Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ВО ИМЯ ОТЦА И СЫНА


Во имя отца и сына
Пролог
***
Спотыкаясь пыльными, стоптанными сапожищами о камни и засохшие навозные кучи, он спешил с докладом к хозяину.
- Кондрат Андроныч, не соглашаютси. Я уж с нимя и так и эндак. Ни в какую!
- А ты их плётками, плётками стягай, Филиппка! Ишь ты узкоглазы морды, я их заставлю землицу то продать! На кой ляд им столько земли то, голодранцам? Ух, басурманское отродье! – скосился помещик Мартынов на сбившихся в кучу неподалёку от своих юрт измученных людей.
Хозяин жизни сидел в тени берёзок за покрытым белоснежной скатертью круглым столом, пил чай из пузатого самовара, да изредка недовольно покрякивал. Полный чернобородый большеносый мужчина в картузе, зипуне, да хромовых сапогах в нетерпении ожидал развязки событий.
В это время управляющий с помощниками кинулся исполнять приказание. Со всех сторон на головы башкир – кочевников стали ложиться плети. Плач женщин, визг ребятишек разнёсся по всей округе на многие вёрсты.
Уж пятый день пошёл, как держали их без пищи и воды, угрожали, запугивали и били, но гордый народ не соглашался продать свои земли за бесценок.
Наконец, от становища отделилась огромная фигура.
- Хватит! Хватит, я сказал! С барином говорить буду!
Это встал в полный рост глава племени Юнус. Его тот час подхватили барские холую и связанного потащили на разговор к хозяину.
- За что бьёшь, собака?! – сверкнул Юнус своими чёрными раскосыми глазами на Мартынова.
- Я ж тебе толкую, - стал обволакивать вкрадчивый голос - отдашь землицу за рубь, отпущу.
- Твоя цена, барин, плохая цена. За рубь и коня не купишь. Где скот пасти будем? Мой народ с голоду подохнет!
- А ты коней продай, да избы поставь…
- Мы народ вольный, кочевой! Поле, да ветер вот наш дом!
- Ну, гляди, гляди…
И истязания продолжились с новой силой. На седьмые сутки башкиры всё же сдались…

***
Тянутся вереницы телег по Россее – матушке, тянутся, как тонкие ниточки рек по иссохшим руслам земли – кормилицы. Пешие, конные, немытые и усталые, с нехитрыми пожитками, оставившие то, чего не было, едут люди в края дальние…..
Уж двадцать лет минуло с тех пор, как отменил царь – батюшка крепостничество. Голодный, обездоленный, нищий люд, помыкавшись на вольнице, пустился на поиски своего «сытого» счастья на Восток…
Одному Богу известно, сколько боли и слёз видела эта дорога лютая, сколько крестов покосившихся выросло вдоль обочины.
Ехал в таком обозе и маленький казачок пяти лет отроду, с именем, данным ему попом Прокопием, Константин.
Помнил Костик, как собирались они в путь всей своею деревнею.
- Куды ж отправляемся то, – причитала мать, - ребятишек орава, погубим же!
- Цыц, раскудахталась курица, - грозил ей отец, кряжистый светлобородый голубоглазый мужичок, который, не смотря на несдержанный нрав, оставался для домочадцев своих добряком каких поискать - вон уж Дорофеевы уехали и землицу купили, и избу сладили. Не одне ж сподобились, всем миром. Брат, ежели что, подмогнёт. Не пропадём!
Так и потянулись денёчки длинные в бесконечном скрипе несмазанных колёс, криках мужиков, да баб, рёве ребятишек малых….
Один лишь Костик не тужил. Правда, два раза уши отмораживал, да кашлял смерть как шибко. Вёсна то в Россее, сами знаете, какие – день припечёт, а день и снег вперемешку с дождичком, да ветер сквозанёт так, что и с ног вон.
Больше всего любил малец помогать отцу, управляться с лошадью, уж больно она была норовиста. А мамка держала его на привязи:
- Костяяяя, ты куды побёг пострел, зашибёт тебя энта зараза!
- Не зашибёт! - кричал ей Костик. - Я её крепко держу хая – моряйскую!!!!
Мальчонка, хоть и мал был, а понимал мать. Трясётся она над ним, потому как схоронили они в дороге дальней сестрёнку младшую Нюсю. Да и не они одни…
Вон третьего дня загрызли волки голодные, ребёнка у матери. Так она и сидела теперь в телеге сама не своя, выла, причитала, да каялась. Мужики тогда само собою побегали, из ружий в лес постреляли, да толку от этого. Дитя то уже не вернёшь. А бабу ту люди жалели, одну бросать и не думали. Ведь горе такое не каждая вынесет.
Не осталось девок в семье у Костика, а парней было хоть отбавляй.
Павел – старший, ему уж 17 минуло. В Вятской губернии окончил реальное мужское училище. Умный он вырос и очень степенный, во всём отцу помощником – и уток настрелять, и дров наколоть, и со скотиной управиться.
Иван тожно был ничего себе грамотей, осилил три класса школы церковной.
А вот Егорша выучиться не успел, да и учился он через пень колоду.
- Не способный ты к наукам, Егорий, – говаривал ему было отец. – Ну, ничё, жизня она тебя быстро всему научит.
Почитай две недели прошло со дня Пасхи, как въехал крестьянский «табор» в Уфимскую губернию, в предгорьях Урала, к новому месту своего жительства. Там, из письма Петра Дорофеева, продавал землю по 20 рублей за десятину помещик Мартынов всем желающим. Желающих оказалось много, только вот рубликов у всех по-разному. Кому Бог помог, скопили на батрацких работах, да хозяйстве невеликом кто на одну, кто на две, а кто и на более десятин.
Отец у Костика был мужиком сноровистым, работы не боялся ни какой – и избу поставить, и сена накосить, и плуг поправить. Одним словом на все руки мастер. Как говорят корнем в свой род пошёл. А род его почитай с Ивана Третьего тянется. Разбойничали в то лихое время казачки на Вятчине, беглых много было из Московии. Вот и решил их Иван царь на службу свою поставить, чтоб озорство такое прекратить. Кто не согласный был, за Дон отправился, а согласные остались и службу свою исправно несли.
Из таких служивых и происходила семья Казаковцевых, Костина семья.Улыбнувшись яркому утреннему солнышку, он потёр глаза и немедля ни минуточки, подскочив с мягкой пуховой перины, побежал, путаясь в длинной сорочке, по большому богато обставленному дому к комнате своей дорогой матери, которая была сегодня именинницей.
- Маменька! Маменька! – кричал звонко темноволосый малыш Георгий, продолжая перебирать босыми ножками по каменному полу. – Маменька! – наконец, остановился он у заветной двери. – С днём ангела, маменька!- резко распахнул мальчик двустворчатую и, отчего-то, замер на месте.
Покои его родительницы были совершенно пусты, и вещи внутри находились в полном беспорядке. Всюду валялись матушкины надушенные платья, меха, корсеты, разорванные книги, цветы, булавки и банты, а мятая постель добавляла ещё большей неприглядности увиденному…
- Маменька – отшатнулся перепуганный ребёнок. – Где ты?
И тот час к нему подскочили пожилой слуга и молоденькая немка – гувернантка. Они стали уводить ребёнка прочь.
- Пойдёмтес, барин голубчик, пойдёмтес - говорил старик Пантелей ласково – Не надо вам на энто глядеть.
Но парень и не думал уходить. Он, вырвавшись из цепких объятий слуги, уже бежал по дому в поисках маман. Мелькали всюду какие-то незнакомые лица, пьяные и безобразные. Распущенные кавалеры и дамы, не ведающие стыда, веселясь, показывали на него своими потными пальцами. В хозяйской гостиной, прямо на полу, расположились цыгане. Они ели, пили, пели, спали и бодрствовали, не обращая ни на кого внимания…
- Георгий Кондратьич, постойте! – услышал малец позади и не оборачиваясь, пустился на второй этаж к комнате отца.
Из-за двери родителя раздавался раскатистый храп.
- Она непременно там! – сказал пострел и вошёл внутрь.
Мартынов старший валялся пьяный на полу в рубахе, с пятнами крови, а на его постели сидел кудрявый, черноглазый испуганный цыганёнок.
- А где моя мама? – спросил его Жора.
Но незнакомец ему ничего не ответил, а только стал нервно и часто икать.
Георгий почувствовал, как уводит его Пантелей, и гувернантка делает ему очередное внушение:
- Вы забылись, молодой человек?! – шипела она с акцентом – В комнаты родителей вход нельзя!
Да плевать он хотел на это.
- Где моя маменька? – повторил в который раз юный барин.
- Уехалас – переглянувшись с гувернанткой, сказал растерянный слуга, и, опустив глаза в пол, добавил – Навсегда уехалас…

Глава 1

Неумолимо бежит время, быстро отстукивает оно часы и минуты жизни людской, не оставляя в покое ни старого, ни молодого. И вот уже Костик подрос и вытянулся до плеч отца своего. Светленький, голубоглазый отрок был радостью Тимофея, его опорой и помощником во всём.
Сегодня, как всегда по воскресеньям, он с родителем приехал в волостной центр Иглино на ярмарку, место сбора люда торгового. А после заглянул туда, где душа его от волнения замирала, и сердце готово было вырваться из груди…
- Будешь чё брать то? Будешь чё брать то, говорю?!
Очнулся, наконец, парень от сильного толчка в бок.
- Чё онемел то? Не будешь ничё брать, тагды иди отсель! – говорила ему толстая баба в тулупе и шали, возвышающаяся за мальчиком в очереди.
Была эта лавка торговая каменной, добротной, с железной крышею, да колокольчиком на двери. Прилавок, не как у других, облезлый, да грязный, а чистый, широкий, гладкий, из тёмного дерева. Внутри товара всякого тьма тьмущая, и полки гнулись от изобилия того.
Но Костя ничего вокруг себя не замечал, да и не за этим он сюда пожаловал…
- Сейчас, сейчас – засуетился отрок. – Мне мешок муки и соли пуд.
Бойкая румяная девчонка, хихикнув, стала проворно обслуживать его.
«Ну что я в ней нашёл, – подумал про себя мальчик, наблюдая за бойкой лавочницей - ни красоты такой, чтобы ах, ни фигуры. Лицо круглое, широкое, веснушки по всему носу, косички смешные, а как увижу её столбенею, как вкопанный. Ну, хыть бы повадки как у Лизки Емельяновой, так нет, и энтим не вышла. Голос звонкий, командный, на месте как волчок крутится! Да, уж… »
И всё-таки, что–то определённо, как магнитом, тянуло его к ней.
Костя робко взял сдачу и вышел на улицу. Там сына в санях уже поджидал отец. Мороз инеем подёрнул его усы и бороду.
- Пошевеливайся, Константин, нам ишо засветло домой поспеть надоть.
Но засветло домой они не успели. Буран, столбом поднимая снежные кучи, преграждал путь ездовым. Лошадь то и дело проваливалась в наст, норовя перевернуть поклажу.
- Чёртова скотина, давай, давай, пошла!!!! – кричал на неё Тимофей, с трудом вытягивая поводья.
Костик ёжился от колкого ветра, поворачиваясь к нему спиной, но даже овечий полушубок не спасал его. Морозы в этом году были особенно крепкими, однако, несравнимыми с теми, что пришлось испытать мальцу в первый год приезда сюда. Не успев выстроить дома до снежных мух, жили переселенцы в землянках, спали, не раздеваясь, на ледяном полу и вновь умирали целыми семьями от хворей.
Костя услышал лай деревенских собак.
- Ну, всё, почитай прибыли наконец-то – сказал он и вздохнул.
Преодолев ещё с версту, сани наконец-то остановились у высоких ворот. Отец спрыгнул в снег и принялся колотить в двери.
На стук их выбежала встречать мать, растрепанная, в одной сорочке и шали сверху.
- Ну, что ж так долго то?! – заворчала она.
- Подишь то не на паровозе ехали – буркнул в ответ супруге Тимофей. – Чего хороводишься, иди парня грей, да харч ставь.
Костик смёл веником снег с валенок, отряхнул шапку, зашёл в избу. Дома было чисто и натоплено, в углу, под иконами горела лампадка, на вышитых оконных занавесках играли тени от зажженной свечи, на длинном столе, прикрытые рушником млели пироги. Мать давно поджидала их. После сытного ужина парнишка полез на печь спать. Но сон всё не шёл. Он снова видел румяное веснушчатое лицо, такое дорогое его сердцу.
- Ну что ты будешь делать. Опять она, - подумал про себя Костя – Мотя, милая Мотя…

***

На холмах разлеглась деревенька Кушаки, небольшая, в несколько неровных улиц, охваченная полями со всех сторон, ельником, да речушкой Лобовкой снизу. Утопающий теперь в снегу крестьянский рай жил своей спокойной, размеренной жизнью.
Они шли гуськом по тропе меж огородов, оставляя позади себя вереницу глубоких следов.
- Мы когды придём, ты шапку то с ушей сыми – говорил озабоченно Тимофей своему сыну Ивану. - Да поклонися пониже, всё ж таки уважил нас соседушка.
Высокий парень, лицом весь в мать, чернявый, кареглазый, тонкогубый, слушая отца внимательно, тащил с собою заплечный мешок.
- Авдот то он мужик сурьёзный, дельный – не унимался с нравоучениями родитель. - А коль не отказал, делай всё как велит. Хозяева! – постучал в чужие ворота отец, вошёл во двор и поклонился - Мир вашему дому!
- Ааа, Тимоха! – приветствовал его Авдот Емельянов, поправляя сбрую кобылы, уже запряжённой в сани – Ну шта привёл своего чертяку? Славный паря!- засмеялся он в бороду и похлопал Ивана по плечу – Хорошой с него рабочий получится!
- Не сидится сынам нашенским дома – посетовал Тимофей. - Всё убечь норовят. Павел в городе, и энтот туды ж сподобился….
- Да, ладно, ты, ладно! – стал успокаивать друга Авдот. – Сам знашь, детки, что птенцы желторотые. Чуть подросли и ну из гнезда. А за свово охламона не беспокойсь! Расторгуюсь на рынке в столице губернской и к брату яво отвезу. Ну, уж и ты меня здеся уважь. Состругай, как уговорено, гробик для тяти. Очень он теперя на красоту то падкой - прослезился Авдот. - Говорит, мол, в миру убогонько жительствовал, так хоть там в лепоте полежать хочу.
- Царский гробик я яму слажу. Дажно не сумневайся.
- Тять, а зачем деду Елисею гроб то? Он ведь бодрый и не помер ишо? – спросил удивлённый Иван.
- Эх, Ваня, ты, Ваня! Много ты понимашь? – с упрёком произнёс Тимофей – Человек завсегда об энтом думать должон. Приготавливаться заранее, а не когды сам знашь кто на горе свистнит. Призовёт, к примеру, Елисея господь, а он яму: « Вот он я. Пожалста. Завсегда рад». А не то шта там не хочу, не могу!
Авдот согласно кивая головой, стал выводить кобылу на улицу, где его уже поджидали в санях ещё двое селян, направляющихся вместе с ним в путь. Тут выскочило из избы семейство Емельяновых, а на Иване повисла подошедшая проводить его мать. Авдот, отвесив низкий поклон домочадцам, неспешно вместе с попутчиком уселся верхом на товар, и обоз, звеня бубенцами, тронулся. Бабы, подвывая ещё долго бежали следом, а Тимофей, с тяжёлым сердцем посмотрев на удаляющийся силуэт второго сына, отправился домой столярничать.

***
Весна в этом году не заставила себя ждать. С первыми капелями потекли по холмам ленточки воды, напитали влагой и без того плодородную землю. Заблагоухала кормилица молодыми травами, задышала, призывая селян прикоснуться к себе. И потянулись крестьянские телеги в поля, и закипела повсюду работа.
- Большая ты фигура, Егорша, а дура – ворчал отец в очередной раз на конопатого увальня, взад вперёд бегая по двору.
- Тять, прости, задумалси я – оправдывался перед родителем Егорий.
Он шмыгнул своим курносым носом и почесал рыжий взъерошенный затылок.
- Туды ж тебя через коромысло! Задумалси он – продолжил кричать Тимофей на сына, что есть мочи - Да чем тебе там думать то?! Ты пошто соседскую землю рожью засеял, вместо нашенской, дурья твоя башка?!
- Дык, я ж не знал…
- У Егорки на всё отговорки. Не дал боженька ума, считай, калека.
После отъезда в город Ивана и Павла, старшим в доме среди сынов остался Егор. Высокий он вымахал, здоровый, а ума, что у птички - невелички, как отец про него сказывал. Пошли Егория за водой, он ведро в колодце утопит, заставь костёр разжечь, он себя самого подпалит, удочку дай, сломает, гвозди погнёт, а уж топор и ружьё Тимофей ему и подавно не доверял. Вот и слагали о рассеянности, да глупости сего отрока в деревне легенды. Как он сук под собой подпилил, когда за дровами в березняк за горою ходил, как кроликов зачем то выпустил, а потом собрать ушастых не мог. И кто теперь в здешних лесах прыгал, то ли зайцы, то ли Егоршины подопечные людям было не ведомо…
- Ну, что ты всё на него ругашься то, Тимоша? – как всегда заступалась мать за своё дитятко – Разве ж в уме дело то? Да для мужику и не энто вовсе главное.
- То, что у него главное, я хорошо вижу! – поморщился отец – Как он энтим главным семейство своё кормить сподобится? – Тимофей поразмыслил - Собирайся, Коська, работёнку братца твово переделывать.
Они ехали, молча, на место преступления Егория, предварительно загрузив на телегу мешок с зерном.
- Ну и как я один с энтим олухом остануся, когды и ты надумашь в город убечь? – вдруг спросил отец младшего сына.
- Я, тять, тебя не брошу. Я с тобой проживать завсегда буду – сказал Костик искренне. – Да и чего мне там делать, в городе то?
- Вот энто ладно! Да хыть бы уж! – вздохнул облегчённо Тимофей и засвистел в хорошем расположении духа, подгоняя пятнистую кобылёнку.
А потом они сеяли рожь широко, размашисто. Землица им досталась черна, жирна, плодородна. Такая, о которой мечтал каждый хозяин, но не каждый такую имел.
- Кормилица - матушка, взрасти хлебушек налитой, тяжёлый, упругой, - наговаривал отец, бросая горсти семян в пашню – на радость нам трудолюбцам пахарям…

***
В красной рубахе атласной и хромовых сапогах, он гонял в загоне по кругу гнедого статного скакуна.
- Хорош! Хорош! – хохотал Мартынов старший как труба, не считая нужным сдерживаться - Тыщу рубликов за него отвалил, господа! Цельный состояньице! – хвастал хозяин перед многочисленными гостями, созванными по случаю нового приобретения – Красавец! А, каков! – ударял он плетью о земь, и конь бежал всё быстрее, демонстрируя всем собравшимся каждую мышцу своего крепкого лошадиного тела..
- О, шарман! – восторженно кричали разодетые дамы, обдувая себя веерами.
- Славный жеребчик – говаривали, завидуя, бородатые купцы.
- Да, уж. Удивил, так удивил, Кондрат Андроныч! – улыбался в усы племянник аж самого генерала - губернатора.
- Мы с ним ишо всех за пояс заткнём! – не унимаясь, орать самодур – Попомните меня ещё! Филиппка, второго веди!
Подростка Георгия тошнило от неуёмного бахвальства родителя и он, решил отойти в сторону.
С тех самых пор, как исчезла из дома его мать, прошло несколько лет. Но чувство одиночества не покидало юного барина. Он бесконечно мучился мыслями о случившемся, страдал и терпел ежедневные оскорбления отца своего, дикого нравом, отчего сам, порою, становился несносен и груб.
Жорж уже собирался окончательно покинуть это сборище неприятных особ, как вдруг заметил вновь прибывших гостей. Он подошёл к ним ближе.
- А это моя Матрёна – представил купец Колесников свою дочь, зеленоглазую, рыжеволосую девочку.
- Мотя – совершенно не стесняясь, открыто протянуло подростку руку юное создание в летнем платьице в пол. – Матрёна Матвевна – добавила и засмеялась.
И столько в ней было тепла и простоты, какой-то земной, понятной, глубинной, вскормленной молоком матери, взращенной животворящей природой.
- Георгий – отчего-то высокомерным поклоном ответил ей отрок.
- Какие у вас лошадки красивые – улыбнулась девочка приветливо.
- Ничего особенного! Красивее видали!
- А разве могут быть ещё краше? – подняла она свою бровь.
- Могут. Хотите поглядеть?
- Хочу.
- Тогда пошли.
И Георгий, взяв Матрёну за руку, повёл её в большую, каменную конюшню.
Внутри пахло сеном, овсом, навозом и конским волосом. В широких загонах стояли породистые жеребцы, кобылы и молодняк. Парень водил гостью из отсека в отсек и знакомил с каждой особью в отдельности.
- Ну, а это – уже заканчивал свой показ подросток – мой любимец.
И ребята вместе, смеясь, стали гладить гриву серого жеребёнка, который только недавно научился стоять на своих неокрепших ножках.
- Ветерок у меня чемпионом будет!- подкладывал ему сена Жорка - А там его легендарный папаша – повёл он Мотю в последний отсек и, открыв его, опешил не менее гостьи.
- Ты? – спросил Георгий брезгливо – Ты ж сбежал?
На подстилке из сена, забившись в угол, сидел оборванный смуглый парень, цыганской наружности, ноги которого были закованы в цепи. Сердце девочки сжалось от сострадания.
- Отчего он здесь? – спросила она.
- А это новая забава моего отца – ответил, багровея от злости, Жорка и достал хлыст - На, цыганское отродье! – вдруг хлестнул он несчастного наотмашь – На, получай!
Но Мотя закрыла собой беззащитного.
- Хватит! – выкрикнула – Опомнись! Он и так нелюдем обиженный! И ты такой же?!
Георгий в отчаянии бросил хлыст и устремился прочь.
- Да кто она такая?!– несли его ноги неведомо куда – Да как она смеет?! – возмущался парень, вытирая слёзы – Да пропадите вы все пропадом!

