Митте
Опять ни эти, и ни те.



Вадиму Абдрашитову

Всему здесь сказано такое «Нет!»,
Что, видимо, придется жить без веры…
Но фильмография твоя – парад планет
Без гравитации и атмосферы.



Александр Сокуров

Слыть гением — в привычках Александра.
Да не всесилен имидж иноверца,
И пострашнее, чем расфокус кадра,
Расфокус мысли и расфокус сердца.







Рейтинг работы: 44
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 316
© 05.04.2017 Редакторская Страница
Свидетельство о публикации: izba-2017-1947479

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов


Валерий Белов       07.04.2017   11:39:40
Отзыв:   положительный
Творчество автора заслуживает самое пристальное внимание. В реданонс.









1