***
Костя заглядывал внутрь и удивлялся тому, как там всё устроено. Полосатые, большие и маленькие они перебирали лапками, ползали друг по другу, почёсывали свои хоботки, сбрасывая принесённую с цветов пыльцу, и постоянно жужжали, жужжали, жужжали…
- Ну, что, сынок, видал? Как оно?- спрашивал отец.
- Ага! Ни чё себе!- отвечал ему восхищённый Костик.
- Оне навродь людишков тама, своим обшиством проживают – вкрадчиво говорил Тимофей. – Со своим, можно сказать, правлением. Вона матка улия, царица ихняя,- показал отец на самую большую пчелу в семействе - а вон и трутни с работягами. Всё как в роду человеческом. Так-то вот…
С тех пор как переселенцы обустроились на новом месте, Тимофей, единственный в деревне, попробовал себя в неизведанном деле. И это дело стало приносить ему не малый доход, с которого планировал смышлёный крестьянин землицы ещё прикупить, сына младшего выучить, да старшим зараз помогать.
- Ну, что пойдём картоплю пекчи? - сказал он и отправился в сторону разведённого неподалёку костерка, у которого уже сидело несколько чумазых, деревенских подростков.
- А я те толкую, змей здеся тьма тьмуща! - говорил косматый подранок Савка своему другу Кольке – А где змеи тама и лешаки. Энто оне людёв то имя пугают.
- Нету здеся никаких лешаков. Мы с тятей сколь разов на охоту хаживали, ни одного ишо не видали! – возразил Савелию подошедший к друзьям Костик.
- Ага! Как же, нету! Я самолично его встрентил! И Миха со мною был! Мих, скажи! – толкнул косматый локтём, примостившегося рядом с ним парнишку.
- Угу – поддакнул тот.
- Только не в лесу энто было, а на поляне, - продолжил Савка - возле Соколиной балки. Стоит такой страшнющий! Песню тянет, скачет как юродивый, да рукою в круг ударят! Ох, и напужались мы тогды!
Тимофей, услышавший беседу друзей-спорщиков, улыбнулся.
- Дык, энто не наш лешак то был, а башкирской. Народа, что здеся до нас проживал – вставил тут он – Ихнии лешаки на вроде знахарей нашенских, вместе с людями живут.
- Ууу. Я б к такому не в жисть не пошёл! – сказал, как отрезал, Савелий – Съест тебя и не подавится.
- Ты костлявый! – хлопнул по плечу рассказчика Миха – И не вумный!
- Кто?! Я не вумный?! – возмутился тот - Да я поумней всех вас тут буду! Я да вон Коська! Мы одне тута грамоте обучены! – показал Савка кулак обидчику – Не то шта ты…
Мишка сощурил глаз и стал дуть ноздри, приготовившись напасть на всезнайку.
- Э, э, грамотеи! Ишо драки тута мне вашей не хватало! – остудил пыл сорванцов отец – Лучше вона за картоплей доглядайте, а то сгорит.
Он палочкой пошерудил угли и выкатил из костра шипящую картофелину.
- Ну, кто первый?
- Я! Я! – закричали все враз.
- А первым будет Николка, как самый что ни наесть спокойный про меж вас.
Худенький, скромный Николай заулыбался.
Тимофей посмотрел на недовольные лица обделённых.
- Но, но, не вешать носы! - поспешил успокоить он остальных – Вота и вторая на подходе ужо шкварчит.
Они долго ещё так сидели, ели и разговаривали. О том, как гроза посекла берёзу вчера, о весёлом «Петрушке» на ярмарке, об охоте и о рыбалке, о добре и зле, о боге, царе и о вере…

***
Он любил мечтать не менее любого другого отрока его возраста. Грезил о путешествиях и писательстве. Знал большое количество языков. Его привлекало всё новое, неизведанное. Ещё в младенчестве, открыв в себе страсть к наукам, много читал, увлекался историей и медициной, философией и картографией. Предпочитал стихи и цитировал их наизусть.
- Георгий Кондратьич, к вам сынок Колесниковых пожаловалис – сообщил вошедший в господские покои слуга.
Жорж закрыл книгу и посмотрел на вечно пресмыкающегося дворового.
- Проводи его в библиотеку, голубчик – снисходительно сказал юный барин, совсем ещё детским голосом. – Я скоро туда подойду.
Он отложил в сторону томик новелл и, поднявшись с дивана, приблизился к оконному проёму, за которым слышались многочисленные голоса.
На зелёной лужайке перед домом, как всегда, толкаясь и тесня друг друга, собрались люди. Крестьяне и мелкие лавочники, мастеровые и ремесленники, все жаждали встречи с Мартыновым старшим.
- А ну пошли отседа! Чего заявилися?! – орал на просителей одноглазый Филиппка – Хозяина щас нет!
- Родненький, как нам жить то теперя?! – бросилась к нему со слезами несчастная баба – Ведь единого кормильца на каторгу упекут! – взмолилась она, упав на колени – А Кондрат Андроныч повременить обещался!
- Пошла прочь! – брезгливо оттолкнул её приказчик и ударил кожаной плёткой – Пущай твой кормилец должок отдаёт!
- Так не чем – продолжила ползать по земле, рыдая, убитая горем. – Ребятишек у нас пяток…
У Георгия сжалось сердце, и готово было разорваться от возмущения. «Да как он смеет!»
- А ну, ступай сюда! - крикнул парень приказчику из окна.
Тот, обернувшись на зов, немедленно устремился к молодому хозяину, и уже через минуту стоял перед ним. Средних лет, бородатый отцовский угодник.
- Ты за что её ударил, сволочь! – взревел Жорка отчаянно – Кем ты себя возомнил?! – отвесил он наглецу оплеуху.
- Георгий Кондратьич, с нимя иначе нельзя – стал юлить хвостом одноглазый. – Это ж никакого капиталу не напасёшься. Да и папаша ваш гнать их в три шеи велел…
- Это я тебя прогоню, пёс! – не унимался Георгий – Это ты у меня капиталу не напасёшься, по миру пойдёшь! – продолжил он орать на приказчика и вновь приложил его по лицу.
- Бей его курву! – вдруг услышал Жорж у себя за спиной пьяный голос отца – Наподдай сучьему выродку!!!
Георгий обернулся. Мартынов старший подошёл ближе и ухватил слугу за ухо.
- Слюнтяй! – рявкнул он на сына – Бить надо, чтоб до самых потрахов, до крови поганой!!! – трубил он на весь дом, продолжая таскать скулящего холопа – Да, Филиппка?! Деньжат то много у меня своровал?!
- Какие деньжата, батюшка кормилиц? – взмолился приказчик – Верой и правдой всю жисть вам служу…
Хозяин опустил свою руку.
- Пошёл вон! – рявкнул он грубо и, доковыляв до дивана, повалился на него – Да голодранцев смотри там гони! А не уйдут, передай, собак на них не пожалею! - захрапел Мартынов старший.
Филиппка тотчас исчез. А Георгий только теперь заметил в дверях своего гостя, о котором совсем позабыл.
- А ты чего здесь? – сказал он недовольно упитанному чернявому барчуку, его ровеснику – Я велел тебе в библиотеке дожидаться – буркнул Жорка.
- Так я тут услыхал – ответил гость невпопад и восхищённо посмотрел на спящего. – Какой у тебя папаша всёж-таки! Силища!
Георгий глянул на родителя тоже. Потное, одутловатое, жадное до денег, не ведающее ни жалости, ни сострадания животное. Яркий представитель всесильных мира сего.
Как же ему хотелось его сейчас убить...
Жорка сплюнул и отошёл в сторону.

***
Ссоры в починке крестьянском бывали не редки. Почитай каждый день. То соседи меж собою скарб не поделят, то бабы, какого мужика, а то и муж супружницу свою вожжами угостит. Эка невидаль! Но такое здесь случилось впервые…
На крики сбежалась вся деревня, и теперь двор Казаковцевых и улица напротив дома напоминали Костику растревоженный кем-то улей с пчёлами.
- Ты говори, говори, да не заговаривайси, поскудник! – орал Тимофей что есть мочи – С Павлом он собралси, железну дорогу строить! Да до Павла тебе как до второго пришествия! Кто Тоньку обрюхатил, сказывай курва!!!
Над головой Егорши просвистели возжи. Тётка Евдокия, мать беременной, вцепившись в его рыжие волосы, висела на нём и истошно выла. Дядька Захар таскал за косу бедную Тоньку.
- Ишь ты, железнодорожник хренов, сбежать удумал! – кричал отец – А жениться на нёй я буду? Опозорил на всю деревню, кобелина!!!
Вокруг развернулась настоящая баталия. Каждая баба норовила побольнее ударить Егория, так, что он чуть успевал изворачиваться, бородатые мужики откровенно ржали, ребятишки с гиканьем и визгом бегали рядом.
- Ладно, ладно я согласный! Чего уж теперя? – сдался наконец-то обессиленный охальник.
Страсти постепенно стали утихать. Свадьбу решили сыграть не мешкав.
В тот же день Егория женили. Всей деревней, радостно, весело, пьяно. Длинные столы с пёстрыми скатертями уставлены были деревенскими яствами. Бабы в нарядных кофтах, сарафанах, да платках, ещё недавно почивавшие тумаками Егоршу, теперь, целовали его в румяны щёки, желая счастья с молодой. Мужики в косоворотках и сапогах начищенных то и дело жениху подмигивали, да пили с ним горькую.
Костика, как прочих мальцов, из-за стола не прогнали. Теперь он считался вполне себе взрослым и сидел довольный между отцом своим и братом Павлом, приехавшим в родительский дом накануне ночью.
- Как поживаешь, Костя? - спросил его старший брат, когда весь честной народ пустился в пляс.
- Живём помаленьку – взглянул подросток на статного русоволосого улыбчивого парня, с ямочкой на щеке. - В прошлое воскресенье с тятей на ярмарку ездили. Мёд весь как с куста ушёл.
- Да, медок то у отца славный! Помню, как однажды, я ему на пасеке помогал, как покусали меня там шибко, да как тикал я вперёд своих штанов, спасаясь от полосатых разбойников бегством.
Костик засмеялся, представив это, а Павел о чём-то задумавшись, спросил:
- Ты знаешь, какая у нас стройка затевается?
- Слыхал! Мы «Губернские ведомости» с тятей читали.
- Скоро вы с ним не на телеге, а на паровозе на ярмарку ездить будете.
- Да ну!
- Вот тебе и да ну. Паровоз то хочешь поглядеть?
- Хочу.
- Приезжай ко мне в город осенью после покрова, я тебе и паровоз, и депо, и как рельсы кладут покажу. И к Ивану в железнодорожные мастерские заглянем…
- Да меня тятя не отпустит.
- Ничего, я с ним сам потолкую.
Но ехать Костику далеко не пришлось.
Уже весной грандиозная стройка, стройка века, как её тогда называли, сама приблизилась к их деревеньке Кушаки. Тысячи рабочих, гружёных телег с лошадьми, невиданные машины двигались по направлению Уральских гор, оставляя позади сотни вёрст железнодорожного полотна. Там и тут слышались взрывы, скрежет, удары железа о камень. В то время Костя часто бывал у Павла. Он никогда раньше не видел как ведутся строительные работы и от волнения у него дух захватывало. Рабочие, по большей части наёмные крестьяне, в любую погоду, денно и ночно, вручную – кайлом и лопатой долбили грунт, возводили насыпь, укладывали рельсы и шпалы. Жили здесь же под открытым небом или в наспех состряпанных землянках и бараках. Многие гибли. Как говорил Павел от натуги или и ещё от каких болезней.
Павел работал у самого Тихомирова, опытного инженера - путейца. Тихомиров заприметил смышленого земляка ещё в Уфе и взял его к себе в помощники. Павел вместе с партией проводил разведку рельефа местности, решая, где гору взорвать, где мост поставить, а где и реку пододвинуть. В общем, недаром отец гордился своим старшим сыном.
Солнце склонилось к обедне, когда Костя подъехал к поселению рабочих. Мать послала передать еды брату – хлеб, молоко, мёд и пироги. Но Павла на месте не оказалось, и парнишка, привязав кобылу к дереву, не спеша пошёл искать его.
Он не сразу заметил на себе прикованные взгляды людей.
- Доброго здоровьичка, Михал Григорьевич - обратился Костик к местному управляющему, чернобородому мужику – А вы Павлуху мово не видали?
- Здоров, Костантин – вдруг замялся здоровенный детина. - Ты энто, ехай домой. Не будет сёдня Пал Тимофеича.
- Как так не будет, с экспедиции не воротился чё ля?
- Домой привезут твово брата. Взорвалси он. Насмерть взорвалси.

1897 год
***
Много воды утекло с тех пор, как схоронили они Павла, и лишь пробегающие мимо железнодорожные составы напоминали о нём его близким каждый день. Мать после смерти сына крепко сдала. Отец тоже иссох, но старался держаться бодро. Егорше Тимофей поставил дом, рядом со своим, и он с семьёй теперь жил отдельно. Тонька оказалась шибко плодовитой и была на сносях уже пятым.
Из Уфы им писал Иван, что работает, что общается с интересными людьми, которые «…не только о своём животе пекутся, но и о нелёгкой доле всех трудящихся…».
А хозяйство их подросло. Отец даже взял себе в помощь двух деревенский пьяниц – Ерёму Строгого и Афанасия Перепёлкина, и справно платил им.
- Сопьётесь ведь, собаки, ну хыть бы деток пожалели! - наговаривал Тимофей друзьям собутыльникам.
Каждое воскресенье Костик вместе с отцом ездил на ярмарку в волость, когда на паровозе, а когда и своим ходом. И каждый раз он заходил в лавку к ней, к Моте…
Они оба выросли. Он возмужал, вытянулся высок, расправился плечами. Чётко очерченные скулы и квадратный подбородок уже покрывала мужская щетина, а светлый волос на голове, да кайма длиннющих ресниц вокруг голубых глаз, ничуть не портили его, а наоборот придавали всему облику юноши некой трогательности и ранимости.
Матрёну тоже было не узнать. Из неказистой девочки подростка она превратилась в очаровательную барышню, налилась как спелое яблочко и хороша была теперь необычайно, а однажды даже заговорила с ним:
- Ну что ты всё смотришь? – улыбнулась зеленоглазая, взглянув на смущённого парня - Влюбился чё ль? Так сватов засылай….
Если бы он только смел надеяться…
- А можно, Мотя? – спросил Костя робко, сам не веря в то, что говорит.
- Эх ты, тёма - потёма! – засмеялась Матрёна, отбросив назад свою длинную рыжую косу.
И мысль о сватах перестала покидать Константина. Но Тимофей и слышать ничего не желал.
- Ты мне за Мотьку Колесникову дажно не заикайси! – отрезал он - Нашёл невесту! Ты знашь, кто её папаша? Да он с самим Мартыновым дружбу водить. Мы для них, что воши. Ну чем тебе Настасья Дорофеева не пара? И умница, и красавица. И с отцом ёйным мы в согласии завсегда проживали. А Лизка Емельянова, уж ссохлась вся по тебе….
- Тять, да не нужны они мне.
- Ты, Константин, мне энту дудку брось, заладил. Нет. Вот тебе мой отцовый сказ.
Прошёл месяц с тех пор, как Костя видел в последний раз Матрёну. Улучив момент, когда отец пошёл покупать снасти для рыбалки, он вновь заглянул в лавку. Там было пусто и темно. Мотя стояла у окна, но парень не узнал её. Вся в чёрном, она была похожа на маленького, растерянного воробышка, только что выпавшего из гнезда.
- Что случилось? – вырвалось у Константина.
- А, это ты? - грустно посмотрела на воздыхателя девушка – Здравствуй – приложила Матрёна платочек к своим глазам. - Отец помер, сердце – нахмурилась Мотя. - Это всё водка проклятущая, будь она не ладна. Уж сколько я ему говаривала, не пей, тятя, не пей. Так ведь ему никто не указ. Хоть и хапуга он был страшенный, а всё ж таки любил меня, ягодкой называл – всхлипнула девушка горько. - Мамки то давно у нас нету, тоже померла, чахотка. Вот теперь всем мой сводный братец Прошка заправлять будет. А ему всё одно – вздохнула Матрёна. - Спихнуть побыстрея сестру с глаз долой из родительского дома дружку свому закадычному Жорке, да денег с него поболе содрать.
Внутри у Кости всё перевернулось и, не ожидая от себя подобного, он произнёс.
- Моть, пойдём за меня, я ведь тебя с малолетства люблю. Ты же знаешь...
Девушка посмотрела на парня пристально.
- Любишь? – подумала она - Да разве ж братец меня за тебя отдаст?
«Не отдаст, нипочём не отдаст» - клокотало в груди у Кости.
Он вдруг шагнул к Матрёне и взял её за руку.
- Моть, давай убежим, сегодня, в двенадцать, я тебя ждать буду у ключа на заимке. Придёшь?
Девушка помолчала немного, а потом тихо спросила:
- А без приданного меня возьмёшь?
- Возьму! Конечно, возьму! – сам не свой от счастья выкрикнул Костя.
- Тогда приду. Обязательно приду. Жди…

***
В лунном свете, на окраине Иглино, он, то сидел на поваленной берёзе, то ходил взад вперёд, прислушиваясь к каждому шороху и звуку. В пустых дворах лаяли собаки, в домах гасли последние огни. «Где же она?» - думал про себя Константин. «Не помешает ли кто его счастью?» - тревожился парень.
И вдруг вдалеке он увидел её. В простеньком сарафанчике и платочке, Матрёна бежала к нему с узелочком в руках.
- Мотя! – выкрикнул Костя и устремился на встречу.
Они остановились напротив друг друга.
- А вот и я – произнесла смущённая девушка и опустила глаза.
И парень немедленно схватил её на руки.
- Пришла! Пришла! Ягодка моя! Как же я тебя ждал! -стал кружить любимую он.
А Матрёна смеялась, запрокинув голову.
- Всю жизнь любить тебя буду! – не унимался Константин - До последнего вздоха! Слышишь?
- Слышу - отвечала она.
- И не отдам никому!
Костя поставил девушку на ноги, страстно поцеловал, а после взглянул любимой в глаза.
- Теперь ты моя навсегда…
- Навсегда – повторила, словно эхо Матрёна.

***

Эту ночь они провели в заброшенном амбаре. В лунном свете, пробивающемся сквозь древесные щели, лёжа на сене, обнявшись, Мотя рассказывала ему про свою жизнь. Как мамку схоронили, как в их дом пришла мачеха со своим сынком, и как она чуть не сгноила девочку, потому что та застала её с полюбовником. Как отец, царствие ему небесное, несмотря ни на что, любил и баловал свою Мотюшку, и даже возил однажды в театр в Уфу…
А потом девушка спала у Кости на груди, такая маленькая, беззащитная и он гладил её рыжие локоны….
Светало. Подул прохладный ветерок, зашелестел в нескошенной траве, пробежал волною по ниве. Где-то далеко в деревне прокричали первые петухи…
- Мотя, вставай, нам в церкву пора - ласково стал будить любимую Константин. – Нас батюшка Семион обвенчать обещался.
Белокаменная, с позолотой на куполах, встретила их запахом ладана, елея и воска. Лики святых, как многочисленные свидетели и гости сего бракосочетания, строго и блаженно взирали на них со всех сторон.
Матрёна глянула на Костю растерянно.
- Ничего не бойся, я с тобою – сказал он ей так уверенно, что Мотя, забывши обо всём, доверилась своему самому преданному и единственному другу на свете.
- Я люблю тебя – произнёс Константин тихо и посмотрел в полные слёз глаза невесты.
А далее было венчание, которое, впрочем, закончилось быстро, поскольку батюшка, не сдержанный в своих греховных желаниях, то и дело поглядывал на поллитра, поставленные для него женихом в сторонке.
- Благословляю вас, дети мои!- окрестил напоследок отче молодых одной рукой, держа в другой булькающее подношение – Живите в мире и согласии...
И вот они уже ехали верхом домой к Косте, и парень прижимал Матрёну к себе, как самое дорогое сокровище во вселенной. Казалось, природа благоволит влюблённым тоже. Хмурое ещё с утра небо вдруг просветлело. Лес распахнул для них свои объятья, пропуская новобрачных по усыпанной цветами тропе.
- А если твой тятя нас не примет? – спросила Мотя супруга встревожено.
- Ну, что ж, тогды к брату Ивану в Уфу подадимся, там заводов много, рабочие руки везде нужны.
Молодые уже подъезжали к деревне, как вдруг в низине у поскотины встретили местного пастуха. Он, то и дело размахивая кнутом, материл последними словами своих воспитанников.
- Здорово, дядя Кузьма – поприветствовал односельчанина Костя.
- Ух, ты, Костантин? Не признал – вытаращил свои заплывшие от перепоя щёлочки на всадника крестьянин. - А ты чего, дома то не был ишо?
Тревога закралась в сердце парня.
- Ехай скорея, отца твово всего поломали. Вчерась Иглинские по твою душеньку заявилися, ироды проклятущие, хвати их лихоманка. А тут Тимофей с ружом...
Больше Костя уже ничего не слышал, он нёсся во всю прыть, не замечая, как из леса к нему приближаются неизвестные. Наездники в зипунах и картузах, подсвистывая, уже практически догнали его.
- А ну стой! Кому говорят, стой! – заорал во всё горло здоровенный чернявый детина, всё крепче пришпоривая кобылу.
В мгновение, новобрачным преградили дорогу. Детина, спрыгнув с лошади, подбежал ближе и как пушинку стянул Мотю на землю. Остальные четверо подскочили к Константину и принялись его избивать.
- Что, курва, наб….сь?! - басил братец басом, трепыхая бедную Матрёну. - Я ж тебя Жорке обещал, гнида. Он ужо мельню за тебя мне отписал!
- Не трожь его, Прошка! Не смей! Меня убей лучше!– вырывалась сестра из ненавистных лап, не в силах помочь мужу. - Я люблю его! Мы венчаны!
- Ааааа, вы ишо и венчены! – взревел нелюдь и, бросив Мотю, кинулся с кулаками на её спутника…
Костя очнулся от чего-то горячего на его щеке. Это были её слёзы.
- Родненький, миленький, живой - сидела над ним Матрёна склонившись, целовала и плакала.- Они уехали, все уехали! Я больше никогда не дам тебя в обиду. Слышишь?
Она посмотрела наверх и повторила кому-то там уже в небе:
-Слышишь меня! Никогда!

Глава 2
1943 год. Война
***
Спал Митька крепко, спал и видел свой высокий дом с маленькими окнами под крышей, и черёмуху у забора, и речку что ручей, и стадо коров мирно пасущихся на лугу в лощине, и капустное поле, и пасеку. Слышал он и мерный гул поездов проносящихся мимо родной деревеньки. Носом пытался уловить запах свежескошенного сена. Видел Митя и мать старушку. Она ласково гладила его по светлым волосам.
- Сынок, вставай, ужо пора….
-Подъём!!! Подъём, мамкины дети!!! – разнеслось громкоголосое по казарме – Ишь ты, все бока отлежали! После войны отоспитесь! - орал во всё горло старшина Фролов.
Митька, вытаращив глаза, подскочил с ещё тёплой постели и вместе со всеми принялся собираться. Стремглав он выбежал на мороз, пару раз поскользнулся на скользкой льдине, но всё же, устоял, а после пополнил собою мальчишеский строй.
Перед курсантами, заложив руки за спину, чуть прихрамывая на правую ногу, уже вышагивал взад и вперёд сам командир, пожилой, усатый вояка.
-Товарищи! – произнёс он, откашлявшись - Сегодня, по распоряжению командующего, запланирован ваш первый тренировочный прыжок с парашютом с высоты одна тысяча метров!!! – чеканил слова Фролов - Прошу всех со всей ответственностью подойти к поставленной боевой задаче! От вас и только от вас зависит ...
Какое-то странное чувство волной окатило Митьку, и сердце готово было вырваться в груди.
Ни то чтобы парень боялся высоты, нет, ведь прыгал же когда-то с сарая в детстве, да и здесь в учебке с вышки прыгал. «Это вовсе не страх, или всё же он?» - подумал про себя бедолага…
-Вы всё поняли, бойцы? – снова очнулся Митрий от нахлынувших переживаний.
-Дааа - раздалось неуверенное в строю.
- А, совсем забыл. Два человека на кухню…
-Я! – громко выкрикнул Митька, сам от себя не ожидавший такой прыти, и сделал два шаг вперёд.
- Я – вызвался и его друг Стёпка.
- Хорошо – кивнул головой старшина. - Остальным готовится к прыжку.

***
Он сидел на перевёрнутом ведре возле большой посудины с чистой водой и улыбался. Никогда раньше не любил Митька чистить картошку так, как сейчас. Да и надо было ему её чистить, когда не мужицкое это дело. Картохи было много, вся корявая, но Митяя это ничуть не смущало.
«Чтоб она вовек ни кончалась» - думал про себя несостоявшийся парашютист.
- Ты когда с войны домой придёшь, что делать станешь? – прервал мысли товарища взволнованный Стёпка.
Митька взглянул на примостившегося рядом с собою дружка лысого, краснощёкого, лопоухого и пожал своими плечами.
- Не знаю, не думал ещё. А ты?
- А я на завод пойду – улыбнулся рассказчик - Знаешь, какая у нас махина? Металлургический! - с гордостью протяжно произнёс он - Там сталь плавят, слыхал?!
- Угу.
- Меня отец ещё пацаном с собой туда брал, так я, как увидел эту печь! А она как живая! А из неё искры, пламя…
И приятель стал красочно описывать свой завод и удивительную печь. Митька же с трудом представлял всё то, о чём говорил его друг. Он и завода то никогда не видел. Зато парень вспомнил свою русскую печку дома, когда они с сестрёнкой забирались на неё в морозы, грелись и рубились на щелбаны в кости. Сестра, боевая девчонка, удачлива, и Митрий постоянно проигрывал ей, за что и получал хорошую порцию щелчков в лоб.
- Да ты не слушаешь меня совсем – обиделся на друга Стёпка.
- Нет, нет мне очень даже интересно – соврал товарищу Митька.
- Ну а теперь ты расскажи что-нибудь о себе…
- А что рассказывать то, окончил школу в соседней деревне, работал в колхозе, а кода восемнадцать стукнуло, на фронт пошёл. Ты знаешь, я б и раньше сбежал да мать не дала. Уцепится, бывало, в меня и кричит: «Митенька, родненький не пущу! Чего хошь со мной делай, не пу-щу!…» Ну что мне оставалось…
У Митяя навернулась слеза, которую он незаметно смахнул.
- А как ты мыслишь, война скоро закончится? – не унимался с расспросами Стёпа.
- Думаю через год или два…
- Плохо. Сколько ещё народу поубивают эти фашисты проклятые. И как только земля их носит?
Митька пожал плечами.
- Видимо носит…
- Они все сволочи и мерзавцы. И нет им прощения. Все равно правда на земле восторжествует. И мы с тобой до этого ещё доживём.
Сзади к друзьям-неразлучникам незаметно подобрался «Тетеря» - Витька Тетерин.
- Ага, голубчики, развлекаетесь?! - выкрикнул он.
Митька от неожиданности вздрогнул и поднял глаза. А прыщавый Витёк, как ни в чём не бывало, подхватив грязный клубень, лихо подбросил его в потолок.
- А прыжки то отменили! – улыбнулся счастливый парень - Погоды нет, говорят, нелётная погода то. Завтра прыгать будем…
«Вот и всё» – подумал про себя Митрий и в глазах у него потемнело.

***
Она приближалась к нему всё ближе и ближе, эта огромная куча снега...
- Ааа! – орал он во всё горло, падая вниз со скоростью ракеты – Ааа! – проносилась перед глазами вся его недолгая жизнь – Ааа! – наконец-то плюхнулся Митька в сугроб всем телом своим не могучим по самые так сказать уши, окончательно потеряв всякий ориентир на местности от ужаса.
– Вот это да!!! – вынырнул он весь белый, как только стропы опустившегося парашюта дёрнули его – Вот это да!!! – вскрикнул Митяй от восторга и побежал что есть мочи по полю подгоняемый ветром за тянущим его куполом.
Наконец он остановился, и, усевшись на снег прямо пятой точкой, стал вспоминать всё, что с ним произошло в последние несколько часов в мельчайших подробностях.
Сегодня он сделал свой первый прыжок, спустившись оттуда, где плывут сейчас облака и летит эта прекрасная птица, запрокинул Митька голову к небу. А главное то, что он вообще это сделал!
- Ну как бойцы, страшно вам? – спрашивал в самолёте всех старшина Фролов.
- Нет! – хорохорился каждый.
«Да уж, нет! – подумал о товарищах Митрий – Прощаются, наверное, с жизнью летят, а всё туда же! – насупился он – И я дурак тоже хорош. И зачем только в этот десант попёрся? Сидел бы сейчас где-нибудь в окопчике, или в танке с толстенной бронёй, ну или радистом где-нибудь в штабе. Всё ближе к земле то! А теперь иди, вставай, прыгай не знамо с какой высоты. Да что я отказаться не могу что ли в конце то концов?! Ну не заставят же они меня силой?» – последнее о чём успел подумать парень, перед тем как дверь самолёта распахнулась настежь.
«Может, проветрят и снова закроют?» - хватался за соломинку Митька, наблюдая, как пропадают в адском проёме его товарищи один за другим.
- Пошёл!!! – увидел и он перед собой орущего старшину, застыв в двух шагах от края пропасти – Пошёл!!!
Митькин мозг отказывался верить в происходящее, а ноги предательски вели его навстречу погибели, сделав, наконец, третий роковой для него шаг…
- Ааа! – приближалась к нему всё ближе эта огромная куча снега – Ааа! – проносилась перед глазами вся его жизнь – Ааа! – наконец-то плюхнулся он в сугроб всем телом своим не могучим…
- Мить!- трепыхал его кто-то за плечи – Митяй, с тобою всё в порядке?! – наконец различил он лицо Степана – Живой?! – улыбался ему друг – И я тоже живой! – засмеялся он громко - Живой!!!
Парень медленно приходил в себя от потрясения. Всё его нутро пело от счастья. Он обессилено встал и не спеша стал складывать парашют, как учили. Митька гордился собою сейчас. Ведь боится то каждый, главное этот страх перебороть, победить и забыть о нём навсегда…
Забудет ли он свой первый прыжок когда ни будь?

***
Воинский эшелон вёз их медленно, с длительными остановками, как будто не желая этого делать, вёз по некогда цветущему краю, показывая без прикрас все ужасы случившейся здесь кровавой бойни – разрушенные и сожженные города и сёла, усыпанные снарядами леса и поля, бесконечные холмы и холмики могил русских солдат.
Эшелон вёз их навстречу неизвестности и суровым испытаниям, на смену погибшим, но не покорившимся воинам, вёз из детства на запад, где им предстояло повзрослеть, а может быть и навеки остаться юными…
Сегодня совсем поутих мальчишеский хохот, и чем ближе подъезжали они к фронту, тем серьёзней становились их беззаботные лица.
Митька проводил взглядом железнодорожный переезд и девушку дежурную на нём.
Отчего-то в последнее время он всё чаще представлял себя мёртвым, и смотрел на это как бы со стороны. Невысокий белобрысый паренёк, с широко раскрытыми голубыми глазами, курносым носом, да ямочкой на подбородке лежит бездыханно, наполовину ушедший в сырую землю…
Скрежет тормозов заставил его очнуться от чёрных мыслей. Поезд останавливался на небольшом полустанке, с деревянным домиком вместо вокзала. Станция была немноголюдна. Плохо одетая женщина на перроне предлагала обменять молоко на продукты всем, кто попадался ей на пути. Небольшая группа только что прибывших солдатиков в шинелях мирно беседовала, расположившись на двух деревянных лавочках. Девочка лет семи выгуливала свою тощую пятнистую козу, по лысой ещё лужайке, с островками грязного снега, постоянно читая ей нотации.
- Опять ты ешь что попало? Смотри вон травка молоденькая только что проклюнулась, её жуй!
Тут Митькино внимание привлекло нечто. Он посмотрел чуть дальше и метрах в пятидесяти от станции увидел, забытый и покинутый всеми, подбитый германский танк. Как памятник прошедшим здесь кровопролитным сражениям возвышался он теперь у дороги. Холодное изваяние рук человеческих…
- Братцы, глядите немцы! – крикнул кто-то из новобранцев.
И все разом кинулись на другую сторону вагона смотреть на живых фашистов. Пленные выстраивались в колонну на небольшом пяточке под строгим присмотром конвоя. Вид у них был отнюдь не респектабельный. Обмотанные какими-то тряпками руки и ноги, потрёпанные шинели, платки на головах, а во взгляде читалось не то чтобы раскаяние, но сожаление то уж точно…
- А я думал они совсем другие! – выдал тут Тетеря разочарованно.
- Они и есть другие, просто этим бока намяли! – вспылил внезапно Степан – Что обломали зубы, сволочи?! – неожиданно выкрикнул он в сторону обмороженных – Нате, выкусите! Вот вам, а не Россия! – показал он увесистый кукиш фрицам.
И ребята, поддерживая друга, будто по команде, заголосили. Ожили теперь и другие вагоны.
- А ну отставить! – услышали новобранцы недовольные голоса своих командиров – Отставить!
И среди всеобщего хаоса Митька вдруг увидел, как к пленным подошла девушка в худой фуфайке, старенькой шали и стоптанных ботиночках без шнурков и начала раздавать им кусочки хлеба. Те, побаиваясь, всё же брали чёрные ломтики, а один, закрыв рукой глаза, даже прослезился.
Ребята, наблюдавшие это, постепенно начали утихать.
- Даа, потрепало их… - неожиданно высказался кто-то.
- Нечего было к нам соваться. Их сюда никто не приглашал!- всё также зло парировал Стёпка – Мало они людей то погубили, душегубы проклятые?!
Тут эшелон внезапно тронулся, и всё, что Митька видел сейчас, медленно стало уплывать куда-то вдаль, пока, наконец, совсем не осталось лишь в глубинах его памяти…

***
Несколько месяцев на фронте для парня пролетели незаметно. Война теперь не виделась ему чем-то особенным, экзотическим, она давно уже стала повседневным будничным укладом его жизни. Он не пугался как прежде разрывов снарядов и автоматных очередей. Ходил с товарищами в разведку, вязал языков, пил спирт со всеми на равных и знакомился с заграницей, в которой в мирное время и побывать то бы никогда не смог. Вот и сегодня стоял бок о бок с друзьями на пороге незнакомого дома, наблюдая забавную картину.
- Хлеба больше неси! Хлеба неси! – прикрикивал старик румын на свою жену – Русских кормить нужно!
И женщина, спохватившись, кинулась к печи за новыми румяными горбушками.
- Глянь, как встречают, – ткнул незаметно Митяя плечистый однополчанин Сашка Дубков – прямо как родители новобрачных – хихикнул лукаво он.
- Радуются, наверное? – предположил Митька.
- Ага, держи карман шире! Боятся, что самосуд над ними учиним за пособничество Гитлеру. Однако ж мы не какие-нибудь фашисты, простых людей не трогаем. Да, отец? – посмотрел служивый в глаза хозяина дома – Пускай живут себе спокойно.
И старик закивал головой, будто понимая, о чём идёт речь.
- Приятельстро! Дружба! – выкрикнул он, улыбаясь, на ломанном русском. – Кушать! – предложил пожилой румын присесть за стол гостям.
И бойцы наконец-то сдвинулись с места. Они быстро расселись на лавки и под прибаутки, да шуточки, тот час приступили к роскошной трапезе.
А закусить сегодня освободителям Европы действительно было чем. На столе красовались мясо и рыба, каши и овощи, пироги и плюшки, а самое главное, невиданный до селе Митькой виноград.
Он, причмокивая, набил себе им полный рот.
- Эх, жаль выпить нечего! – вдруг произнёс во всеуслышание сидевший с ним рядом Серёга Березин – Ну, что, Митяй, – посмотрел он на жующего товарища – придётся тебе опять подсуетиться. Сгоняй по селу, может, есть у кого что?
На неугомонного строго взглянул командир.
- Да дайте ты ему поесть-то спокойно – заворчал Денисыч на подчинённого.
Но Митька уже поднимался с места.
- Щас схожу – сказал парень с набитым ртом и вышел из дома…
Он передвигался по расположению части, как бравый вояка. Пилотка на бок, выправка, грудь колесом. Шутка ли разведчик! Ничего, что соплив ещё, зато с какими людьми воюет! Один Денисыч чего стоит! На вид ему лет пятьдесят, седой наполовину, а вынослив как тридцатилетний. В разведке с первых дней войны, ранен был много раз, а душой не очерствел, не оскоробился. Глянет, бывало, на Митьку так по-доброму и говорит:
- Ты, казачок, в пекло то без дела не лезь, с умом воевать надо……
Ещё был у них в роте рыжий красавец «Дубина» - Сашка Дубков. Прозвище своё получил за крепость фигуры! Однажды вынес на своих плечах из боя двух раненых товарищей.
Мишико грузин – весельчак и балагур, и внешне, несомненно, сын своего народа. Нос с горбинкой, волос чёрный, смуглая кожа и ямочка на подбородке.
Радист Серёга Березин, все звали его «Берёза». «Не был бы ты Березин, был бы ты Есенин!» - частенько подсмеивались над ним ребята за сходство с опальным поэтом.
Сидоренко Микола – украинец, отец большого семейства. Всегда задумчив и серьёзен, он производил впечатление человека невозмутимого и степенного, а опущенные вниз усы, да густые брови придавали его облику ещё большей солидности.
Иосиф Савичев, русский по документам, а так, кто его знает какой национальности? В общем, звали его все Ёсик.
- Митька, тебя Гребенюк вызывает! – услышал парень голос знакомого сержанта, который выходил из медсанчасти, и понял, что сидеть сегодня его ребятам без выпивки.
- Хорошо, иду! – ответил ему Митяй.
Дом, в котором расположился штаб, был когда-то местной управой. Митька ловко вскочил на крыльцо, открыл дверь и ступил внутрь.
- Товарищ гвардии лейтенант, по вашему приказанию прибыл! – вытянулся парень в приветственной позе.
- Хорошо – глянул на него мельком озабоченный командир.
Он сидел за столом без фуражки, уткнувшись в какие-то бумаги, изредка поглаживая лысину на своей голове.
- Вот тебе донесение, - вдруг протянул лейтенант парню пакет – отнесёшь его в штаб дивизии, дорогу тебе покажут. И побыстрее, понял?
- Есть, отнести донесение в штаб дивизии побыстрее!- круто развернулся Митрий на пятках.
Он шёл сначала мимо виноградников, потом по просёлочной дороге. Всё ему здесь напоминало родные места, только климат помягче, да ёлок поменьше, а так собственно так же как и дома. Решив сократить путь, нырнул в лесок. Как же здесь было покойно! Деревья, одетые, словно на бал, радовали своим разноцветным убранством. Не умолкая ни на минуту, щебетали птицы. Где-то в густых кронах дубов стучал по стволу работяга-дятел. Митька улыбнулся и, хотел было засвистеть от удовольствия, как вдруг, что-то вдалеке, привлекло его внимание.
«Зверь, что ль какой? - подумал про себя Митька, остановился и присел за дерево - Да нет, не зверь, человек идёт, крадётся, озирается. Кто бы это мог быть?»
Митяй залёг в высокую траву и стал бесшумно отползать к овражку. Спустившись вниз, выглянул снова и ужаснулся. «А человек то не один. Раз, два, три, четыре,….. восемь. Вот это да! – удивился парень - Не наши точно. Наши так по лесу в тылу не ходят. Камуфляж, автоматы, и говор какой то странный, немецкий что ли говор-то?» Прислушался. «Точно, немцы! Идут мимо, далеко, думаю, меня не заметят. Надо до наших тикать пока эти «туристы» совсем не ушли!»
Митька, выждав некоторое время, перебежками стал двигаться в сторону своих. «Ну, здесь уж можно и быстрее!» - подумал парень и припустил как знатный спринтер. И уже через несколько минут был в части. Ещё издали он начал кричать:
- Братцы! Немцы в лесу! Немцы!
Его услышали все. Выскочил на крыльцо и Гребенюк.
- Где немцы? – спросил он встревожено.
- В лесочке, здесь неподалёку! Я восемь насчитал!…
- Дорогу показывай! – приказал лейтенант и, махнув рукой подлетевшим Денисычу с ребятами, поспешил следом за Митькой.
- Давно ты их видел то? – спросил Гребенюк на бегу.
- Минут десять как…
- Значит, далеко уйти не могли! – посмотрел командир на Денисыча.
- Догоним! – сказал тот уверенно.
И разведчики настигли непрошенных гостей километрах в двух от того места, где Митька прятался в овражке. Заметив преследователей, немцы начали отстреливаться.
- Обходить их надо! – крикнул старшина, рассредоточивая людей.
Мишико с Дубиной кинулись направо, Берёза с Ёсиком налево. Стреляя по движущимся мишеням, Митяй бежал прямо, лишь изредка укрываясь от шальных пуль за стволами деревьев.
- Попал! – радостно крикнул он, уложив, наконец, одного фрица.
- Я тэжно, кажись, сняв! – вторил ему из кустов Микола.
Митька услышал рёв машин, подъезжающих со стороны главного штаба. К ним была выслана подмога.
«Ну, теперь точно уж возьмём гансов» - подумал про себя он.
Всё закончилось минут через двадцать. И разведчики пошли осматривать диверсантов, которые, к слову сказать, теперь представляли из себя жалкое зрелище.
- Убито шесть, двое ещё живы – доложил Денисыч лейтенанту.
- Раненых в штаб дивизии отправляйте – скомандовал Гребенюк подчинённому и вдруг повернулся к Митяю. – Донесение то хоть не потерял, герой? – спросил он запыхавшегося парня.
А вот про донесение то Митька совсем и позабыл. Выпучив глаза, он стал рыскать в своей гимнастёрке.
«Где же оно? Где?» - судорожно думал про себя Митя, ощупывая себя всего руками. Сзади к нему подошёл Мишико.
- Вай, вай, генацвали! – весело произнёс он и похлопал Митьку по пояснице - Да вот же оно, за спиной у тебя!
Ребята все дружно засмеялись.
А Митяй, расстегнув ремень, осторожно извлёк документ и подал его лейтенанту.
- Молодец, красноармеец! Благодарю за бдительность!
- Служу Советскому союзу! – бойко взмахнул Митька рукой, как пионер на линейке…

***
Короткие часы отдыха на фронте случались не часто. Вот так, чтобы совсем тихо, без грохота пушек и рёва снарядов, без автоматных очередей и стонов тех, кому к несчастью не повезло. Но сегодня был именно такой вечер…
Разведчики внимали голосу Левитана из шипящего, кое-как настроенного приёмника.
- В течение 24 октября наши войска, преодолевая сопротивление и контратаки пехоты и танков противника, с упорными боями овладели рядом сильно укреплённых опорных пунктов…
В Северной Трансильвании наши войска с боями заняли населённые пункты КЭМЭРЗАНА, ТУРЦ, ГЕРЦЕ-МАРЕ…- продолжал перечислять диктор торжественно…
Он спал и не спал с закрытыми глазами, удобно расположившись в блиндаже на лежанке. Видел, как сидит ребёнком на лавочке, а по улице приближается к нему мать, улыбается, и, протягивая руки свои, зовёт его: Митенька, сыночек мой, иди сюда».
- Эх! – вздохнул Берёза, лёжа по соседству.
Он опустил на лоб свою пилотку и мечтательно произнёс:
– Вот отвоюю. Думаю, немного уже осталось. Приеду домой, натоплю баньку по-чёрному. Попарюсь дубовым веничком. На кедровых орехах настоянный бальзамчик на камни плесну, а потом его же себе вовнутрь…- погладил Серёга свой живот – Красота!
Ёсик подкинул в железную печурку ещё дровишек.
- Не понимаю я этих самоистязаний – поморщился он худосочный, представив отчаянные шлепки прутьев с листвою по телу. – Неет, баня это не по мне. В ванну бы сейчас занырнуть, да каплю мыльца туда ароматного…
- А мне, что баня, что ванна, всё одно, лишь бы грязь фронтовую с себя смыть – забасил с полным ртом Сашка, ковыряясь ножом в банке с тушёнкой. - Хотя на гражданке то оно не чище было. Идёшь, бывало, из шахты, сам чёрный как негр, одни глазищи, да зубы белые.
- А я, вы знаете, на даче из леечки полюбливал – крякнул Денисыч из-за стола. – Случалось, тяпочкой намашешься на жаре, вспотеешь, и ну себя обливать!
В блиндаж бесшумно вошёл Микола, и усевшись на топчан, о чём-то сам с собою стал беседовать.
- Дядя Коль, ты чё такой? – спросил его Ёсик.
- Ничёго – ответил сердито Микола. – Хлопцив до сих нема, вот що. А з ними земляк мий. Письмо ёму з дому прийшло, а отдати никому!
Группа Голощапова ушла в разведку ещё два дня назад, вернуться должна была сегодня утром, но увы.
- А у меня там Степка – запереживал за друга и Митька тоже.
Все замолчали, и во взгляде каждого читалось: «Не к добру!»
- А ну, отставить панику! – стал успокаивать парней Денисыч. – Вы ж разведчики, сами знаете, в дороге всякое может случиться – хлопнув себя по коленям, поднялся с места он. – Пойду в штаб всё узнаю. А вы спать давайте ложитесь. Ночью на задание идти…
И командир удалился.
Где-то совсем близко вновь загрохотали пушки, и страшный рёв разнёсся повсюду. Митька выскочил из блиндажа и увидел в сумрачном небе огненные дороги, которые с каждой минутой становились всё ярче. Парень присел на корточки.
- Что это? – спросил он испуганно у присоединившегося к нему Мишико.
- Катюши, дорогой – ответил тот невозмутимо. – Оружие наше новое.
- Вот это да! – вскрикнул Митяй поднимаясь - Кранты теперь фрицам! – добавил он, заворожённый таким зрелищем, но услышал в ответ лишь грузинскую речь. – Не понял? – переспросил товарища Митька.
- Говорю, не вернуться они, генацвали – перевёл себя Мишико, наблюдая за заревом тоже. – Сердцем чую, уже не вернутся…

***
Их сильно тряхануло пару раз.
- Турбулентность! – крикнул пилот из своей кабины – Погода, ети её мать! – выругался он.
Погода сегодня и вправду подкачала. Холодный дождь с примесью снега, ветер, сбивающий с ног, были здесь обычным явлением в это осеннее время года.
Митька открыл глаза
От гула мотора закладывало уши. Напротив мирно посапывал Денисыч. Рядом, держась за поручень, сидел, возвышаясь над ним, Дубина. Мишико, мурлыча свою песню гор, изредка поглядывал в тёмный иллюминатор. Новенький, Лёнька Плотников, теребил свои вязаные перчатки.
В последнее время Митька не находил себе места, постоянно думая о погибшем друге. Это была его первая невосполнимая утрата, не дававшая покоя ни ночью, ни днём.
«Вот так, Степан, не дождалась тебя твоя печь…» - вздыхал он горько.
- Эх, махорочки бы сейчас…- сказал, примостившийся рядом Берёза.
- Я б и от выпить не отказался - вторил Серёге Митяй.
Самолёт подлетал к запланированной точке. Его ещё раз хорошенько тряхнуло.
- На месте! Ступайте, благословясь! – вновь услышали все голос пилота.
Митрий, проверив карабин крепления и рукавицы в карманах, приготовился к затяжному прыжку.
Держась за поручень, Денисыч с трудом, но всё же открыл обледенелую дверь.
- Первый пошёл, второй пошёл, третий пошёл… - последнее, что услышал Митька.
Он снова ухнулся в чёрную бездну. Страх и восторг вновь посетили его. Это захватывающее чувство падения, когда всё кувырком, когда ветер в лицо!
«Один, два, три….» - словно биение своего сердца, считал парень.
Но что-то идёт не так. Нет не с ним. С тем, кто сверху. Митяй заметил это боковым зрением. «Кто там? Это ж Сашка! Он прыгнул из самолёта четвёртым, а теперь отчего то, размахивая руками и ногами, падал камнем вниз. Кажется, у него не раскрылся парашют! Что делать? Что? Ведь я должен что-то сделать?!» - судорожно соображал Митька.
- Десять!
Он дёрнул кольцо. В доли секунд его подбросило наверх, и, изловчившись, Митяй успел ухватить друга за комбинезон. Дубина как утопающий за соломинку, вцепился обеими руками в ноги спасителя и повис на них стокилограммовой гирей.
Раскачиваясь из стороны в сторону, огромный купол поднял их вдвоём.
Митька рванул Сашку за одежду.
- Держись, Сань, держись! – изо всех сил пытался подтянуть он товарища выше, так, что жилы стали лопаться на руках его.
Но всё было напрасно. Дубина продолжал сползать вниз и готов был уже сорваться окончательно.
«Как, как мне ему помочь?! О, чёрт, он такой тяжёлый!» - взмолился Митяй.
Тут, Сашка, посмотрел на него, будто прощаясь.
- Не смей! – сказал ему Митька – Потерпи ещё чуток, я сейчас…
Он на мгновение оставил Дубину и, быстро расстегнув свой ремень, который носил поверх комбинезона, опустил конец его другу.
- Хватайся!
И Дубина, в последний миг перед падением, всё же успел вцепиться в кожаную портупею.
Теперь всё зависело только от Митьки. Удержит он ремень, друг останется жив, отпустит, Сашка погибнет.
Орать, им было не положено, они на вражеской территории. Слёзы градом катились из глаз Митяя. Ему показалось, что прошла целая вечность. Ещё немного и его усилия окажутся тщетны…
Но нет. Вот оно. Сорок, двадцать, десять, пять метров. Теперь только Митька разжал свои руки. Дубина рухнул на землю. Митя тоже упал, но его тянул парашют. Надо было держать стропы, а одеревеневшие пальцы не слушались…..
Со всех сторон к ним бежали товарищи. Серёга осматривал Сашку. Денисыч рванул к Митяю.
- Ну, силён, казачок, силён! Такого богатыря удержать! Молодец парень….
Митька обессиленный лежал на земле и выл. Знал он, сколько ребят погибало не в бою, не на задании, а вот так, во время прыжка…. Костьми в землю входили, спины ломали. Знал, но не был готов…
- Ничего, Дмитрий, ничего. Вставай. Пошли. Нам ещё за друга твоего, за Стёпку, отомстить нужно…

***
Солнце, целый день лишь изредка выглядывавшее из-за туч, наконец-то полностью показалось, окрасив горизонт красным. Где-то в зарослях дубняка тревожно заукала глазастая. Далёкие раскаты орудий не умолкали уже несколько часов к ряду.
Он удобно расположился верхом на турнике на опушке леса и стал перечитывать своё творение.
«Здравствуй дорогая мама. Пишет тебе с фронта твой сын. Как ты живёшь? Здорова ли? Я служу хорошо. Наши войска продвигаются вглубь Европы и уже заняли Молдавию, разбили румын, теперь в Венгрии. Вчера мы с товарищами вернулись с задания. Взяли языка и добыли ценные для нашей армии сведения. Не переживай за меня, я не ранен и не болен. Как там мои дорогие сёстры? Передавай им огромный привет. Передавай так же привет всем родным и знакомым, каких знаю. Кланяюсь. Целую. Твой Митя».
Сегодня у Митрия был День рождения. Так совпало, что он родился в день, когда все советские люди праздновали очередную годовщину революции. По этому поводу, вечером в роте намечалось небольшое застолье, а сейчас он решил отписать домой.
Митька свернул маленький треугольничек – всего несколько слов, но как же он нужен тем, кто его любит и помнит. Ныло сердце от воспоминаний о детстве, о мирной жизни. Он представил, как всем селом деревенские будут перечитывать это письмо, и как мамочка будет плакать.
- Ну что, Мить? Говорят ты у нас именинник? – окликнул парня Денисыч. - Дай угадаю…. двадцать?
- Нееет, Семён Петрович, девятнадцать – засмущался Митяй.
- Нууу… Да ты большой совсем. Мужик! – улыбнулся мужчина.
Митька покраснел, а старшина, похлопав юнца по плечу, произнёс:
- Всё, пойдём. Ребята уже заждались.
Двинулись служивые к старенькой сторожке на опушке леса.
Застолье было скромным – на длинном столе чёрный хлеб, консервы, да спирт.
Первым железную кружку поднял лейтенант Гребенюк.
- Сегодня, товарищи бойцы, мы имеем с вами двойной праздник - сообщил он официально, поправляя свою гимнастёрку – Во-первых, двадцать седьмая годовщина октябрьской революции….
- Урааа!- закричали бойцы.
- Во-вторых, в наших рядах именинник. Поздравляю, Дмитрий. Пусть Родина гордится тобой.
Ребята стали хлопать и обнимать Митьку так, что он совсем засмущался.
- Ну, это ещё не всё – сказал командир. - Вот тебе от нас скромные подарки….
И товарищи начали протягивать кто фляжку, кто мыла кусок, кто варежки, кто новые портянки….
- Поздравляем, Мить, поздравляем – неслось отовсюду.
И Митрий снова краснел. Ему было ужасно приятно осознавать, что сослуживцы его так любят и ценят.
- Ну что вы, родные, не надо….
- Бери, бери, джигит, - произнёс Мишико – на войне всё пригодится! – потрепал он волосы парня.
А командир продолжил.
- Ну а теперь, выпьем, за праздник и за нашего Митьку! – предложил лейтенант.
И все стали чокаться кружками с виновником торжества:
- За тебя, дорогой. Будь здоров!
После закуси, да разговоров застольных слово взял уже Сашка Дубков:
- У меня встречный тост, братцы! - произнёс он серьёзно – Давайте выпьем за победу. За то, чтобы каждый из нас, не смотря ни на что, выжил на этой проклятой войне и вернулся домой к своим родным, ну или к тем, кто остался. И чтобы мы разбили эту фашистскую гадину. Должна же быть высшая справедливость на свете?
И разведчики как один замолчали. О чём думал каждый из них?
Денисыч, наверное, вспоминал двух своих сыновей, погибших на фронте. Лёнька – мать и сестрёнку, умерших от голода в Ленинграде. Микола всю свою семью, расстрелянную фашистами в Бабьем Яру. Детдомовец Сашка – брата, повешенного немцами за связь с партизанами. Мишико – отца, погибшего под Сталинградом. Ёсик – отца и мать, угнанных в Германию.
О чём думал каждый из них?
- Ээээх! – развернул меха гармошки «Берёза».
Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза…
Митьке было хорошо и покойно сейчас. От выпитого спирта кружилась голова, и ноги чуть-чуть онемели. Он, облокотившись на руку, с удовольствием слушал поющих товарищей и был счастлив от того, что встретил их в своей жизни, таких разных, но таких близких его сердцу.
- Иди, отдохни, Мить – предложил ему тихо Денисыч.
- Да, да – ответил Митька и, покачиваясь, не спеша побрёл спать.

Глава 3
Георгий пробудился от мучившей его жажды. Он открыл глаза и, ощутив дикое похмелье, стал судорожно соображать, где сейчас находится. Голова Жоркина страшно болела, но, не смотря на это, он всё же смог повернуть её на бок и увидел рядом с собою спящую пухлую девицу со спутанными чёрными волосами и размалёванной физиономией. «Понятно! – осознал, наконец, Жорж – В борделе мадам Левандовской». « И как же меня сюда опять занесло?» - задал ему наивный вопрос его внутренний голос, а вновь вернувшаяся память начала постепенно восстанавливать нелицеприятные картины, события и образы дня ушедшего. Сначала утреннюю ссору Георгия с отцом, затем бегство с друзьями в губернскую столицу, ну и в конечном итоге безумный кутёж всей честной компании в ресторане, да борделе…
Жорж застонал от ужасного своего состояния и, с трудом поднявшись со скрипучего ложа, проследовал, качаясь, к графину с водой на каминной стойке. Налил себе полный стакан спасительной жидкости, хлебнул её и тут же, сморщившись, выплюнул на пол. В графине была водка.
- Чтоб тебя - выругался молодой барин, выливая трясущимися руками огненную прямо в горшок с геранью.
Затем он наполнил гранёный шампанским из ополовиненной бутылки, опрокинул в себя залпом кислое содержимое и вернулся обратно в постель. Однако все его попытки вновь забыться оказались тщетны. Георгий снова отчётливо представил образ отца.
- Будешь делать, как я тебе велю, сучий ты потрох! – орал тот на сына во всё горло – Весь в мать непокорную стерву, выродок дворянский!!! Дочерью золотопромышленника он брезгует, гадёныш! Всё Мотьку свою Колесникову забыть не можешь?!Так она сбежала от тебя! К холопу сбежала! Хочь с чёртом, лишь ба не с тобой!Ужо пузатая вторым! А ты всё, тряпка, сопли жуёшь!Не женишься на Ольге, наследства лишу! Попомнишь меня ещё, сучонок!
Жорка зажмурился и заткнул уши руками, чтобы никогда не слышать больше этого ненавистного лая. Он вновь вспомнил мать.
«Мама, маменька, как же ты могла оставить меня одного с этим чудовищем?»
По щеке Георгия покатилась слеза, и перед ним, как и прежде в детстве, снова предстал светлый лик княжны Софьи, наследницы большого состояния, которая когда-то вышла замуж по недоразумению за Мартынова старшего.
- Маменька – уже вслух произнёс Жорж.
В это время что - то большое и грузное зашевелилось на другой половине кровати и подало голос:
- Георгий Кондратьич, ты спишь? – спросила проститутка Нюрка игриво и плюхнулась на него своей большой грудью.
Он открыл глаза.
- Нюр, принеси водицы или рассолу… - попросил её жалобно Жорка – В горле что - то пересохло.
- Сейчас, душа моя, Жорушка! – бойко подскочила ещё пьяная девица, накидывая на себя шёлковый пеньюар, – Сейчас, родимый мой, принесу!
И она, сшибая углы, скрылась за тёмно зелёной парчовой занавеской.
В соседних комнатах послышалось шевеление. Справа подал голос дружок Георгия Проша, который не далее как вчерась, одетый в женское платье, ловко выплясывал канкан на сцене с двумя мамзельками и с ними же впоследствии отбыл в номера. Слева вознёс свою молитву к богу местный батюшка, потешивший вдоволь накануне свои телеса с юной обитательницей здешнего заведения, почти ещё ребёнком Агафею.
Услышав заутренюю в публичном доме, Георгий не сдержавшись, начал хохотать. До того всё это было ему нелепо, противно и скверно.
В дверях появилась Нюрка с ковшом в руках. Она увидела истерику барина и бегом подсела к нему.
- Жорушка, штой с тобою? На вота хлебни рассольчику. Сразу на душе то полегчает - стала успокаивать его проститутка.
Георгий как-то в раз перестал смеяться, посмотрел на неё и с грустью произнёс:
- Хорошая ты, Нюр. Добрая.
- Не хорошая я, а пропащая!- возразила ему девица, глубоко вздохнув, – Хорошая я была до пятнадцати годков, покуда отец с матерью мои живы были… Царствие им небесное.
Она замолчала, глянула на уже просветлевшее небо за окном и продолжила:
- Жениться тебе надоть, голуба ты моя, детишков родить. А прошлое из головы вон выкинуть. А то оно снутри тебя всего сгрызёт и живого места не оставит. Слышишь ты меня? – заглянула Нюрка Георгию прямо в глаза.
Но он, вновь всецело погрузившись в свои мысли, её уже не слышал. Девушка тихо поставила ковш на прикроватный столик рядом с ним и, зевнув во весь рот, отправилась дальше спать, ведь через несколько часов в бордель должны были пожаловать новые гости…
***
- Моть! Мооть, подь суды! – звал свою невестку Тимофей с крыльца.
- Что, тять? – откликнулась на зов Матрёна.
Она вышла из сарая раскрасневшаяся, простоволосая и, придерживая свой огромный живот, посмотрела на свёкра.
- Сходи поводу, мать просила огурцам на засол.
- Щас, принесу – улыбнулась Мотя, надела на голову платок, повесила себе на плечи коромысло с вёдрами и босая отправилась к деревенскому колодцу.
- Как поживаешь, Мотюшка? – спросила её бабуля, сидевшая на завалинке соседнего дома.
- Хорошо, баба Кать.
- Ну, и слава Богу – перекрестилась беззубая старушонка и облегчённо вздохнула.
А Матрёна проследовала дальше, вспоминая последние годы жизни своей.
Она и вправду жила хорошо. У добрых то людей чего не жить? Костя любит её, надышаться не может. Сынок у них подрастает Васенька, скоро уж второй ребёночек появится. Трудно ей было конечно поначалу то. Дома у отца что, в лавке торгуй, да так дела кой какие… А здесь всё ж таки хозяйство – и за скотиной прибрать, и грядки прополоть, и одёжу пошить, и пряжи напрясть…. Ну ничего, справилась.
Мотя уже спустилась под горку, оставив позади и деревенские огороды, и поскотину, как вдруг услышала голоса.
- Ой, глядите, бабы, купчиха! – судачили односельчанки у колодца - Расфуфырилась вся, не идёт, а пишет! – звонко засмеялись они.
Любимое место сбора местных кумушек никогда не пустовало. Замужние и девицы, старые и молодые, повидавшие жизнь во всей красе и не испытавшие лиха вовсе, являлись сюда по большей части для того, чтобы языки почесать, да посплетничать.
«Что я им, кость в горле что ля? - обиделась на хохотушек Мотя - Чего они меня всё чипляют то?», а вслух сказала:
- Добрый денёчек, бабоньки.
- Добрый, добрый – язвительно поприветствовала её, стоявшая с вёдрами в руках Лизовета Емельянова и добавила – Как вы, Матрёна Мотвевна, ни хвораете?
- Ничего, здоровая с божьей помощью.
- А муженёк вашенский?
Мотя глянула на собеседницу пристально.
- А что это ты, Лизовета, так об муже моём печёшься? – спросила она недовольно.
- Да вот, узнать приспичило, не окочурился ли ишо с такой-то женой? – продолжила нахально улыбаться Лизка.
- Как видишь, нет – встала в позу Матрёна - Проживает со мною в согласии – погладила она свой хорошо округлившийся живот. - А ты б, Лизовета, за своим мужем пьяницей лучше доглядывала, а то бегат по всей деревне за кажной юбкой, не равён час кака молодуха приберёт.
То, что Лексей кабель первостатейный, было известно в починке каждому.
Побагровев от злости, Лизка бросила на землю свои бадьи.
- Ах ты, купчиха недоделанна! – кинулась она с кулаками на Мотю - Я тебе щас зенки то повыцарапываю!
Матрёна успела отпрыгнуть в сторону, а бабы принялись держать взбешённую Лизавету.
Тут, рядом с ними, возникла Тонька, жена Егоршина, босая и в рубахи навыпуск.
- Да вы что, соседки, ополаумили чё ля?! – крикнула она, закрыв собою сношенницу - Сколько вы её кусать то будите ишо? А ты, тёть Глаш, куды смотришь? – обратилась она к Глафире Карповой, бабе вроде рассудительной.
- Да я что, я ни что….- стала оправдываться пожилая дородная крестьянка.
Тонька ещё раз глянула на всех сердито.
- Пошли, Моть, - сказала она решительно – у ключа воды наберём. Ну, их.
И молодые женщины не спеша отправились к роднику за водою.

***
Будучи простым деревенским парнем, Костя совершенно не боялся города: незнакомых улиц, высоких зданий, диковинных экипажей и разношерстной публики, снующей повсюду.
Вот и сегодня он вновь был здесь. Разжился кой каким инвентарём в хозяйство. Заехал в банк, отдать деньги, ссуженные на поправку коровника. После чего заглянул в местные лавки и набрал гостинцев всем своим домочадцам. Моте муж купил платье шёлковое, как носили модные барышни, лаковые туфли на каблучке и две атласные ленточки в цвет её зелёных глазок.
Сделав все свои дела, Константин поймал извозчика и поехал повидаться с Иваном. Тот жил недалеко от станции. Дома у брата Костю встретила его молодая жена Тася.
- Ой, а Вани нет – открыв дверь, сказала она. – Но, вы проходите, он скоро придёт.
Комната, в которой поселились новобрачные, располагалась на втором этаже двухэтажного деревянного здания, маленькая, но чистая и светлая. Посередине стоял круглый стол со скатертью. Над столом висел абажур.
- Да вы присаживайтесь. Сейчас чай пить будем - стала суетиться хозяйка у плиты.
Костя осмотрелся.
На стене в рамочке висела карточка его брата. Иван получился на ней хорош! Гладко зачёсанные на пробор чёрные волосы, чётко очерченные скулы, волевой подбородок, прямой нос, не полные губы, с тонкой ниткой, подкрученный вверх усов. Он очень изменился с тех самых пор, как уехал из дома. Из нерешительного отрока превратился в уверенного в себе молодого мужчину.
Гость перевёл взгляд на Тасю, которая заметив это, застеснялась. Она тоже была необычайно привлекательна. Круглое личико, большие голубые глаза, светло русая коса ниже пояса и румянец – и это ещё не все прелести юной барышни.
Константин улыбнулся и, чтобы не смущать невестку, продолжил смотреть по сторонам. Его внимание привлекло большое количество книг в комнате. Они стояли в шкафу, лежали на полу и на подоконнике. Костя прочёл авторов: Жюль Верн, Дж. Лондон, А. Радищев, К. Маркс… Фамилии писателей ему ни о чём не говорили. Парень хоть и грамотным был, но читал в основном только газеты, да и то редко.
- Ты меня, Тася, на вы то не величай - попросил он хозяйку дома. - Всё ж таки родственники мы с тобой теперя.
- Конечно, конечно – любезно согласилась девушка, и, поставив горячий чайник на стол, принялась разливать кипяток по чашкам.
Она пододвинула гостю сладости.
- Угощайся, пожалуйста – сказала Тася и, усевшись напротив родственника, о чём-то крепко задумалась. - Ты знаешь, Костя, - вдруг встревожено произнесла девушка - в последнее время я очень волнуюсь за Ивана. Он часто стал пропадать. Встречается с какими-то подозрительными людьми, у них там кружок на заводе – Таисья вздохнула. - Муж постоянно говорит о свободе и равенстве для всех, и о правах рабочих…. Я в этом ничего не понимаю, но мне кажется, что Ваня в очень большой опасности…
Константин удивлённо посмотрел на невестку. Недавно, он и сам слышал от мужиков на рынке, что бунтуют в Уфе людишки, недовольство своё кажут. Что, дескать, власть им негожа. А где её взять другую то? Из пакон веку царь с губернаторами правил, ну ни царя же заменивать?
- Ты не переживай, Тасенька, – попытался успокоить её Костя. – Ничего дурного в разговорах энтих нет. Просто Иван сочувствие имеет, сердцем за народ мается. Да и разумный он у нас, с плохими людьми дружить не станет...
- Что вы, что вы, Костя, ой «ты». Я не говорю что плохие. Просто мне думается, что они очень опасное дело затевают…
Костя гостил у брата ещё час, но Иван дома так и не объявился….

***
Это началось не вчера и не здесь, и закончиться грозило не завтра. Они вновь стояли плечо к плечу в едином пролетарском порыве. Раздавленные бесконечным произволом властей, бесправные, как могут быть бесправны лишь сосланные в далёкую Сибирь каторжане. Голодные, злые, потерянные…
- Управляющего сюда зови!!! Управляющего зови!!!– скандировала толпа рабочих у проходной железнодорожных мастерских всё громче и всё жёстче.
- Управляющего на месте нет. Он в отъезде, по делам в Петербурге – оправдывался его помощник Федяев, приземистый полноватый мужчина в смешно обтягивающем его сюртуке. – Прошу всех разойтись по местам!
Он сидел в коляске с извозчиком со всех сторон окружённый разгневанными людьми.
- Управляющего давай! Пусть не прячется! Не пойдём никуда, пока условия наши не выполните! – кричали возмущённые заводчане.
Один из них, протянул помощнику листок бумаги, уборно исписанный химическим карандашом.
Федяев глянул на него мельком.
– Требования? Господа, ну какие требования? К сожалению, я ничего не могу для вас сделать. Прошу, заканчивайте собрание! – вновь призвал он.
- Нам нужен восьмичасовой рабочий день! – стали слышны выкрики отовсюду.
- Повысьте заработную плату, детей кормить нечем!
- Сколько ещё вы будите над нами измываться?!!!
Чёрная туча недовольства повисла над собравшимися. Волнение рабочих всё нарастало и вот-вот грозило вылиться в новое неудержимое противостояние.
- Я буду вынужден вызвать жандармов! – перешёл к угрозам помощник, густо покрывшись испариной – Вы за это ответите! – заорал он испуганно, как только кольцо возле его коляски стало сжиматься.
Активисты стояли в первых рядах и предопределяли действия толпы. Их знали поимённо не только свои соратники, но и полицейские царской охранки. «Бунтари», как называли большевиков власти, устраивали еженедельные маёвки, печатали листовки и воззвания, периодически организовывали стачки и митинги трудящихся.
Среди прочих лидеров особо выделялся Иван. Молод, бескомпромиссен, умён. Его слушали, ему подчинялись, за подающим большие надежды парнем беспрекословно шли. Вот и сегодня первое слово было за ним.
- Хорошо, мы разойдёмся!- громко произнёс он - Но работать будем восемь часов! Понятно?!
Федяев округлил свои маленькие, бегающие глазки.
- Вы сами не ведаете, что творите! – срывающимся голосом воскликнул помощник - Это неслыханная дерзость!
Но людиуже проследовали в цеха…
В губернской столице вновь нарастали протестные движения. В конце 1905 года повсеместно прошли забастовки на всех промышленных предприятий города. Железнодорожники и служащие прекращали работу. Трудящиеся под руководством большевиков освободили политзаключённых. Все готовились к решающим боям. И они не заставили себя ждать…

***
Холодным декабрьским днём на массовом митинге в сборочном цехе железнодорожных мастерских людские волны бурлили как пена. Всюду висели красные флаги, плакаты и транспаранты. Рабочие общались друг с другом, спорили, поочерёдно выступали на импровизированной сцене и пели революционные песни. Но далее медлить было нельзя.
- Товарищи! – наконец, обратился к собравшимся большевик Якунин, избранный накануне председателем Совета рабочих депутатов. – Нужно выставить посты вокруг здания!
И из цеха немедленно вышло несколько вооружённых дружинников.
Оратор проводил их взглядом.
Этот невысокого роста, щуплый на вид человек, возвышающийся сейчас на ящике из-под гаек, всегда вызывал особый трепет у слушателей. Высококлассный слесарь, доморощенный интеллигент, он заразился идеями всеобщего равенства давно и преподносил их всем страждущим как-то по-особенному, доступно.
Председатель, посмотрел на десятки, устремлённых на него глаз, и продолжил:
- Позавчера, в знак солидарности с московским пролетариатом, трудящиеся нашего города, объявили всеобщую бессрочную забастовку! Нами были прекращены все перевозки по железной дороге, созданы отряды рабочей милиции, выдвинуты очередные требования к властям. Но сильные мира сего остаются глухи к чаяниям народа. Так больше продолжаться не может! – подытожил Якунин – И мы предпримем другие, более решительные, шаги к достижению поставленных целей! Предлагаю начать вооружённое восстание! Кто «за», прошу голосовать!
Председатель одобрительно взглянул на лес взлетевших вверх рук.
- Единогласно – спокойно произнёс он и добавил. - А теперь следует арестовать начальника станции.
- Арестовать!!! Арестовать эту сволочь!!! – возликовали собравшиеся.
И уже через мгновение, отделившаяся от общей массы группа активистов, возглавляемая Иваном, ринулась к апартаментам начальства. Преодолев пешком заводской двор, она вошла в здание напротив. Громкий топот сапог по коридору, заставил «приговорённого» немало понервничать.
- Как вы смеете!!! - заорал возмущённый такой наглостью черни, одутловатый мужчина средних лет, в чей кабинет ворвались бесцеремонно – Всех в Сибирь! На дыбу! Сгною! – срывал несчастный голос, в то время как ему и его гостям, жандарму и казачьему офицеру, рабочие связывали руки – Сгною!!! – повторял он вновь и вновь.
- Сгноишь. Сгноишь – говорил Иван, закрывая всех господ в одной комнате – А, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети – улыбался он довольно. – Эх, шлёпнуть бы вас сейчас эксплуататоров – разочарованно выдал большевик сидельцам за дверью – Да видать уж в другой раз…
Он положил ключ от кабинета себе в карман и, незамедлительно, отправился вместе с остальными обратно в мастерские, где собрание митингующих перерастало уже в нечто большее.
- Товарищи, там солдаты! – выкрикнул кто-то из рабочих, показывая на улицу.
И забастовщики все как один кинулись к окнам.
К мастерским подтягивались войска. Серые шинели с винтовками наперевес выстраивались в стройную шеренгу. Из мешков с песком по всему периметру завода сооружались оборонительные укрепления.
- Началось – сказал Якунин, с тревогой в голосе. – Дадим вооружённый отпор властям! – воззвал он к своим соратникам – Покажем, на чьей стороне правда?!
- Покажем!!! – прогремел единодушный ответ, а следом и первый точный выстрел…

***
Словно в раю она взлетала к небу, и вновь, будто птица, парила вниз, туда, где всё благоухало и цвело…
- Шибче качай! Шибче! Ещё! Ещё! – кричала радостно Мотя, запрокидывая голову.
- Убьёшьси, шальная!- смеялся над нею Костя.
Он раскачивал Матрёну на качелях, а она «летала» то вверх к самым облакам, до которых можно было достать рукою, то вниз. Вверх и снова вниз.
- Ах, какая же я счастливая!
Женщина закрыла глаза.
- Кость, ты меня любишь? – и, не дождавшись ответа, сказала - А я тебя так люблю, что ажно сердце заходится. Дышать не могу без тебя! Слышишь?
Но счастливице никто не ответил. Мотя открыла глаза и глянула туда, где ещё недавно стоял её муж, но его на месте не оказалось.
- Любый мой, ты где?- окликнула Матрёна супруга ещё раз и стала смотреть по сторонам, ожидая, что Константин вот-вот объявится.
Качели продолжали летать с прежней силою, но уже не радовали её. Да и природа будто поменялась. Сочная зелень, сделалась серой, пожухла, увяла. Совсем перестали петь звонкие птицы. Тишина и покой воцарились кругом.
Мотя заволновалась:
- Костюшка, я хочу слезти! Где ты? Останови качелю, я боюсь!
Но Кости будто след простыл…
Женщина попыталась спрыгнуть сама, однако этот чёртов маятник не давал ей этого сделать. Он продолжал раскачивать её всё сильнее и сильнее, и сильнее… Матрёну охватил ужас. Сейчас она разобьётся! И тут, качели подняли наездницу в самый край, и она поняла, что срывается.
- Аааааа!- завизжала Мотя.
Проснулась. Села.
- Спи, Мотюшка. Спи, ягодка – обнял супругу Константин.
- Ой, чёй-то сон какой-то нехороший приснился.
У Матрёны защемило внутри.
- Ложись. Не думай о худом. Всё хорошо будет…
Женщина проверила люльку, в которой спала новорожденная Настёна, и снова легла. Закрыв глаза, ей показалось, что кто - то стучит.
- Кость, стучит ктой - то.
- Тебе померещилось.
- Я говорю стучит…
Костя проснулся, прислушался. И вправду стучат. Он встал, надел валенки, накинул телогрейку и вышел.
- Кто там? – спросил он негромко.
- Кость, это я Иван, открывай – услышал Константин голос брата.
Костя распахнул дверь в сенцах. На пороге действительно стоял Иван, но не один. С ним вместе была Тася и ещё какой-то парень.
- Здоров, братуха! – обрадовался Константин.
И родственники обнялись.
- Давайте проходите, а то студёно – пригласил гостей в дом Костя.
И те незамедлительно зашли внутрь. У порога Иван остановился.
- Познакомься, - сказал он Константину, показывая на своего спутника, высокого, как каланча, худого некрасивого парня - это Сергей Полищук, мы работаем вместе.
Костя протянул незнакомцу руку.
С печи, кряхтя, слезали родители.
- Ванечка, сыночек - кинулась мать на шею сына – А чего ж поздно так? И не сообщили дажно?
- Здравствуй, мамань – поцеловал уставший Иван родительницу. - Мне б с отцом переговорить. Тороплюсь я.
- Как? Ужо? – испуганно посмотрела пожилая женщина на отпрыска - Случилось чего?
- Нет, дела. Ты чайку нам поставь, Тася замёрзла очень…
Мать отправилась в сени разводить самовар. В это время в комнату вошла Мотя. Она увидела юную гостью и приблизилась к ней.
- Здравствуй, я Матрёна, жена Костина. А тебя как звать, величать?
- А я Тася.
- Ну, наконец-то Иван показал нам супругу свою, а то уж думали никогда не свидимси.
- Родная, согреть бы Тасю надобно – обратился к жене Константин.
Мотя посмотрела на озябшее создание.
- Ой, батюшки, а ты и впрямь как снегурка холоднющая. Дай ка я тебе шаль, да чулочки вязаны принесу – засуетилась она и скрылась за занавеской.
В это время мужчины расселись за стол на лавки. Иван повернулся к отцу.
- Тять, сказать чего хочу – опустил он отчего-то глаза в пол - Оставь у себя на время Тасю. Некуда мне её с собой брать пока.
- Дык, конечно сынок, об чём разговор, – подхватился Тимофей – а ты далече собралси то?
Иван немного помолчал, а после ответил.
- Ищут меня. Полиция ищет.
Отец замер.
- Ты чего натворил то, Ваня?
- Долгая история, тять.
- Нет уж сынок, всё выкладывай. Сказал «Аз», дык и «Буки» говори…
Иван задумался, погладил свою щетинистую щёку и вспомнил недавнюю стычку протестующих с блюстителями порядка.
Полицейские и военные окружили мастерские со всех сторон, оставив единственную лазейку, по которой ещё можно было унести ноги.
На требование властей сдаться, реакции не последовало. Рабочие отстреливались из окон, как могли, имеющимся у них арсеналом. Иван бросил в противника пару гранат, разметав тем самым обложивших завод солдат, и продырявил с десяток казённых шинелей. Рядом уже сложили головы его товарищи. Многие были ранены. Со стороны противника застрочил пулемёт, и силы противоборствующих стали не равны.
- Уходить надо! – крикнул Якунин, ткнув наганом в люк канализации.
- Согласен! – отозвался Иван – Полезайте, я вас прикрою!
Люди потихоньку начали спускаться вниз. Шальные пули продолжали лететь россыпью, и одна из них всё же достигла цели.
- Чтоб тебя! – выругался Иван, и, схватившись за раненое плечо, снова прицелился.
Истратив последний патрон, он приготовил финальный аккорд.
- Получайте, сволочи! – метнул он гранату в сторону служивых и, увидев, как двое упали на землю, с чувством удовлетворения покинул цех.
Соображая, посвящать отца в свои дела или нет, Иван всё же начал:
- Митинговали мы, восстание планировали. Власти узнали о том. Была перестрелка. Несколько человек погибло. Теперь нас разыскивают. Схорониться мне надо, пока всё не улеглось. А Тасю девать некуда.
В воздухе повисла гробовая тишина.
- А вот и я – вернулась Матрёна с ворохом одежды - Я тебе вещички тёплые принесла. Давай раздевайся. Греться будем – вновь обратилась она к Таисье.
Девушка сняла своё тоненькое пальтецо.
- Батюшки, да ты никак на сносях! Вот радость-то какая! – всплеснула руками Мотя - Сколь ходить то ишо осталося?
- Месяцев пять – ответила Тася.
- Ну и хорошо. Это с первым долгонько, а далее и времечко замечать не будешь – засмеялась Матрёна, лукаво посмотрев на мужа.
И тот улыбнулся супруге в ответ, а после снова взлянул на Тимофея.
Что в этот момент творилось в душе у отца, знал только Костя. Ругать Ивана? Да разве ж он мог? Тимофей давно доверял сыну, тот уж столь годов самостоятельно живёт. Ну уж , а если бунтовать затеял со товарищами, значится, припекло их.
Оставалось только переживать.
- Ну что ж! На том и сойдёмси – крякнул, наконец, хозяин дома, стукнув ладонью по столу - Тася покась остаётся у нас. Здесь ей худо не будет, сам знашь – посмотрел Тимофей на Ивана. - Ну, уж а ты побереги себя, сынок, мать за христа ради пожалей – прослезился отец.
И Иван ушёл в ночь.

***
Они сидели рядком на лавке перед непрошенными гостями.
От керосиновой лампы в комнате было светло. Мерно тикали на стене часы-ходики. В русской печке покойно потрескивали берёзовые дровишки.
Тимофей, поднявшись с места, подошёл к очагу. Взял в руки кочергу, всю в саже и стал не торопясь разбивать ею в топке тлеющие угольки, которые нет, нет, да и вываливались наружу.
- Ети её мать – заметал он их веником в савок и отправлял обратно в огонь.
Закончив дела, хозяин дома вернулся на место.
- Ты, Тимофей, сынка то не прячь. Найдут, ведь хужее вам будет – продолжил наговаривать отцу староста Миронов, неприятный, склизкий, как слизняк, полноватый мужичонка средних лет с редкой рыжей бородою, которая и не росла у него вовсе, но гладил он её при каждом, так сказать, удобном случае.
- Ну что ты к нему причепилси, Трифон Протасыч, - подскочила тут с лавки Мотя - говорят вам, почитай уж год как Ивана не видели – соврала, не моргнув глазом, она.
- А ты, баба, не лезь - осёк её полицейский, что-то записывающий в свой блокнот. - Не тебя спрашивают.
- Тебя, не тебя, не было Ивана тута - заворчала Матрёна.
- А я видал девка у вас появилася. Она тебе хто? – сощурился на отца староста.
- Сестры Агриппины дочерь это. В гости приехала.
- А пузо у ей откель?
- Откель, откель, а я ведаю? Сестрица прописала, шта схороводил её купчишка залётный. Вот она от срамоты и сослала её к нам.
- А письмецо где ж?
- Утёрся я им в тувалете.
Полицейские нагрянули в деревню в канун Рождества, вскоре после бегства Ивана. Всё вынюхивали, высматривали, людишек разных расспрашивали. Пришлось, Тасю с матерью у брата отца в подполе спрятать.
- А где ж сама молодуха?
- В Уфу поехала с бабой моёй, одёжу мальцу покупать.
- Дык каке ж обновы в праздник Христов? - не унимался Миронов. – Да и ночь на дворе…
- Оне вечерить тама в церкви будут…
- Ну, смотри, Тимоха, ежели что! – погрозил на прощание пальцем всем домочадцам староста.
И незваные гости, несолона нахлебавшись, натянув полушубки, да шапки тёплые, ушли по выпавшему ещё с утра снежку.
- Слава тебе господи! – подскочила с места Тонька и перекрестилась на образа.
Их с Егоршей тоже призвали к ответу, чему последний, к слову сказать, был совершенно не рад.
- Тять, зачем ты к себе взял энту Таську? Иван наделал делов, а мы расхлёбывай – вдруг высказал своё недовольство Егор.
- Цыц, заноза, тебя не спросил - ответил ему отец разгневанно - Ивана судить он удумал. Ты б лучшее водки меньше лакал, да хозяйство вёл как следовает. А Тася нам чать не чужая. У нёй акромя нас и нет никого. Куды она с пузом за мужем то побегёт?
Тимофей помолчал.
- А ты, Константин, - повернулся отец к младшему сыну – ступай за бабами нашими. Пущай домой возвертаются…

***
Сегодня деревню всю завалило снегом под самые крыши, так, что селяне чуть успевали лопатами да мётлами подходы к домам расчищать. Но белый сумасброд, и не думая останавливаться, всё сыпал и сыпал снова, приводя в неописуемый восторг лишь местных ребятишек.
Савелий вновь подловил её. В коротеньком шушуне, белых валеночках и цветастой шали она с трудом пробиралась по снегу к колодцу.
- Ты мне, Лукерья, ответ ноне дай! Пойдёшь за меня, али нет? – свёл брови на переносице парень – Сколь ишо в девках бегать думашь?
Лукерья Емельянова, младшая сестрица Лизаветы, была девушкой спокойной, рассудительной, к тому же красавицей каких поискать. Светлые длинные косы, карие глаза, как угольки и лебединая стать. А потому рядом с невысоким, кряжистым кавалером назойливым, с вечно взъерошенной рыжей шевелюрою, выглядела просто царицей.
- Отстань, Савка! – гнала она шалопутного жениха коромыслом – Уж сколь разов тебе говаривала, не пойду за тебя! – продолжила следовать своей дорогой девушка.
Савелий, обогнав её, встал перед нею столбом.
- Значится, всё ж таки Мишку любишь?! – вспылил он как всегда на друга – Ну, я ему покажу паразиту! – подхватился Савка и пустился на противоположную окраину деревни – Миха, отворяй! – стал кричать он, подбежав к низкой избе разлучника ближе – Отворяй, говорю!
Ворота открылись не скоро. Михаил вышел с укутанным детём на руках.
- Ну, чё тебе? – спросил он спокойно.
- Потолковать надоть – прошёл Савелий без приглашения мимо крупносложённого темноволосого красавца.
Гость уселся на лавку под образами и принялся нервно тарабанить пальцами по столу. Курносый, с круглыми синими глазками, немного всегда удивлёнными, он выглядел забавно даже тогда, когда сердился.
- Ты мне вот что, дружок мой сердешный, скаж - обратился, наконец, Савка к хозяину - На кой тебе Лукерья непутёвому?
Михаил, подойдя к люльке, хотел было положить ребёнка туда, но дитя, почувствовав это, запищало. Молодой отец стал баюкать маленького сына, как заправская нянька.
- Жениться на нёй хочу – сказал он тихо и положил, наконец то, уснувшего мальчика в зыбку. – По любви у нас с ей всё…
- По любви, говоришь?! – вновь вспылив, вскочил с места Савелий – А детё у тебя вдовца, энто как ж? Ты ж ей всю судьбинушку спортишь?
- Она сказала, мамкой ему будет – улыбнулся Михаил, глядя на спящего мальца – Говорит, навродь, всегда меня любила…
- Любила, значится? - хмыкнул недовольный Савка – Я за ей сколь годов ходю, а она вона как стало быть?!
- Ты, Савелий, на нас не серчай – ответил хозяин. – Не со зла мы энто…
- Не со зла! – заворчал, надувшись, как голубь в морозы, Савка – А я куды ж теперя?
Михаил посмотрел на друга жалеючи.
- А Степанида? – спросил он Савелия – Она ж как любит то тебя, да и девка, навродь, ничё.
Стешка Горшкова была девицей видной, большою во всех отношениях. Как о таких в деревне сказывали: «Быка соплёй зашибёт»
Гость глянул на друга испуганно.
- Смерти моёй хошь? Ну, уж нет, увольтя!
- Да, ты ж за Степанидой, как у Христа за пазухой будешь – стал переубеждать друга Миха.
- Да? А то, шта она истовый генерал в юбке? Энто как ж? – сощурился Савелий – И стану я всю жисть в рядовых у нёй шагивать…
Михаил замолчал, почесав маковку.
- Тогды, гляди, Савка, гляди. Тебе решать – он снова помолчал – А уж к нам на свадебку с Лукерьей, милости просим…
Савелий, чуть не плача, посмотрел на крошечное оконце, в котором из-за узора зимнего ничего не было видно, и подумал о том, что неплохо было бы ему и вправду жениться. Ну, уж, а коли всех девок пригожих в деревне давно разобрали, и остались одни кривые, косые, да горбатые, Степанида про меж них самый что ни на есть подходящий вариант.
- Ну, что ж – сказал он вслух сам себе. – Степанида, так Степанида…

***
Февраль в этом году выдался суровым. Недолгая оттепель сменилась трескучими морозами, да ветром лихим. Вот и сейчас он завывал в печной трубе громко, протяжно, делая обстановку в доме ещё более тревожной.
Константин прислонил озябшие руки к шестку. Тот уже совсем остыл после утренней топки, и был еле тёплым.
- Как он? – озабоченно спросил Костя, посмотрев на жену.
Матрёна не находила себе места. Шестые сутки она не ела, не спала, сидя у кровати больного сына, который со вчерашнего дня уже начал бредить.
- Васенька, миленький, - гладила она его мокрые волосы – я рядом, я с тобою!
Мотя вытерла испарину со лба ребёнка и, глянув на супруга, заплакала.
- Кость, чтой делать то?
Никогда ещё Константин не был так растерян, так как сейчас. Земский доктор, отвергнув все подозрения на скарлатину, дифтерит, пневмонию и другие известные ему заболевания, развёл руками и уехал, оставив его сына здесь чахнуть.
- Матюшка, мы подымим Васю, вот увидишь, обязательно подымим – успокаивал Костя жену, сам не веря в то, что говорит.
Что только не перепробовали родители, чтобы вылечить мальчика - травы, мази, настойки, мёд, лекарства, прописанные врачом. Однако, малыш продолжал угасать на глазах.
И всё же одна надежда оставалась.
- Слыхал я, есть у башкир в деревне Тал лекарка старущая, – говорил накануне Пётр Дорофеев Косте – дык, сказывают, она мёртвых с того свету возвертает. Ехай ка ты к нёй Костантин, ехай…
Дорога до той глухой деревеньки была не близкая, а по морозу, да заносу снежному, считай, в два раза длиннее становилась. Целый день, преодолевая буран, добирался Костя до неизвестного ему поселения, пока на исходе дня не увидел покосившиеся избы разыскиваемого места.
Он постучал в ворота ближайшего дома, но хозяев, по - видимому, внутри не было. Проехав чуть дальше, он снова стукнул, но уже в другие двери, но и там царила тишина. Константин посмотрел по сторонам. Ни света в окнах изб, ни лая собак, ни даже следов на снегу…
«Что они все повымирали чё ля? Странно» - подумал про себя Костя, теряя последнюю надежду спасти Васятку.
Тут он услышал слабый скрип и, развернувшись, отправился на звук. Дверь дома напротив, была не заперта, и мужчина ступил внутрь.
В пустой избе гулял ветер, всюду висела паутина, пахло плесенью. Константин поёжился от холода и обратил внимание на то, что в доме нет печи.
«Как же тут могут жить люди? – сказал он себе – По такому то морозу и без очага! Да и стены - щели сплошные?»
Костя вздохнул и собрался уже было уходить, как вдруг, нечто-то непонятное привлекло его внимание. Это подобие шалаша, увешанного истлевшими тряпками, в самом дальнем углу комнаты. Внутри странного сооружения кто-то чихнул.
- Будьте здоровы – сказал Константин, сам не зная кому.
- Ай, шайтан! – неожиданно вылезла из-под ветоши древняя старуха башкирка, страшная, сморщенная, странно одетая - Чего явился, пёс шелудивый, не видишь отдыхать я легла?
- Извини, эбэй, я лекарку здешнюю ищу, сынок у меня помирает – стал оправдываться перед хозяйкой дома Костя.
Бабка искоса глянула на незваного гостя.
- Я русских не лечу! – фыркнула она, как отрезала – Уходи!
- Почему? – спросил вконец расстроенный Костя, теперь уж и не зная как ему быть.
- Русские мой народ сгубили. Смотри, что с деревней стало! – показала она скрюченным пальцем в разбитое окно - Издохли все!
Константин ужаснулся. Ведь он только что стучал в эти пустые избы.
- Как это? – переспросил он удивлённо – Как же это произошло вот так со всеми?
- Как?!– засмеялась страшно старуха и стала говорить что-то на своём родном башкирском, потом перешла снова на русский – Как говоришь? А как вы земли у нас отняли и в деревни загнали. Мы всю жизнь скот пасли и сеять, пахать не обучены были. Дома поставили сам видишь какие…
Костя опустил глаза.
- Ну что ж - вымолвил он обречённо, подавляя подступивший к горлу ком.- Прости - и повернулся к двери.
- Подожди – остановила его бабка.
Константин замер на месте. Она подошла к нему сзади и начала обнюхивать.
- Руки покажи…
Костя снял рукавицы и протянул свои большие натруженные ладони мозолями вверх.
- Нет крови на руках, сердце чистое и душа… - сказала шаманка – Ладно, помогу.
Она вышла из избы, а когда вернулась, подала гостю пучок сухой травы и две пыльные склянки.
- Траву заваривать вместо чая. Это – показала она на пузырьки - по пять капель до восхода и после заката солнца. И ничем три дня Васию не кормить. Понял?
Константин открыл рот. «Откуда она знает имя сына?»
- Спасибо, эбэй - сказал парень радостно. – Я там хлеб тебе покушать привёз, мёд…
Шаманка не дала ему договорить.
- Уходи, не надо, умру я завтра – сказала она и полезла к себе под тряпьё…
Весь обратный путь Костя размышлял о случившемся в этой деревне несчастье, о жадных и корыстных нелюдях, погубивших целый народ, о несправедливости и горе вселенском, которому конца и края не будет.
А ещё он думал о сыне, рыжеволосом парнишке, его любимце, своём наследнике, который всё же поправится несмотря ни на что…

***
Тася жила в семье мужа уже четыре месяца.
Деревенская жизнь ей нравилась. Нравились луга и тенистые рощи, пение птиц и крики петухов поутру. Нравился запах трав, вкус парного молока и хруст свежеиспечённого хлеба. А ещё нравилось, когда поют люди. Пели в деревне много и часто – с горя и с радости, спьяну и похмелья, во время работы и во время отдыха.
Одно огорчало девушку. Здесь не было книг.
- Не горюй, Тасюшка. Вот в мае дороги подсохнут и свожу я тебя за книжками – пообещала девушке Мотя.
Единственная книжная лавка поблизости была только в Иглино. Матрёне, конечно, не хотелось туда ехать, всё ж таки воспоминания.… Но, ради Таси, она была готова на всё.
В день поездки Мотя разволновалась:
- Тебя не растрясёт, девонька? – глянула она на огромный живот сношенницы.
- Нет – сказала Таисья, ловко взбираясь на телегу.
- Ну, тагды поехали с богом… - дёрнула поводья Матрёна.
Путь им предстоял не близкий, однако уже до обеда женщины были на месте. На улицах города туда, сюда сновал народ. Торговые люди спешили на рынок, прихожане в церковь, приезжие торопились на станцию. Таисья стала потихоньку выгружаться у лавки с вывеской «Книги», а Мотя ей помогала.
Мимо проехала бричка с извозчиком.
- Стой! Стой! – вдруг услышала Матрёна знакомый голос и обернулась.
Коляска остановилась на противоположной стороне улицы. Из неё выскочил высокий человек. Он быстро стал приближаться к Моте, и женщина узнала в незнакомце Жорку Мартынова. Весь лощёный, с зачёсанными назад чёрными волнистыми волосами, греческим профилем и чуть полноватыми губами он был похож на красавца франта с коробки конфет, которыми она когда то торговала.
- Матрёна, неужели это ты? – вдруг спросил франт.
- А что изменилася? – отряхнула Мотя свой простенький ситцевый сарафанчик.
- Напротив, даже краше стала. Как поживаешь, родная?
- Живу, не хвораю. Мужа люблю. Детишек воспитываю.
- А я часто тебя вспоминаю. Как думаю там моя Мотюшка? Всё-таки жениться с тобой думали.
- Ты может и думал. А я нет. Да я погляжу, ты уже женат? – показала Матрёна взглядом на обручальное кольцо Георгия.
Тот опустил глаза.
- Да, зимой обвенчались…
- Знаешь, что, Жор, - неожиданно сказала Мотя - ты иди, куды шёл. Не о чем нам с тобою лясы точить – закончила женщина с ним свой разговор и, собиралась уже было развернуться, как вдруг услышала голос Таси.
- Ой, мамочка – сползала беременная по стене.
- Батюшки, рожает! – бросилась Мотя к сношеннице и присела рядом с нею – Потерпи детонька, потерпи милая – стала уговаривать она несчастную.
Но та посмотрела на родственницу серьёзно.
- Помру я, Мотюшка – неожиданно выдала Тася. – Сердцем чую, помру – заплакала она навзрыд, а затем вновь закричала.
Вокруг женщин тот час собралась толпа зевак. Мужики, бабы, да ребятишки малые судачили, охали, да разводили руками.
- Тут девке рожать не гоже – заявила одна телесастая. - Домой бы её отвезти.
И Мотя, схватившись за сердце, задумалась. Куда ей сейчас? Деревня далеко. О том, чтобы пойти к брату она и мысли такой не имела. Оставалось уповать на Бога.
- Здесь неподалёку доктор отменный есть – вдруг услышала Матрёна голос Георгий позади себя. – Твоей родственнице помощь нужна. Давай мы Тасю к нему отвезём…
- Да, да, давай, - опомнилась неожиданно женщина – поехали быстрея.
И подхватив Тасю под руки, они с трудом усадили её в телегу.
Всю дорогу роженица мучилась, стонала и причитала:
- Ой, Ванечка. Где же ты, голубчик? Вот умру и не свидимся мы больше…
- Тише, Тасенька, тише - успокаивала её Матрёна. – Не ровён час услышит кто.
Врачеватель жил на окраине города в деревянном двухэтажном доме. Это был старый, седовласый щуплый еврей лет семидесяти, в потрёпанном чёрном сюртуке и стоптанных башмаках. Он встретил гостей у порога и помог проводить беременную к себе в специальные комнаты. Мотя вздохнула с облегчением и терпеливо стала ожидать вестей в гостиной на диване. Напротив неё на стуле, расположился Георгий. Он, молча, смотрел на ту, которая когда-то его отвергла, рыжеволосую румяную красавицу, в беленьком платочке, упавшем на плечи.
Неожиданно в углу комнаты забили напольные часы. Матрёна вздрогнула испуганно, а потом отчего-то улыбнулась.
- Помнишь? Такие в доме моём были? - спросила она Жоржа.
- Помню – ответил ей Георгий. - Они и теперь там стоят. Да только не ходят давно, с тех пор как ты уехала…
Мотя вздохнула украдкой.
- Те часы тятя из Уфы для меня привёз, нравились они мне очень. А теперь мачеха ими любуется.
- Уже нет – опустил глаза собеседник.
Матрёна удивлённо посмотрела на Жоржа, а тот продолжил.
- Парализовало её в прошлом году.
Мотя задумалась.
- Ну, а братец мой как?
- Да что ему сделается то бугаю? Капиталец Матвея Данилыча приумножает, да кутит, что скотина.
Матрёна от нахлынувших воспоминаний отвернулась в сторону и умолкла.
Когда стоны Таси в соседних апартаментах немного утихли, доктор вышел к посетителям.
- Роженице нужен покой – известил он. – Пусть побудет здесь пару деньков. А потом вы её заберёте.
Георгий протянул старику деньги за услуги, но Матрёна его остановила.
- Не надо, я сама! – сказала она и, отвернувшись, достала рублики, спрятанные под грудью.
- Вот – подала женщина мятую банкноту доктору и добавила. - Вы уж глядите за ней, господин хороший. Очень она у нас слабенькая.
- Да, да, непременно – ответил просительнице врач.
Они ехали в телеге по городу молча. Георгий вызвался проводить Мотю до окраины. Матрёне неприятно было такое соседство, но она терпела. Всё ж таки Жорка её выручил.
Жизнь волостного центра в эту пору вовсю кипела. Вот от разбушевавшегося пьяницы-мужа из ворот с криками о помощи выбежала простоволосая баба. А здесь, из распахнутых окон лилась залихватская песня и билась посуда. В мастерских шла работа, а по улицам носилась босоногая детвора.
Вскоре постройки закончились, и кобыла вывезла попутчиков на развилку дорог.
- Моть, а я и сейчас тебя люблю… – неожиданно разбил тишину Георгий.
Молодая женщина удивлённо посмотрела на бывшего друга.
- Тююю, любит он. А забыл, как снасильничал меня пьяный? Боялась понесу, да слава тебе господи, боженька уберёг… - перекрестилась Матрёна.
- Я б женился на тебе… - чуть слышно произнёс Жорж.
Но Мотя вдруг свела к переносице брови.
- Ты знашь чего, женишок с вершок, - заявила твёрдо она - ты мне энти разговоры брось. Что меж нами было когда, уж быльём поросло и не воротишь. Тпрууу ! – остановила Матрёна лошадь – Всё, слезай, приехал ты – скомандовала она.
Мужчина сошёл на землю, а Мотя, дёрнув поводья, тронулась дальше.
- Я всегда буду любить тебя, слышишь? Всегда! – крикнул Георгий ей вслед.
Но молодая женщина даже не обернулась. Она ехала домой к своему Косте.

***
Спустя два дня Тасю привезли отец с матерью, всю больную, но счастливую. На руках она держала маленький свёрток.
- Ну, кто? – спросила её Мотя, улыбаясь.
- Дочь – ответила Тася.
- Как наречёшь то, думала?
- Евдокией, в честь мамы моей покойницы.
- Дуня, значит, по-нашему то. Ну, вот и хорошо. Дуняша – повторила Матрёна ласково, аккуратно разворачивая свёрток.
Девочка родилась маленькая, худенькая, что курёнок. Мотя посмотрела на мать.
- Молоко то хыть есть?
- Не знаю – пожала плечами Таисья, взглянув на свою плоскую грудь.
- Да уж, не густо – сказала Матрёна, оценив перспективу. – Придётся козочке в копытца кланяться. По-другому никак. Нам тута крепкие девчонки нужны, а не сахарные барышни – улыбнулась она расстроенной Тасе. – Щас, приду, ждите.
И Мотя, помыв бидончик и отсчитав несколько монет, отправилась к Шишкиным, что держали козу.
- Родственнице вашой? – спросила просительницу глава семейства Агафья, морщинистая, как урюк, бабка.
Она сидела в сараюшке на перевёрнутом ведре и доила рогатую.
– Ёй родимой, – ответила Матрёна – да детю.
- А шта сама та?
- Да какой тама?! – вздохнула Мотя печально.
И бабуля засмеялась беззубым ртом.
- Ой, и не говори, Мотюшка. У нашенских то телесастых баб тута из десяти детишков половина толечко выживат. А уж, шта про городских сказывать? – махнула она рукой и вновь дёрнула скрюченными пальцами козу за вымя.
Та в ответ недовольно заблеяла, да стала бить копытчами.
- А ну стой ошалелая! Брыкаться она удумала! – в сердцах заворчала старушка на подопечную и погрозила ей кулаком, а после продолжила – Сама то как поживашь, Мотюшка?
- Да, хорошо, баба Агаша. Грех жаловаться.
-Твоя правда – вздохнула бабуля. - С семейством тебе повезло. А особливо с мужиком, с Костантином. Работящий, непьющий. Не то, шта мой сынок Афонька шалопут. С утра встаёт и айда зенки заливат. Спасибо хыть свёкру твому Тимофею, нет, нет, да дельце яму сыщет. Хоть кака то копеечка в дом…
Мотя, стоя в сторонке, слушала старушку внимательно. Вдруг где-то загремели вёдра, и на крыльце появился чуть живой с перепоя Афонька, рыжий тщедушный мужичонка, лет сорока, в рваной рубахе и таких же штанах.
- Мамань! Мамань! Ты куды поллитру мою задевала?! – заголосил он на всю округу.
Перепуганная старушка подскакивает с места.
- Ох, неугомонный, проснулся – заворчала она - Щас зачнёт нас с Грушкой по всей деревне гонять – посмотрела Агафья тревожно на Матрёну. - Ты уж иди, Мотюшка. Не ровён час и тебе достанетси…
Протягивала бабуля бидончик Моте и, та покорно взяв его, вышла из сарая.
- О, купчиха явилася?! – неожиданно услышала женщина в свой адрес едкое с крыльца.
Матрёна пренебрежительно глянула на хозяина семейства.
- Купчихи все вышли. Одни параси пьяные осталися – сказала она мужику в ответ.
Тот поддёрнул сползшие брюки, скривилумное лицо, соображая, чем парировать, но в этот момент вспоминает о другом.
- Мамань! Куды, говорю, поллитру мою задевала? - снова крикнул он.
Из укрытия показалась старуха Агафья.
- Дык, выпил ты её ужо, сынок – произнесла жалостливо она.
- Как выпил? – выпучил на мать свои заплывшие зенки отпрыск.
- А так и выпил. Сёдня ишо с утра…
Афонька, матерясь, отправился прямиком обратно в избу. А Мотя вышла на улицу и побежала домой кормить голодную Дунечкой.
***
Утро следующего дня выдалось хмурым. В обед покапал дождичек, немного орошив землю, а к вечеру и вовсе закончился. Перед закатом выглянуло солнышко, и семейство Казаковцевых село во дворе вечерить. Все кроме, уехавшего на пасеку Тимофея.
Матрёна налила из большого чугуна щей всем домочадцам и те, стуча деревянными ложками, принялись поглощать их вприкуску с хлебом.
- Вкусно – говорил, улыбаясь, матери маленький Васятка.
- Ешь – гладила Мотя любимца по голове.
Она посмотрела на мужа. Костя кушал спокойно, не торопясь, лишь изредка вытирая свои усы и бороду. Он давно не брился, да и до этого ли было сейчас в пору посевной, когда от зори до заката работал её суженный в поле.
Матрёна улыбнулась и взглянула теперь на сидевшую напротив свекровь Марфу с Настёнкой на коленях. Рядом с ней с крошечным свёртком в руках примостилась Тася. Лица на девушке не было, как в прочем и полноты, так присущей всем русским красавицам.
- Ты, Таисья, в ложку то побольше загребай – скомандовала в сердцах Мотя. – Дуняше твоя худоба ни к чему. Ей мамаша здоровая нужна – плеснула она девушке в кружку молока из крынки.
И Тася вдруг покорно выпила его без остатка.
- Вот и молодец – похвалила её Матрёна обрадовано. – Ничего месяцок, другой и снова в тело войдёшь, а там, глядишь, и силёнки появятся…
В это время Костя, закончив с ужином, закурил.
- Егорше бы помочь завтра надобно – неожиданно произнёс он. – Время полоть подходит, а у него ещё картошка в поле не сажена - выпустил струю густого дыма он.
- Помоги, сынок, помоги – подхватила его Марфа, сунув очередную ложку похлёбки в рот маленькой Насти.
А Мотя горько вздохнула.
- Пьяница ваш Егорша. Пьяница и кобель – вдруг заявила она собравшимся. – На днях на поскотине его видала. Так он Маньку Маланину там зажимал. А та как завизжит. Тут Егоршу точно корова языком и слизала…
Костя с Тасей неожиданно засмеялись, а свекровь покачала головой.
- Горемышный он у нас – как всегда пожалела непутёвого мать.
Вдруг во дворе громко залаял пёс Буран, пятнистый грязный кобелёк. Он неудержимо стал рваться с цепи. Ребятишки на руках заплакали, а Мотя услышала звук подъезжающего экипажа. И через мгновение в дверь уже стучали.
- Открывайте, полиция! – ходуном заходили ворота.
Матрёна от неожиданности присела на лавку, а Константин пошёл отворять. Внутрь ввалились жандармы. Они тот час схватили Костю.
- Пошли, красавчик, расскажешь, где братец твой прячется! – улыбнулся довольно один из них.
Мотя, не помня себя, сорвалась с места.
- Костенька, миленький, как же это?! – вцепилась она в супруга мёртвой хваткой – Не пущу!!! – завопила женщина неистово.
Но служители закона грубо её оттолкнули, арестовав тут же и бедную Тасю.
Теперь Матрёна ухватилась и за сношенницу.
- Оставьте её, ироды! Куды вы девку то?! – взмолилась Мотя, рыдая – Она ж родила толечко!!!
Но полицейские оторвали Матрёну и от неё тоже. Они повели арестантов на улицу и усадили в коляску. А Мотя, не сводя глаз с мужа, кинулась следом.
- Это я во всём виноватая! Прости меня, голубчик мой! – вдруг закричала она ему.
- Мотюшка, да ты что? Ты ни в чём не виноватая. Нас отпустят скоро, вот увидишь. Прошу тебя, не плачь – успокаивал супругу Костя.
Но всё было напрасно.
- Нет, это я, я, я! – не унималась женщина и всё бежала и бежала за экипажем. - Костя! Костенька! – кричала Матрёна снова и снова словно обезумев – Прости меня! Прости меня, голубчик мой!
Наконец, споткнувшись, Мотя упала на влажную ещё землю …

***
Удобно расположившись в любимом кресле, в турецком халате и феске, с книгою в руках, он прикрыл глаза.
Кем она была для него? Воздухом, светом, глотком воды, а может быть всем вместе сразу? Он болел ею всю жизнь, болел неистово, страстно, без остатка, постоянно думая о том, что она делает, чем живёт, разговаривая с нею по ночам и мечтая украдкой увидеться снова.
Вот и сейчас образ любимой не покидал его не на миг …
- Жорж, в конце то концов, это перестаёт быть забавным! Ты опять не слушаешь меня?! – капризно произнесла супруга Георгия Ольга, молодая, суховатая на вид, белёсая дама.
Она передвигалась взад и вперёд по богато обставленному залу, в длинном зелёном платье в пол, стуча маленькими каблучками. Картины в золочёных рамах, гобелены тканые серебром, резная мебель, канделябры, напольные вазы замелькали у него перед глазами.
- Прости, не нервничай, присядь, – ответил ей Георгий и вновь принялся делать вид, будто бы внимает её глупым речам.
- Представляешь, что пишет маман! – продолжила цитировать Ольга исписанный чернилами лист бумаги, собравшим в себе все горячие губернские сплетни – Мими Высоцкая повергла в изумление всё общество, разорвав помолвку с прежним своим женихом мильонщиком Михельсоном! Ну, не правда ли нелепость?! Хотя маман утверждает, что это он её бросил, присмотрев себе более подходящую партию… – засмеялась жена - А в семействе Триуховых случился конфуз. Слуга их Терентий вдруг получил наследство от некой тётушки из Астрахани и ...
- Прости, дорогая - неожиданно встал с кресла Жорж. – Твой покорный слуга вдруг вспомнил о чрезвычайно важном деле. Позволь мне удалиться. Я позже обязательно дослушаю все последние новости - подошёл он к супруге ближе.
А та непонимающе уставилась на него.
- Как опять?! – произнесла возмущённо Ольга – Тебе что, совсем не интересно? Или общество моё тяготит?! – как всегда надула губки она.
Но Георгий остался, не приклонен.
- Не начинай – поцеловал он жене руку и отправился к себе в кабинет.
Но уединиться надолго у Жоржа не получилось.
- Там какая-то бабёнка к вам ворвалась … – сообщил перепуганный слуга буквально через минуту.
И Георгий поспешил за дворецким следом.
Спустя мгновение он уже стоял на крыльце своего большого каменного дома и, не веря своим глазам, видел Мотю. Вся растрепанная и обезумевшая она набросилась на него с кулаками.
- Ирод, скотина, ненавижу тебя! – стала отвешивать тумаки хозяину особняка женщина - Это ты, ты нас выдал! – кричала она что есть мочи.
- О чём ты? Я ничего не знаю! Что стряслось то?! – закрывался Жорж от побоев.
Но всё было напрасно. Матрёна не унималась, продолжая наносить мужчине удары один за другим.
Тут она отступила на два шага назад и достала ружьё, которое до этого висело у неё за спиной. Мотя направила его на Георгия.
- Не знаешь, говоришь? – взяла она бывшего жениха на мушку.
На шум из дома выскочила Ольга.
- Жорж, кто эта сумасшедшая?! – вдруг спросила она встревожено, высокомерно взирая на Матрёну.
- Зайди внутрь! Сейчас же! – прикрикнул на неё муж.
Но супруга даже не сдвинулась с места.
- Нет, я требую объяснений! – не перестала настаивать она – Кто тебе эта девица? Я не успокоюсь, пока ты мне не ответишь!…
- Я расскажу тебе всё позже – из последних сил держался Георгий.
- Но я всё же не понимаю… - попыталась продолжить допрос неугомонная.
И тут Матрёна взвела затвор и, глянув на молодую особу, выстрелила в воздух. Завыли, залаяли соседские псы. Из близлежащих домов повысыпали перепуганные люди.
А Ольга, вздрогнув, всё же отступила.
- А то ты не знал, - продолжила Матрёна, держа на прицеле своего бывшего жениха, - что Тася жена брата Костинова, которого ищет полиция! И теперь она, и мой Костя в тюрьме!
Из глаз женщины прыснули слёзы.
- Поверь, я ничего об этом не слышал. Я б никогда не причинил тебе вреда, ты же понимаешь…
Сзади на Мотю наступали слуги. Но Георгий строго глянул на них.
- Не трогайте её! – приказал им Жорж.
И дворовые покорно остановились.
А Матрёна, обессилено опустив ружьё, села на холодные ступени. Она закрыла лицо руками и зарыдала.
«Ну, кто, кто это мог сделать? - билось у неё в голове - Кто?»

***
Пернатые заливались на все голоса, радуясь майскому тёплому солнышку. Белые цветы усыпали яблони, и всё вокруг благоухало.
Прохор сидел в тенистой беседке у себя в саду, выпивал и наслаждался льющейся из трубы граммофона песней.
- Хорошо! – крякнул молодой барчук, не в силах больше сдерживать обуявшие его чувства и глянул пьяным глазом на своё отражение в самоваре. Зализанные волосы на прямой пробор, нос картофелиной и чёрная окладистая борода удовлетворили его полностью - Хорош! – вновь хмыкнул он довольно.
Сытую жизнь Прохора ничто не омрачало, акромя одного обстоятельства. Он никак не мог простить свою сводную сестрицу, которая выскочила замуж за безродного мужика, лишив его возможности породниться с одним из самых богатых семейств губернии.
- Барин! – вдруг прервала его покой дворовая девка Фроська – К вам господин Миронов пожаловалис.
- Какой он к чёрту господин! – возмутился Прохор – Лапоть драный. Давай зови – приказал разгневанный хозяин.
На дорожке сада показался Трифон. Улыбаясь как мартовский кот, он мягко подошёл ближе и поздоровался.
- Доброго здоровьичка вам, Прохор Евстратьевич. Как поживаете?
- Живу, не тужу, как видишь - зло ответил ему Прошка – Садись, чё встал! – предложил он гостю.
Тот примостился на краешке стула.
- Ну как там? Сказывай – велел Миронову хозяин дома.
- Вашими молитвами, Прохор Евстратьевич, всё сладилось! – опять глянул Трифон ласково на собеседника.
- Ну, не тяни ужо…- основательно начал злиться Прошка.
- Полицейских, которых вы направили, заорестовали мужа вашей сестрицы и энту как яё? – подумал староста – О роженицу…
- Роженицу! – заржал во всё горло барчук – Ну ты, Мирон, ляпнул тожа… - потом, успокоившись, сверкнул глазами – Жена она политического преступника, который против царёвых порядков выступал, да бомбу рванул в губернской столице, что служивых на тот свет отправила! Поняяял , дурень?
- Понял, Прохор Евстратьевич, понял… - заёрзал на стуле Трифон.
Прохор рукой с перстями налил себе из графина водочки в стопку и, не предлагая гостю, залпом выпил её.
- Эээх! – поморщился он, черпнув из креманки серебряной ложкой чёрной икры для закуси.
Миронов сидел, глотая слюни.
- А как вам-то удалось выведать, - заговорил Трифон, взглядом провожая очередную порцию деликатеса в рот Прохора – что Таська энта жена Иванова?
- Да докторишка у меня есть купленный – отстраняясь от стола, сказал надменно Прошка – Прибёг ко мне вчерась и сказывает, мол Жорка рыжу каку то привозил, а та с бабой пузатой, Ивана всё кликала. Тут-то я и смекнул….
- Ловко – засмеялся староста.
- Ловко то ловко, только вот Мотька всё одно жива живёханька. Вот если бы прибить её гадину… Ты как, Миронов, а? – вопрошающе посмотрел Прохор на собеседника.
Тот вытаращил глаза.
- Нее, я на эн… энта не способный. – зазаикался Трифон – вот ежели подлянку каку ей или пакость, я всегда зараз, а убить, увольтя….
Прошка снова заржал.
- Да ладно не боись – стал говорить он, прищурившись – Шутканул я, Мирон. Пусь живёт стерва, в навозе ковыряетси…
- Ваша правда – хихикнул испуганный Трифон.

***
С тех пор, как арестовали Костю, прошёл почти год.
Он сидел в камере с политзаключёнными в Уфимской тюрьме и ждал решения своего вопроса. Но строгая фемида не торопилась объявлять ему вердикт. А Мотя писала мужу слёзные письма. В первом из них она сообщила страшную новость. «А Тасю мы схоронили у края дороги на кладбище. Померла Тасенька то в неволе, на второй день ареста померла. У нёй кровь пошла женским местом, и тюремный доктор ничем не смог ей помочь. А Дуняшу я забрала себе. Куды ж её сиротинушку то девать? Она меня уж мамой кличет. Васятка часто о тебе справляется, очень тоскует. Когда ж ты к нам воротишься, Костюшка. Изболелось уж всё моё сердечко по тебе….»
Если бы она только знала, как переживал и тосковал по ней сам Костя. «Милая моя, как ты там?» - думал про себя он.
- А ты что мыслишь, Константин, по этому поводу? – обратился к нему учитель Зайцев, худощавый, близорукий интеллигент, сиделец той же камеры.
- Я вас не слышал, что?
- Ну, я говорю. Вот почему в России все бунты оканчиваются ничем. Ну, вот, взять, тех же, Стеньку Разина или Емельку Пугачёва?
- Я мыслю, что они сами хотели в царёво кресло сесть.
- Вот и я так думаю. Пока с царизмом не покончим, не ждать нам успеха - обратился учитель к остальным арестантам. - Не должен русскими людьми один человек командовать.
- А кто ж тогда будет править то? - спросил рассказчика молодой рабочий Кирьян Кульков.
- Никто, сами люди и будут…
- Как это?
- Ну, выберут, к примеру, тебя промеж трудящихся, и поедешь ты в Петербург в Думу разговаривать с такими же как и ты избранными товарищами, дела государственные решать.
И парень округлились глаза.
- А кто ж меня туда допустит то?
- А это уж обмозговать нужно, как избавить людей от допускальщиков.
- То есть вы предлагаете царя то с трона попросить? – почти шёпотом, испуганно произнёс Кирьян.
- Конечно. Не просто попросить, а свергнуть, вместе со всей его свитою – заключил радостно Зайцев.
- Вот это да! – ещё больше выпучил глаза озадаченный рабочий.
Костя слушал собеседников, молча, и старался в разговоры такие не лезть. Далёк он был от политики то. Что с царём, что без царя, дали б ему землицу пахать, да хлеб сеять, боле ничего и не надобно.
Вдруг дверь камеры заскрежетала и открылась.
- Казаковцев, в допросную! – услышал Константин голос охранника.
И молодой мужчина, заложив руки за спину, отправился на выход.
Его провели по длинным, мрачным коридорам каземата. Страшно и мерзко было тут находиться привыкшему к воле человеку. Больно от осознания своей беспомощности и нелепости всего происходящего.
Наконец, Костя приблизился к небольшой арочной двери и остановился напротив. Охранник завёл его внутрь.
- Присаживайтесь, арестованный – глянул на Константина, знакомый ему уже, крючкотворец Шапкин.
Он восседал за массивным письменным столом, сутуловатый, несколько неопрятный и вечно заспанный.
Костя примостился на стул напротив следователя и осмотрелся. Белые стены и потолок, шкаф, да маленькое решётчатое оконце, в котором виден был клочок неба. Мужчина тяжело вздохнул и стал ждать, пока Шапкин что-то допишет. Наконец, чиновник поставил перо в чернильницу, оторвался от бумаг и направил свой взор на Константина.
- Нус, Казаковцев – произнёс он протяжно – Участь ваша предопределена – заявил следователь сурово и, помолчав немного, продолжил - Дружков вашего братца мы изловилис. Господин Якунин уже казнёнс. Та же участь ожидает и остальных…
Шапкин вновь внимательно посмотрел на арестанта, снял своё пенсне, и, тщательно стал протирать его кружевным платочком, а после снова надел на нос.
- Что же касаемо вас? – он вновь замолчал и после продолжительной паузы добавил - Судья не нашёл в ваших действиях виныс. Связь ваша с преступниками не была доказанас. А посемус, мы вас отпускаем. Но помните, родственничка вашего мы обязательно отыщем и накажемс…
И Костя сглотнул подступивший к горлу ком.
Он возвращался домой уставший, потерянный, но счастливый….
В сущности, мирный человек, ни чем не провинившийся перед законом, Константин отсидел за брата целый год своей жизни. Но мужчина ни о чём не жалел. Видимо так распорядилась судьба, которая не всегда бывает благосклонной к таким как он…
А теперь ему многое нужно наверстать, руки соскучились по работе, а душа истосковалась по родным. И ещё он так хочет обнять свою Мотю…

Глава 4 ***
Периодически поругиваясь, Митька шёл к своему блиндажу, ступая сапогами по вязкой противной каше из глины и песка.
«Что за зимы здесь такие? – ворчал он отчаянно – Ни морозца тебе, ни снега хорошего, так одна баламуть. Не то, что у меня дома! Снежок нежный пушистый, как ляжет белым ковром, утопит собою всё в округе и искрится себе серебром на солнышке… Эх! – вздохнул парень печально – Скорей бы весна!»
Он уже был на месте, как вдруг услышал приятный женский голос:
- Мить, позови Серёжу пожалуйста – застенчиво попросила парня радистка Оксана, высокая, белокурая девушка. – А то я тут околела совсем…
Митька глянул на несчастное создание в тулупе, валенках и шапке ушанке, то и дело шмыгающее своим носом и согласно кивнул головой.
- Сейчас позову - сказал он радистке и нырнул под брезент.
В блиндаже в полумраке было тихо и покойно. Денисыч штопал свою гимнастёрку, сидя на табурете в сторонке, а Серёга, укрывшись по самые уши фуфайкой, раскатисто храпел. Митяй подошёл к спящему товарищу.
- Берёз, вставай, к тебе Оксана пришла – толкнул он кудрявого сердцееда.
- Нет – отмахнулся Серёга от парня, словно от назойливого комара.
- Чего нет? – переспросил его Митька.
- Будь другом, скажи ей через два часика… - чуть слышно промямлил Берёза и, не открывая глаз, отвернулся к стене.
И Митрий остался стоять ни с чем.
- Вот зараза – выругался парень и снова вышел наружу.
- Спит – сообщил он Оксане. – Просил попозже прийти…
- Ну, вот ещё - фыркнула девушка разочарованно. – Надо больно! – крикнула она уже, убегая.
Он вернулся обратно рассерженный.
- И что они все в нём нашли, Семён Петрович? Ходят за ним, то одна, то другая… – обратился Митяй к старшине, который всё это время, молча, наблюдал за происходящим.
Тот взглянул на музыкально храпящего Сергея и улыбнулся.
- Ну как что, харизму! – крякнул Денисыч.
Митька сморщился.
- Какая там харизма, дурить головы девчатам! – заворчал он – Нашёл бы себе одну единственную, самую, самую. А так? – махнул парень рукой в сторону друга.
- Так ведь он и нашёл, да только она предала его…
Митрий удивлённо посмотрел на командира.
- Как предала?
Старшина, перекусив нитку, убрал иглу и стал аккуратно сворачивать отремонтированную гимнастёрку.
- Пока он здесь воевал, ушла к какому - то полковнику из снабжения, и сына с собой забрала.
Митька от неожиданности поперхнулся.
- Ничего себе! – наконец вымолвил он – А как же Серёга?
- Плохо тогда ему было очень, под каждую пулю лез без разбору, да время вылечило.
Митрий опустил голову.
- Вы простите меня, Семён Петрович, что я вот так про Берёзу скверно подумал… Я ведь и сам не святоша…
Денисыч заулыбался, глянув на совсем ещё юное, наивное лицо собеседника.
- И много грехов у тебя? – вдруг строго спросил он, подавляя приступ хохота.
- Да есть два … - вздохнув удручённо, ответил ему Митька.

***
Они ползли по-пластунски по липкому грязному снегу в кромешной тьме, освещаемой лишь всполохами нашей артиллерии, которая отвлекала внимание противника на себя.
- Ну, всё, кажется, добрались - тихо сказал Денисыч, опускаясь в глубокую, метра три в диаметре воронку, оставшуюся здесь после взрыва снаряда.
Через минуту на дне её сидели уже все – Лёнька, Мишико, Дубина, Берёза и Митька.
- Хорошее сопровождение нам сегодня организовали – похвалил своих артиллеристов Мишико.
- Да уж, неплохое – тяжело дыша, согласился Дубина. – Только вот боюсь, тут нам с вами не рады будут.
- Ещё бы! – стал хихикать как то странно щербатый Лёнька, а следом за ним и все остальные ребята, вспомнив свою недавнюю вылазку сюда, когда не только пленные были взяты, но и несколько бутылей заграничного наивкуснейшего первака.
На веселящихся строго глянул Денисыч.
- А ну отставить – тут же приказал он. – Забыли, где находитесь?
И бойцы тот час все умолкли, а старшина продолжил.
- Берёза, Митька, выяснить обстановку.
- Есть! – ответил командиру Митяй и выполз вслед за Серёгой.
По-пластунски он преодолел порядка тридцати метров, пока яркий всполох от пущенной немцами ракеты не осветил его целиком, заставив вжаться в снег ещё сильнее. Митькино лицо глубоко погрузилось в рыхлую кашу, которая немедленно начала таять.
- Видал? – спросил его шёпотом, распластавшийся рядом Берёза.
- Чего видал? – не понял Митяй.
- Колючку?
- Ага - наконец разглядел парень металлическую, перекрученную проволоку высотой в метра полтора.
- Возвращаемся – скомандовал Серёга и, как только ракета погасла, повернул обратно.
- Колючка, говоришь? – переспросил Денисыч ребят, когда те вернулись к остальным.
- Да, по всему периметру. И жестянки навешали гады - доложил Берёза старшине. - Офицерский блиндаж там же.
- Ну, а в карауле сколько?
Сергей закатил глаза.
- Да трое – сказал тут Митька – Точно трое. Двое курили и ржали. А третий всё туда, сюда ходил.
- Ну, и чего теперь делать станем? – спросил свою группу командир.
И разведчики, задумавшись, умолкли, все кроме Лёньки.
- Надо проволоку бесшумно перекусить, - бойко предложил он – а потом пролезть потихонечку.
- Не пойдёт – возразил другу Сергей. – Шума наделать можем, тогда нам всем тут мало не покажется – он немного поразмыслил. – А если мы их погоняем немного? - подмигнул Берёза товарищам – Сашка, верёвку давай – протянул он руку Дубине.
И уже через несколько минут привязывал её к колючке.
– Пусть маленько побегают. Им полезно – выдохнул сибиряк, как только вернулся обратно.
Так группа и сидела в укрытии всю ночь, периодически дёргая кабель. Банки отчаянно брякали, заставляя фрицев то и дело нервничать.
- Постреляйте, родные, постреляйте – приговаривал Дубина ласково, наблюдая светящиеся автоматные очереди.
Митька ждать не любил. Как говорится, нет этого хуже. Но что поделаешь! Со смертью в игры играть он тоже не хотел. И чтобы хоть как то скоротать время по привычке своей стал со всеми беседовать.
Лёнька рассказал ему о Зимнем дворце и о разводных мостах, Мишико о грузинских обычаях, Семён Петрович о Бисмарке, ну а Берёза читал стихи.
- Командир, сколько времени? – вдруг спросил старшину Сашка.
- Да уж пять скоро – глянул Денисыч на циферблат.
Дубина ещё раз дёрнул кабель, пустые банки снова заплясали, но немцы на них даже не отреагировали.
- Кажись уснули? – прислушался Санёк.
Командир высунул голову из укрытия и стал внимательно всматриваться в позиции противника.
- Ну что, потопали благословясь! – наконец, скомандовал он.
И разведчики, словно опытные охотники, пустились за добычей. Перекусить провод им труда не составило, впрочем, как и бесшумно снять часовых. А вскоре был взят в плен и офицерский чин, так вовремя вышедший до ветра.
- Генрих! Ты где?! – вдруг услышала притаившаяся за блиндажом группа ещё один пьяный бас.
- Второй – шепнул командиру Митька.
А Денисыч, приложив палец к губам, вдруг крикнул по-немецки:
- Я здесь! Снег поливаю!
Обрадованный фриц заржал, и видимо, решив присоединиться к другу, отправился на голос. А через минуту уже лежал рядом с товарищем.
Мишико вязал его коронным узлом.
- Говорят вам вино грузинское пить надо – шептал он пленному – А вы всё шнапс, да шнапс – закончил он с нравоучениями и встал в полный рост.
- Ну, всё, ребята. В гостях хорошо, а дома лучше. Пора и честь знать – улыбнулся Денисыч.
И разведчики незамедлительно отправилась к своим.

***
Казалось, Митька всегда верил в чудеса и Деда Мороза. И каждый год дома с замиранием сердца ждал наступления этого волшебного праздника, когда на утро после новогодней ночи, он обнаружит на лавке, возле окна, бумажный свёрток с какой ни будь безделицей на вроде свистка или мяча, и как будет радоваться подарку, оставленному кем-то здесь для него.
- Ну что, Мить, а ты чего хотел бы пожелать себе сегодня? – спросил наряженный в белый тулуп и шапку-ушанку «Дед Мороз» с добрыми глазами Денисыча.
- Я? – растерялся Митька, и как-то в раз все его прежние желания улетучились из головы, да и не были они столь уж важны сейчас, кроме, пожалуй одного, самого заветного - Хочу, чтобы мир наступил в наступившем году, и мы с вами все живы остались….
- Хорошо, Дмитрий! – похлопал по плечу «Дед Мороз» парня и улыбнулся в ватную бороду.
Все последние дни декабря шли жестокие бои на подступах к Венгерской столице, которую фашисты обороняли яростно. Да и сейчас в новогоднюю ночь 1945 года гремело. Но, здесь, в заброшенном домике, будто и не было войны…
«Опалённое солнце нежно с морем прощалось….» - пел сладкий мужской голос из трофейного патефона, и парочки в валенках по деревянному полу танцевали под неспешный ритм танго.
В углу красовалась маленькая ёлочка, украшенная погонами, бинтами, ватой и стреляными гильзами.
На столах к привычному набору продуктов добавились шоколад и печенье, принесённые девушками радистками Оксаной и Надей, и медсестрой Верочкой.
- Вай, вай! Если бы вы только видели как отмечают Новый год у нас в Грузии! – рассказывал собравшимся за столом Мишико – Хачапури, далма, сациви, ачма… И всё это под грузинскую песню! Приезжайте ко мне, братцы, после войны. Шашлык из барашка кушать будем, вино красное пить…
- Это ж надо, как вкусно! – сказал, улыбаясь, Берёза.
Он подошёл к однополчанам после танца с раскрасневшейся Верочкой.
– Давайте лучше ко мне в Красноярск в гости. Я вас нашими сибирскими пельменями с хреновиной угощать стану. Эээх! – заходили желваки у довольного Серёги.
Микола погладил свои густые усы и отрицательно покачал головой.
- Нээ. Наши вареники лучшее! – произнёс он уверенно – Да з вишенкой, да зо сметанкою…
Ребята засмеялись, а Митька задумался
- А я мамины пироги всё вспоминаю - вздохнул печально он – С пылу с жару, большие, румяные, с рыбой, с мясом, с капустой и сладкие. Очень, вы знаете, у неё сладкие вкусно получаются…
Все взглянули на молодого бойца, который в этот самый момент мысленно был у себя дома и смотрел на тлеющие угли в печи, неприкрытой заслонкой, на пышащеее тесто, то и дело норовящее выбраться из чугуна наружу, на стол посыпанный мукой и ловко управляющиеся со стряпнёй мамины руки …
- Эээ, так не пойдёт, друзья вы мои хорошие – глянул на всех командир. – В праздник, а тем более такой, как сегодня, грустить не полагается. А ну наливайте дедушке, да стихи про меня сказывайте! – на правах старшего приказал он.
И девушки, сидевшие за столом, лукаво переглянулись.
- Дед Мороз под Новый год трудный делает обход! Чтобы всей фашистской своре навсегда погибнуть вскоре! – звонко выдала радистка Наденька.
Разведчики от стихотворения пришли в восторг, засмеялись, захлопали, а Денисыч одобрительно поднял свою кружку.
- Вот это молодец! Вот это другое дело! – улыбнулся он – За такое пожелание и выпить не грех – посмотрел он на подчинённых.
И ребята тут же поддержали старшину.
- За победу!!! – выкрикнул кто-то.
- За победу!!! - выпили свои фронтовые сто грамм бойцы.

***
В первых числах января в Митькин взвод прибыло новое пополнение – восемнадцатилетние желторотые мальчишки, с горящими, но испуганными глазами. Они стояли в ряд, вытянувшись по стойке смирно и, неотрывно наблюдали за командиром, который, заложив руки за спину, прохаживался вдоль неровного строя.
- Подровняйсь!!! – гаркнул лейтенант Гребенюк, с безысходностью взирая на присланный детский сад – Плечи расправить, грудь вперёд! – осматривал он каждого юнца без исключения.
Вдруг его внимание привлёк лопоухий рыжий паренёк, в несоразмерном, относительно его комплекции, тулупе. Лейтенант приблизился к новобранцу и хлопнул его по выпяченному вперёд животу.
– Ну, чтооо это? – спросил он юношу недовольно.
Под шубейкой бойца что-то пискнуло. Гребенюк сделал удивлённое лицо.
– Не понял? – произнёс он и глянул в глаза подчинённого – Фамилия, красноармеец!
- Горохов! – громко ответил неказистый паренёк.
- Тулуп расстегни – приказал солдату военный.
- Может не надо, товарищ лейтенант?
- Что значит не надо?! – вскрикнул возмущённо Гребенюк – Где ваша воинская дисциплина, рядовой?!
Новобранец нехотя распахнул полушубок. Под гимнастёркой парня шевелился странный бугорок.
- Что это? – спросил бойцалейтенант.
- Котёнок - жалостливо стал говорить солдатик. – Совсем ещё маленький, слепой. Я его здесь неподалёку подобрал. Погибнет ведь без уходу то – шмыгнул юноша своим сопливым носом.
- Тааак дожили – обречённо сказал командир. – Мало того что детей нам сюда присылают, так ещё и со своими игрушками.
Он вновь повернулся к новобранцу.
- Котёнка на кухню. Самому на перевоспитание к старшине Денисову. Понятно?!
- Так точно! - бойко ответил рядовой Горохов и кинулся исполнять приказание.

***
Ребята обступили новенького со всех сторон, рассматривая его. Невысокого роста, веснушчатый, он улыбался им во весь рот и напоминал сейчас яркое солнышко, нечаянно выглянувшее, зимним вечером.
- Как звать? – спросил паренька Ёсик.
- Горохов Толик!
- Откуда родом? – поинтересовался Дубина.
- Из Москвы я.
- Москва это хорошо! – сказал командир – Чем на гражданке занимался?
- Школу я кончил. И музыкальную тоже, по классу фортепьяно. Отец мой профессор хотел меня в консерваторию определить, а я на фронт сбежал.
- Да уж – вздохнул как-то грустно старшина. – Ну что ж, располагайся, Толик, да пойдём тебя военному делу обучать…
Тренировались разведчики в специально отведённом месте, на опушке леса.
После часа занятий выяснилось, что новенький неплохо стреляет, метает ножи, однако драться совсем не умеет.
- Мить, займись им – попросил подчинённого Денисыч, отправляясь с остальными ребятами на отдых.
И Митька согласно кивнул головой.
- Ну что вставай, - посмотрел он на всё ещё смущённого паренька – нападай на меня.
Толик выполнил всё, что ему было велено, и через секунду уже лежал на снегу.
- А теперь я нападаю, а ты обороняйся. Понял? – скомандовал строгий учитель.
- Хорошо – согласился новобранец и протянул к Митьке свои руки.
Изловчившись, он сделал первый бросок, и Митяй с лёту рухнул на землю.
Однако, поднявшись на ноги, он увидел, как Толик корчится от боли.
- Моя рука – чуть не плача, запричитал паренёк – Как же я теперь на инструменте играть буду?
Митька, испуганно, застыл на месте.
- Дай посмотрю – вдруг сказал он и схватил кисть травмированного.
Митрий внимательно осмотрел повреждённую конечность, а затем и неожиданно дёрнул её.
Толик вскрикнул громко, но тут же умолк.
- Ничего страшного - заключил Митька - вывих. У меня было такое. Не смертельно.
Новенький вновь улыбнулся.
- Чего же ты, Анатолий, с твоими-то данными в разведку то пошёл? – спросил солдатика Митрий - У нас ведь здесь не концертный зал. И переломы случаются, да и кое-что посерьёзнее.
- Не знаю – как-то беспечно ответил Толик. – Романтики наверно захотелось.
-Ну что ж, романтик, вставай, давай – вздохнул Митька и вручил своему подопечному деревянный нож. – Продолжим твоё обучение…

***
Отчаянные попытки противника деблокировать окружённые в районе Будапешта заканчивались неудачами. Немецко-фашистские войска терпели одно поражение за другим. Но противостояние затягивалось.
Группа расположилась в снегу, в зарослях лесного кустарника. Вот из сухостоя выпорхнула птица, лакомившаяся там редкими ягодами. Высокие ели раскинули свои зелёные лапы, будто скрывая разведчиков от посторонних глаз.
- Передавай – сказал Денисыч Берёзе, который только что настроил свою рацию. – В одиннадцатом квадрате наблюдаем развёртывание группировки противника. Насчитали около двадцати танков, батальон пехоты и три самоходных орудия. Всё.
Серёга отстучал положенное и вопрошающе посмотрел на старшину.
- А привет девчатам передать можно?
- Нельзя – строго произнёс командир. - Скоро будем на базе, сам свой привет им и преподнесёшь.
В это время ребята принялись подтрунивать над товарищем.
- А кому привет то? Оксане или Наденьке? – весело спросил ловеласа Мишико.
- Да, ну вас – сделав равнодушный вид, начал складывать рацию Берёза.
Задание своё разведчики выполнили, оставалось вернуться домой. Шли тихо, бесшумно, обходя стороной населённые пункты и открытые места. Позади уже был железнодорожный переезд и крошечная венгерская деревенька, как вдруг, движущийся первым Денисыч, подал знак, и бойцы залегли в снег.
- Чего там? – спросил Митяй, распластавшегося впереди него, Сашку.
- Кажись сапёры немецкие – вытянув свою шею, зашептал Дубина. – Мины на дороге закладывают. Человек десять в поте лица трудится и командир с ними – вдруг улыбнулся Санёк. - Вот это сюрприз! Давно я таких подарков не получал, даже на собственные именины…
Сзади, за плечо Митьку осторожно тронул Толик.
- Пришли? – чуть слышно поинтересовался он.
Митька глянул на растерянного паренька. Тот был на задании впервые, а потому волнение своё скрыть не мог.
- Нет, Толь. Там фрицы. Щас пленного брать будем – ответил новенькому Митяй и вновь отвернулся.
Через минуту Денисыч подозвал разведчиков к себе:
- Разделяемся - скомандовал он. - Дубков, Ломидзе, Савичев, Сидоренко идёте дальше и контролируете ту сторону дороги – показал рукой командир на место дислокации группы. - Все остальные работают здесь – старшина посмотрел на Толика. – А ты, Толь, на ту высоту давай, рано тебе ещё с нами. Заляжешь там. Твоя задача, не дать фашистам уйти, ну и нас прикрывай если что. Понял?
- Понял – бойко ответил Толик и, пригнувшись, припустил в горочку.
- Ну, всё пошли, ребята – сказал Денисыч.
И разведчики двинулись на исходные позиции. И вот уже ничего не подозревающие немцы были окружены. Но взять их без боя всё же не удалось. Фрицы слишком рано заметили засаду и, не раздумывая, открыли стрельбу.
- Ложи их всех!!! – крикнул командир – Офицера не трогать!!!
Палили с обеих сторон ещё минут пять, пока всё не стихло. Испуганный оберефрейтор уже и не думая сопротивляться, сидел с поднятыми руками в окружении трупов своих подчинённых.
- Вот и ладненько… - вышли из леса разведчики.
Микола начал связывать пленного. Остальные разоружали и осматривали убитых. Наконец, Митька вспомнил о Толике, который с высоты так и не спустился.
- Толян, выходи! Всё уже! – выкрикнул он.
Но парень почему-то даже не откликнулся
- Может, ранен? – испуганно посмотрел Митяй на Денисыча.
- Иди, глянь его там – сказал командир.
Митька, не помня себя, влетел на злополучную горочку и, от увиденного, замер на месте. Толик лежал обездвижено в снегу, широко открыв глаза, и по-детски улыбался.
- Ну как же так? – подошёл Митя ближе и опустился на колени рядом с совсем ещё юным пареньком, его сверстником, для которого жизнь оборвалась так нелепо – Ну как же так?

***
Теперь он появлялся здесь почти, что каждый день.
- Здравствуйте, дядя Игнат - поприветствовал Митрий местного повара.
- Здорово, Мить – как всегда добродушно обернулся на парня пожилой усатый мужчина - Что Толика проведать пришёл?
- Его - вздохнув, ответил Митька.
- Вон он твой дружок усатый, хулиган, облизывается – показал кашевар на провинившегося в чём-то рыжего котёнка, который мирно сидел в коробке из-под тушёнки и дремал – Полюбуйся на этого бандита хвостатого. Паинькой он прикидывается! Спёр у меня сегодня масла кусок. Я пока тут перловку то мешал, глядь, а масла то и нет.
Митяй улыбнулся.
- Да ничего. Мы и без масла обойдёмся – сказал он, глядя на серый пушистый комочек – Главное, чтобы ему хорошо было…
- Ему-то как не хорошо!- засмеялся повар – Все первые пеночки Толику достаются, да и внимание. Не жизнь, а малина!
Митька взял котёнка на руки. Тот как всегда принялся царапать и кусать парня, яростно выказывая своё недовольство
- Ну что ты, что ты маленький – стал говорить ему Митька. – Я ведь тебя не обижу, дурачок ты глупый!- погладил он шёрстку котёнка - Ладно беги, играй уже - посадил Митя своего друга обратно в коробку - Пока. До завтра. Увидимся ещё…

Глава 5 ***
Вечерело. Совсем неподалёку от деревеньки, меж лесистых зелёных холмов, стуча колёсами, пробежал по железке паровоз, оставляя позади себя, длинный шлейф едкого чёрного дыма. В крестьянских дворах ещё вовсю кипела жизнь. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали куры, с плетней то и дело голосили норовистые петухи. В зарослях камыша вдоль берегов Лобовки громко квакали лягушки. Совсем мелкие, они перепрыгивали с суши в воду, барахтались там своими крошечными лапками, периодически замирая на месте. Не отставала от своих сородичей и милюзга поменьше. Стрекотала в сочной траве, жужжала, пищала, роилась над головами тех, кто не успел укрыться от неё в избах.
Молодые встречались тайно в излучине реки у поскотины, вдали от посторонних глаз.
- Вась, а я красивая? – спросила крепкого паренька его возлюбленная Варька, пухлая веснушчатая девка лет шестнадцати.
- Ты то? – глянул на неё Василий мельком, потому как леса его удочки задёргалась, и он приготовился выловить из воды ещё одного карасика - Да не так штоба…
- Как не так штоба?! – возмущению Варюхи не было предела – А за что ж ты тогды меня любишь?
- А разве ж за красоту любют то? – сказал Васька, снимая рыбку с крючка – Любют за душу добрую, за характер ладной – улыбнулся он ей как солнышко.
Они оба были рыжие. Только он посветлее немножечко. Она Варька Миронова, дочка Трифона. Он Васёк Казаковцев, первенец Моти и Константина.
- Ой, Вась, - тревожно вздохнула Варвара, обняв юношу обеими руками – убьёт меня отец, коль о нас с тобою проведает. И так кажный день вожжами стягат. Вона глянь - показала она синяк полосой у себя на ноге.
Потом немного поразмыслив спросила:
- А как думашь, царь своих дочек лупит?
- Не знаю, Варь – искренне ответил ей Вася.
- А я думаю, лупит – серьёзно произнесла девка – Не можно ведь в воспитании без энтого!
- Как не можно? Можно – возразил возлюбленной Василий. – Меня ж отец с маманею не трогают – прихлопнул он комара у себя на щеке.
- Совсем? – удивилась Варюха.
- Ну, да, совсем….
- Счастливый ты! – обзавидовалась Варька – Вота бы мне так то... - закатила она мечтательно свои карие глазки.
- Я на тебя тожно никогда руку не подыму – сказал ей Вася тихо – Я завсегда тебя жалеть буду…. – обнял он ласково свою зазнобу.

***
Благую весть разносил звон церковных колоколов по всей округе: «Христос воскресе! Христос воскресе! Христос воскресе!» Святой праздник для каждой христианской души проливал благодать на всякого русского человека! Нищие и богатые, страждущие и дающие - все были равны в этот день перед господом. « Христос воскресе! Воистину воскрес!» – поздравляли люди друг друга с воскрешением своего единственного заступника и спасителя.
Праздновали нынче и Кушаковцы. Много народу собралось сегодня во дворе у Казаковцевых. Почитай вся деревня пожаловала. Пришли и старики Дорофеевы Пётр с Анной, и Емельяновы Авдот с Васелисой. Были и друзья Костины – Осипов Михаил с женой Лукерьей, Ильин Николай с женой Прасковьей, Ерофеев Савелий с супружницей своей Степанидою. Само собой были и сваты Ситниковы – родители Тонькины. Был и брат Тимофея Фёдор с женой Ефросиньею и детьми Антоном, Борисом и Клавдией. Каждый шёл со своим хлебосолом. Несли яйца крашенные, куличи, пироги, рыбу, мясо, ну и конечно бражку с наливочкой, куда уж без них то на празднике?
- Сестры и братья - поднял свою стопку с медовухой старик Тимофей, обращаясь как батюшка в церкви ко всем собравшимся – Помню как мы с вамя сюды издалече приехали, как починок свой зачали, да в землянках проживали, покуда домишки свои не состряпали, как грязь лаптями месили, да вошей кормили, и как одолевали нас хворобы и животы нашенские с голодухи пухли….
Все за столом согласно стали кивать, а бабы к тому же тяжко вздыхать да охать, припоминая то нелёгкое время.
- И сейчас-то нам с вамя тожно не сласть – продолжал Тимофей. – Хлебушек то вона как тяжело достаётси. Но мы печалиться да скорбить нонча не будем, потому как праздник святой. А господь наш всевидящий не отвернётся и далее от нас грешных и подмогнёт нам ежели что в трудную минуточку. Христос воскреси, люди добрыя!
- Воистину воскрес! – ответили ему.
Гости стали пить, закусывать, да разговаривать. Там и тут слышался звонкий смех.
- Совсем стал старый дядя Тимофей то – сказал Константину его двоюродный брат Антон, такой же светлый бородатый крестьянин.
- Уж семьдесят годков нынче стукнуло – вздохнув, сообщил родственнику Костя. - Сдал он сильно после смерти матери. Да и как не сдашь то, почитай пол веку вместе жительствовали - замолчал он и от нахлынувших воспоминаний, повесил низко голову.
- А ну-ка, раздвиньте тарелочки! – подскочила к столу Матрёна с нарезанными пирогами – Ишь чо, заставили всё, поставить некуды – заворчала она по-доброму.
А потом вдруг обратила внимание на дочерей, сидевших вместе со взрослыми.
- Я вам побалуюсь, - осекла она Настю с Дуняшкой - кто с едой то играется. Поели, ступайте на улицу. Нече здесь пьяных то слухать. Да смотритя на железну дорогу не бегайтя.
Девчонки, хихикнув, выбрались из - за стола и побежали по своим делам.
- Моть, ты б присела – нежно посмотрел на супругу Константин – Хватит уж здеся еды то.
- Щас, Костенька, щас. Ещё наливочку в графинчик разолью и сяду - снова убежала в дом Матрёна.
- Братуха то Иван не объявлялся? – спросил Костю, сидевший напротив хозяина его друг, Михаил Осипов.
- Нет. Уж девять годов ни слуху, ни духу…
- Дуняшка то, глянь, какая большенька вымахала.
- Да и умница она у нас. Думаем в школу её нонча в Кубово отдать. Пусть с портфеликом бегает.
- Да, зачем девке учение? – включился тут в разговор брат Кости Борис.
Он вытер рукавом рубахи намокшие рыжие усы и продолжил.
– Выскокнет замуж годов в шешнадцать и бывай как звали. Вон моя Дуська за старовера выскокнула, уехала туды к ним в деревню, и глаз к родителям не кажет.
- А сам-то чего к ней не съездиешь? – спросил односельчанина Николай Ильин.
- Да был я у них тама один раз. Дык они опосля кажного гостя посуду святой водицей омывают, да крестются двумя перстами в пол, мол, прости, господи, грязного нечестивца в избу пустили.
Собеседники засмеялись, а бабы в это время за столом затянули печальную песню. Там и тут их стали подхватывать пьяненькие мужички. И полилась родимая народная по всей деревенской окраине.
Опрокинув ещё по стаканчику, Константин с братьями, да товарищами вышел на улицу к завалинке покурить.
- Да, махорочка то нынча в цене! – вздохнул печально Михаил, доставая из кармана своих портов кисет с табаком.
- А я самосад садю – улыбнулся Борис. - Мне на цельный год хватат.
Мужики скрутили «козьи ножки» и затянулись…
- Сколь годков то Ваське твому? – неожиданно спросил Константина Савелий, выпуская струю густого дыма изо рта.
- Да уж семнадцать вот летом стукнет.
- Видал его нонча на поскотине с Варькой Мироновой – прищурился друг. - Чёй-то там с ней всё шушукалися. Ты б смотрел, Кось, за ним лучшее. Не приведи господи такого свата то!
Михаил Осипов нахмурил свои чёрные брови.
- Да неее, Трифон свою Варвару в строгости блюдёт – возразил товарищу он.
- Блюдёт, не блюдёт, а ухо с нимя востро держать надо – выдал деловито Савва.
Тут Николай, вспомнив упомянутого старосту, сообщил.
- А слыхали, Миронов то, всё ж таки схороводил Ерёму Строгого землицу продать?
- Да ну? – удивился Антон - За сколь?- поинтересовался он.
- За сколь, за сколь? Чем больше бражки, тем менее цена…
- Ой, и дурень энтот Ерёма то! – скривился Михаил - А куды ж теперя он? – спросил он рассказчика.
- Вродя, на заработки, в город собирается.
- Да какой с него работник то? – махнул рукой Антон – И так уж всю голову пропил. Жена с детишками и та ушла.
- А Миронов то хитёр! – покачал головой Борис - Я слыхал, мужики сказывали, он ведь не только Ерёму облапошил, а и башкир с чувашами с землицей давича надул.
- Да что б он провалился ирод проклятущий! – плюнул в сторону мироновского дома Савелий – На каки барыши всё покупат то? Деньги поди наши со сборщиком Киселёвым делит, да себе в порты складыват.
Тут во дворе послышалась ругань, крики, бабий визг и бряканье пустых вёдер. К мужикам выбежала Матрёна.
- Ой, ребятушки, бегите скорея, Егоршу угоманивайте! Опять напился как порося! Тоньку к Лексею Лизкиному приревновал!
Мужики забежали во двор, но вмешательство их уже не потребовалось. Бабы сами скрутили обоих драчунов, положив Егоршу прямо рылом в навоз. Тот сопротивлялся из последних сил, но вырваться из цепких бабьих рук не мог. Дело усугублял отец. Он бил Егория поленом, приговаривая:
- Я тебе покажу, сукин ты сын, как Тоньку обижать, да как праздник людям портить!
- Хватит, тять, больно же. Не срами перед народом то – стал просить отца жалостливо Егорша.
Тимофей отступил на два шага назад.
- Подымайте его, бабы! – скомандовал он.
Женщины подняли Егория. Морда у него была вся красная и чумазая.
Тут к поссорившимся подоспел Савелий Ерофеев с «мировой».
- Нате, петухи, выпейтя за примирение, – подал он стаканы с брагой Егорше и Лексею – да руки пожмите друг дружке. Неча здеся мордобой то разводить.
После улаженного инцидента мужики снова пошли за столы усаживаться, а бабы пустились в пляс, и, размахивая платками, да притопывая, стали горланить частушки под гармошку пастуха дядьки Кузьмы…
И праздник продолжился…

***
Подвода с ездовыми стояла на обочине дороги, в тени густого березняка. Кобылка, запряжённая в неё, мирно щипала лопухи, да клевер. А Мотя улыбаясь кормила свою младшенькую дочь.
- Кушай, Марусенька, кушай. Да крошечки то не раскидывай. Хлебушек боженькой нам даден, а боженьку гневить не след… - наговаривала она трёхгодовалой девочке.
Та румяная, в косыночке сидела на телеге вместе с матерью и с аппетитом уплетала яичко с хлебом, припивая молоком.
- Ну, до чего ж ты у меня смирная! – смеясь, поцеловала Матрёна дочь в пухлую щёчку – Вся в тятю! – начала завязывать женщина съестное обратно в платок - Ну всё, торопиться нам надоть, мужики заждались.
Они ехала на покос кормить своих домочадцев - Костю, Васю и Тимофея, которые уже третьи сутки не жили дома.
Дни теперь стояли жаркие. Горячий воздух не могла остудить даже ночная прохлада. Солнце высушило землю так, что она местами потрескалась. Но сейчас другой погоды и не нужно было. Сочная трава, обдуваемая тёплым ветром, только и ждала, чтобы её срезали….
- Глянь, Марусенька какие цветики! А ягод то сколь! – разговаривала Матрёна со своей дочкой, любуясь красотой, которая была здесь повсюду.
Луга утопали в цветах и травах. Рожь, словно вода в безбрежном море, ложилась волнами на бескрайних просторах полей. Островки берёз так и манили заглянуть в свою ветвистую тень. Стрекотание кузнечиков ласкало уши. А в воздухе стоял такой аромат, что кружилась голова.
Мотя уже подъезжала к заимке, на которой работали её мужчины, как вдруг услышала позади себя топот копыт. Она обернулась и увидела деревенских мальчишек, которые мчали во весь опор верхом, поднимая клубы густой пыли. Среди ребят женщина различила Севку Осипова. Он скакал впереди остальных и что-то выкрикивал.
- Ух, голопятые! – заворчала вслух на сорванцов Матрёна – Мамки то не видют. Посвёртывают себе хребтины то. Вот возвернусь в деревню, всё Лукерье обскажу.
- В…..а!, В…..а! – кричали подранки, но Мотя всё равно не могла ничего разобрать, и только когда детская конница приблизилась, она услышала:
- Война, тётя Матрёна, война! – крикнул ей Севка – Царёв «Манифест» везём! – махнул малец газетными листами.
Ух!!! Это оборвалось Мотино сердце.
- Батюшки. Мамонька родимая – остановила кобылу женщина – Чего же будет то теперя? – побледнела Матрёна, у которой в этот момент перед глазами промелькнула вся её недолгая жизнь.
Как то затуманило веки. Мотя медленно повернулась и посмотрела на Костю и сына, которые продолжали спокойно косить траву…. И только теперь она всё поняла…

***
Весть о нелёгкой године быстро разнеслась по всей округе. И вот уже под вой своих баб, да ребятишек засобирались мужики на проклятую войну. Жать, да косить им было теперь некогда.
Накануне староста Миронов самолично разнёс во все дворы предписания, об явке крестьян на сборные пункты. Зашёл он и к Казаковцевым.
- Ну что, Костюшка, воюй ладно. Бей германца отверженно. Да не посрами нашу деревнюшку.
- А что ж сам-то не идёшь германца бить, Трифон Протасыч? – выплеснув воду из ведра прямо с крыльца, спросила старосту Мотя – Аль хворый?
Миронов театрально закашлялся.
- Дык, энто, лихоманка у мене – произнёс, заикаясь, он.
Матрёна спустилась по скрипучим ступеням и подошла к незваному гостю ближе.
- Так, стало быть, сынок твой Филимошка пойдёт? – поинтересовалась она, подбоченясь.
- Да что ты? – замахал руками Трифон - Он у мене теперь в волостной управе важной человек. Ему и тута дел невпроворот!
- Твой Филька в управе?- вдруг захохотала Мотя – Так он ж у тебе слабоумный, он и грамоте то необученный?!
Она перестала смеяться.
- Понятно – посмотрела Матрёна прямо в глаза пройдохи. – Откупился, стало быть….
- Ты, баба, говори, говори, да не заговаривайся? – неожиданно гаркнул на женщину Миронов – Да я тебе за такие слова знашь что?
Он, было замахнулся на Мотю, но руку несдержанного перехватил Константин.
- Ты кулачок то опусти, Трифон Протасыч, - спокойно произнёс он - неравён час сломается, тогда уж тебя по совести в армию то не возьмут.
Трифон высвободил руку, и зло глянув на всех, пошёл к выходу, приговаривая:
- Ух, семейка. Один политический, другой пьяница, а третий и вовсе разбойник с большой дороги. Казённый дом по вам всем плачеть.
- Ступай, ступай! – кричала ему вслед Матрёна – гляди как бы Казённый то дом по тебе слезьми не облился! – вновь захохотала она.

***
В избе стало совершенно темно и тихо, и лишь часы ходике на стене не останавливались не на миг. Это была их последняя ночка вместе. Мотя лежала на груди мужа и слушала, как стучит его сердце. Оно билось спокойно, ровно, будто и не тревожилось ни о чём. Но женщина знала, что это не так…
- Ты, Мотюшка, больно за меня не печалься – сказал супруге Костя – Германец то он тожно человек, и у него дома тожно семья и работа оставлены. И он, как и все убитым то быть не желает. А посему, мыслю я, война долго не затянется. Повоюем месячишко, другой, да и по домам разъедимся. А ты здеся за хозяйством гляди, ребятишек наших от себя не отпускай, особливо Васю. Со мной он воевать рвался. А кто мужиком то в доме останется? Отец совсем старый ужо - он задумался – За Егоршу я переживаю шибко. Руки вона от пьянки все трясутся, какой с него вояка то? И дома одни бабы воют. Ты уж не бросай их Мотюшка.
- Что ты, Костюшка, конечно не брошу – поспешила успокоить супруга Матрёна, вспомнив о непутёвом девере, у которого и вправду было пятеро детей, и все девки.
Двоих, как говорил сам Егорий, он уже спихнул взамуж, осталось ещё трое.
- Ну, а ежели случись со мной что, - продолжил Костя и вздохнул - ты долго одна то не оставайся. Тяжко тебе без мужика то будет…
Мотя вытаращила на суженого свои зелёные, полные слёз, глаза.
- Ополоумел чё ля? Да мне акромя тебя ни принца, ни чёрта рогатого ненадь! Тебя я люблю одного, слышишь, тебя!
И она крепко поцеловала мужа.
- Я молиться за тебя стану, кажный денёчек, кажный часик, кажную минуточку. И дождуся тебя с божьей помощью – перекрестила любимого Матрёна.
- Во имя отца и сына, и святаго духа …

***
Этот, так называемый благотворительный приём, для почтенных особ, был устроен губернатором в его резиденции по случаю отправки первых воинских частей на фронт.
«Пир во время чумы» - подумал про себя Жорж, брезгливо глянув на столы, уставленные всевозможными яствами.
Осетрина, окорока, буженина, перепела, швейцарские сыры, икра, диковинные фрукты и устрицы красовались на огромных блюдах, дополняя собой французские вина и изысканные десерты.
Шампанское сегодня текло рекой, а кое-кто из приглашённых, не гнушался и водочкой.
Сытые, пьяные, довольные, а отчасти, и лишённые интеллекта, лица, окружали его повсюду.
- Отчего вы теперь в одиночестве, господин Мартынов? – спросил Георгия, сидевший с ним рядом, владелец речного пароходства Варфаламеев, ловко орудуя ножом и вилкой в своей тарелке – Жена ваша здорова?
- К несчастью нет – ответил ему Жорж нехотя. – Мигрень, вы знаете ли…
- О мигрень – это любимый недуг теперешних дамс! – засмеялся собеседник, поднимая бокал – Лучшее средство, чтобы избежать супружеской близости! – выпил он горькой до дна.
Георгий сдержанно улыбнулся и представил женщину, с которой жил много лет. Однако, не испытав при этом никаких особенных чувств, постарался поскорее выбросить возникший образ из головы.
Жорж выпил немного шампанского.
С противоположного края стола за ним пристально наблюдала молодая привлекательная дама, вся в чёрном. «Вдова полковника Остроухого» - сообразил он и поклоном головы засвидетельствовал томной особе своё почтение.
Дама ответила ему элегантной улыбкой и кокетливо поправила причёску.
«А она ничего» – подумал про себя Георгий.
- Господа! Минуточку внимания! – услышал Жорж возглас очередного хорошо выпившего гостя.
Желая произвести на общество благоприятное впечатление, он вознамерился сказать тост, коих сегодня уже было великое множество.
- Господа! – повторил оратор – Предлагаю выпить за нашу славную армию! За непобедимый дух русского оружия! Ура!
- Ура!!! – с удовольствием подхватили пьяные гости, и звон хрустальных бокалов вновь заполонил собою всё вокруг.
После непродолжительной паузы, внезапно прерванные разговоры, вновь продолжились.
- Я слышал, Георгий Кондратьич, вы на фронт отправляетесь? Снабжениемс заниматься будете? – неожиданно обратился к Жоржу мануфактурщик Суворов, бородатый неприятный старик, восседавший буквально напротив.
Он посмотрел на Георгия пристально.
- Хотелось бы предложить вам партиюс отличного войлока – снизив тон, продолжил собеседник вкрадчиво. – Несомненно, желающих содействовать теперь армии хоть отбавляй, но за некоторое, так сказать, вознаграждение с моей стороны, не могли бы вы для вашего покорного слуги устроить небольшую протекцию?
Георгий отрицательно покачал головой.
- Вынужден вам отказать, милостивый государь – заявил он твёрдо. – Войлок, знаете ли, в рот солдату не положишь – усмехнулся Жорж саркастически. – По этому вопросу вам лучше обратиться к штабс-капитану Илларионову – отрекомендовал он офицера, расположившегося за столом чуть дальше.
- Благодарю – несколько сконфуженно буркнул старик и вновь уткнулся в свою тарелку.
Георгий выпил ещё немного.
- Как вы думаете, батенька, – вновь напомнил о себе владелец пароходства – война надолго затянется?
- Не могу знать, – пожал плечами Жорж – я человек не военный.
- А по мне, так лучше б она и вовсе не кончалась. Капиталец, видите ли, в этакие смутные времена сам в руки идёт, ну а в моём случае плывёт – захохотал он, запрокинув голову.
Георгий глянул на своего лысеющего соседа уже другими глазами.
- Неисповедимы пути Господни – вот и всё, что смог произнести в этот момент он.
- Что вы сказали? – переспросил его Варфаламеев, поглощая очередного перепела.
- Говорю, отведайте осетринки. Очень, вы знаете ли, сытная – ответил ему Георгий и незамедлительно удалившись из-за стола, отправился в сад, чтобы несколько успокоить свои расшалившиеся нервы.
Однако сделать это оказалось не просто. Прогуливаясь по тенистой аллее, Жорж вновь и вновь видел перед собою эту, обезумевшую от предвкушения наживы, публику. И чихать они все хотели на народ свой и без войны голодный, да нищий…
- О! Господин Мартынов и вы здесь?! – вдруг услышал он приятный женский голос.
Георгий поднял глаза. Поодаль, в беседке стояла всё та же дама в чёрном и демонстрировала своё безумное «траурное» декольте. Жорж подошёл ближе и поцеловал нежную ручку в ажурной перчатке.
- И как всегда одиноки – добавила мадам и вздохнула. - Не желаете теперь со мной прогуляться?
- С удовольствием – улыбнувшись, ответил Георгий и предложил кокетке свой локоть.

***
Их долго везли в телячьих вагонах на запад.
Запертые словно звери в клетках новобранцы крепко маялись, порою, срывая своё раздражение на других. Однако периодически возникающие потасовки, всегда заканчивались примирением сторон. Вот и сейчас, только что повздорившие крестьяне, соседи в бытности, уже мирно беседовали, деля одну краюху хлеба на двоих.
Костя улыбнулся, глядя на них, и подошёл к распахнутой двери вагона.
«Какая же она большая Россеюшка, – думал про себя он – и краёв не сыскать… Леса, реки, поля, горы и всё это её. И везде людишки равно мыкаются, и убожества много, и нужды…»
- Кость, щас ба бражечки, ну иль красенькой – услышал он голос брата, который не находил себе места тоже.
- Хватит, Егорий, ты уж отпил своё. Убьют же тебя. О детях подумай. На кого они останутся?
- Чёй-то скушно мне, братуха! – почесал через шинель свою грудь Егорша, вспомнив последнюю попойку дома.
Затянулась она, к слову сказать, недели на две. Ох, и отвёл он тогда свою душеньку!
- Ложись! – орал Егорий как сумасшедший на жену в пьяном угаре – Башкой на порог ложися, сказал!
Вся синяя от побоев Тонька, медленно ползла по полу в рваной сорочке. Муж схватил её за поредевшие космы и, притянув к двери волоком, бросил лицом на приступок.
- Детей пожалей, ирод проклятый! – рыдала она неистово – Кому оне сироты нужны станут?!
- О детях печёшься, курва?! - взревел как труба Егор, рыская по избе в поисках спрятанного супругой топора – Я на войну, а ты тута останешься бл…ть?! Ну, уж нет! Тебя порешу, а потом уж и сам под германскую пулю полезу!
- Кто ж тебя убивца в армию то возьмёт?! – продолжала перечить Тонька – В кандалы и на каторгу, тама сгниёшь!!!
- Что?! – захрипел от возмущения Егорша и снова принялся ногами пинать непокорную.
Заплаканные дочери, кинулись заступаться за мать.
- Тятенька, миленький, не тронь маманю! – голосили дочери в разнобой – Угробишь ведь ты её!!!
Но разгневанному папаше был никто не указ.
Вскоре, на крики из дома Егоршиного, прибежали отец с Костей. Они связали буяна и бросили его вместо Тоньки в порог.
- Три дня пущай здеся стервец валяется! – крикнул на отпрыска Тимофей - Акромя воды ему ни чё не давать! – скомандовал он внучкам, лупанув напоследок непутёвого сынка вожжой.
Егорий вздохнул и вновь мысленно вернулся в вагон.
- И чта за жизня такая? Не выпить тебе, не подраться… - вспомнил он привычные его сердцу занятия - Сильно скушно мне, братуха! – вновь повторил Егор, как капризный ребёнок.
Костя посмотрел на родственника сердито.
- Щас приедем на фронт, веселья много получишь… - обнадёжил он его.
Постепенно паровоз приближался к ещё одному городку, и Константин с тревогой стал ожидать очередной стоянки.
Дело в том, что власти, во время мобилизации, ввели «сухой закон» и новобранцы, «не отведя, как следует, душу» перед отправкой на фронт, громили казённые винные лавки и магазины на станциях. Егорша был в числе прочих…
В который раз, решив удержать брата от необдуманных поступков, Костя повернулся к нему, чтобы поговорить, но Егория и след простыл.
- Да, уж – только и мог сказать по этому поводу Константин – Как говорится Кесарю Кесарево…
В этот момент, сделав три громких гудка, состав проехал станцию без остановки. Мимо замелькали амбары, постройки, экипажи, торговцы и лавки. Возмущению рекрутов не было придела. Свисты, вопли, ругань и маты пронеслись по вагонам.
А Костя облегчённо вздохнул.

***
Часы, торжественно пробив двенадцать раз, продолжили отсчитывать секунды. Пыльные полосы света повисли в полумраке дома. В открытые окна, с навозной кучи, летели полчища упитанных мух. Повсюду витал запах браги, прелого лука и хмеля…
- Проша! Прошенька!– звала парализованная мать сына из соседней комнаты.
Он делал вид, будто не слышит ничего, внимательно подбивая барыши от продажи сёдел для военных надобностей. Куча бумажных деньжат, лежала перед ним на дубовом столе и Прохор то и дело муслявя палец, принимался пересчитывать её.
- Сынок! – вновь раздался голос родительницы.
- Да будь ты не ладна! – опять сбился со счёта барчук – Который паралич разбил убогую, а всё никак не угомонится. Уж жизни с ней нет никакой! – стал бубнить под нос себе Прошка.
А старушка всё не умолкала.
- Прошенька, голубчик! – кричала она отчаянно – Дай хоть глазком повидать тебя одним. Зашёл бы ты к матери то больной. Под одной крышей живём, а всё одно, что чужие.
Прохор состряпал кислую физиономию и, наконец, поднялся с места.
- Ладно! Щас! – сказал он недовольно просительнице и отправился в соседнюю комнату, где в подушках да в перинах пуховых лежала его бледная немощная маман.
- Ну, чем ты опять недовольная? – зло спросил болящую Прошка - Слуги ходют за тобой? Убирают? Кормют?- он помолчал немного – Меня поглядеть тебе надо стало? Ну, вот он я, полюбуйся, коль так приспичило теперь!
- Сынок – ласково посмотрела на своё великовозрастное дитя женщина. – Присядь, посиди со мной хоть капельку.
Прохор нехотя сел на стул рядом с кроватью. Мать своей не обездвиженной рукой стала гладить его большую волосатую руку.
- Я же всё, Прошенька, всё для тебя сделала… – сказала ему старушка и заплакала.
Прохор недовольно отвернулся, будучи не в силах выносить бабскую сырость.
- Помру я скоро, сынок – продолжила причитать родительница. – Покаяться хочу перед господом, исповедаться. Ты б мне отца Феофана пригласил что ли?
- В чём каяться то собралась? – насмешливо спросил мамашу Прохор, расценивая её просьбу, как очередную блажь.
- Я же всё для тебя, Прошенька, - повторила болящаяснова – всё для тебя сделала. И Мотьку изводила, и отца ёйного умертвила…
Прохор перестал улыбаться.
- Ты чего такое мелешь то?! – отпрянул он от неё.
- Да ты не бойся, сыночек, об энтом никто никогда не прознает, акромя батюшки…- стала быстро шептать женщина – Травку я мужу свому ненавистному сыпала специальную в пойло то.
Ошарашенный Прошка вскочил со стула.
- Ну, ты совсем ужо! – испуганно посмотрел он на мать.
- А как бы я тебя хозяином по-другому поставила? – заговорчески спросила сына родительница – Матвей бы ещё сто годов прожил, или хужее того всё б Матрёне своей отписал!
Прошка глядел на мамашу широко раскрытыми глазами, нервно соображая как ему быть.
- Говори, кому ещё сказывала про то?! – вдруг взревел яростно он.
- Никому – испуганно стала оправдываться старушка. – Вот те крест, сынок…- снова заплакала она.
Прохор, еле сдерживая себя, вернулся на стул.
- Ну ладно ты, ладно, успокойся – наконец, произнёс он, поправляя пастель матери и её седые волосы. - Ты это…. спи.
Женщина взяла руку отпрыска и поцеловала её.
- Да, да спи – в который раз повторил Прошка.
Мать, немного успокоившись, закрыла глаза. Прохор ещё сидел с нею рядом некоторое время, а потом тихо взял подушку и положил её на лицо родительницы.
Через минуту всё было кончено. Рука старушки перестала дёргаться, а она сама дышать. И теперь никто и никогда не узнает, как приплыли в руки Прохора капиталы Матрёниного отца…

***
Мотя бежала по деревне не чувствуя под собою ног. Платок слетел у неё с головы, и волосы на ветру растрепались.
Приблизившись к дому Мироновых, она стала настойчиво стучать в резные ворота. Во дворе громко залаяли псы. Матрёна совсем запыхалась и, схватившись за сердце, стала ждать, когда ей откроют.
- Кому там неймётся! – наконец, услышала она недовольный женский голос.
Это была жена Трифона Фёкла, грузная баба лет сорока пяти, передвигающаяся медленно. Открыв дверь, она сверху вниз посмотрела на гостью.
- Ну, чё надоть?
- Варька ваша дома? – вдруг спросила Матрёна упитанную особу.
- А чё это тебе Варьку то нашу стало надь?
На крыльце появился сам хозяин. Мотя, чуть не плача, повторила вопрос.
- Варька ваша дома, спрашиваю?
Тут Фёкла, видимо, почувствовав неладное, заволновалась:
- Дык энто, она уж третьего дни как к бабке на Лобовку ушла….
- На, читай – протянула Матрёна женщине скомканную бумагу. – Это мне внучка Глафиры Карповой щас вручила.
Фёкла взяла листок и стала перечитывать его по слогам, потому как была малограмотна.
«Маманя, прости меня за христа ради, но больша так не могу. Мы с Варюхой убёгли на фронт бить германца. Я в солдаты, она в сёстры. Отец Варькин всё одно не даст нам венчаться. Так хоть на войне поживём вместя как люди. Всемерно твой сын Василий».
- Ой! Ой! Горе то какооооо! – схватившись за голову, завыла на всю деревню, Фёкла.
Мотя тоже, закрыв лицо руками, стала плакать в унисон.
Тут к распустившим нюни бабам подскочил Трифон. Он, всё ещё не понимая, что происходит, вырвал из рук жены бумагу, и принялся её читать, так же медленно, как и его супруга.
- Ах, ты ж, б….ть! Ах ты ж, курва! – наконец, заорал староста во всё горло, как только смысл письма дошёл до него - Опозорила!!!! Осрамила!!!! – стал метаться по двору Миронов, круша всё вокруг. - Это твой шельмец её збаламутил!!! – теперь набросился он на Мотю – Это твой выродок ей голову вскружил!!! Чтоб ему провалиться собаке!!! - продолжал сыпать проклятия хозяин.
Мотя вся сжалась от ужаса.
- Ну, чё уж теперя об энтом то? – вдруг заговорила она, всхлипывая – Ты б, Трифон, поехал искать их лучшее, можа на вокзале где прихватишь? Ведь дети совсем ишо, глядишь, и не возьмут их воевать то.
Миронов, как будто бы опомнившись, кликнул своих работников, и те, вместе, с хозяином прыгнув на коней, выехали со двора.
А Мотя, не медля ни минуточки, тотчас побежала домой.

***
Как прибыли в Иглино, она не помнила. Тимофей остановил повозку у станции, и Матрёна, слетев с телеги, устремилась на вокзал, где на путях уже стоял, приготовленный для отправки на фронт, состав. На перроне было многолюдно. Всюду новобранцев с котомками за плечами провожали плачущие женщины, старики, да дети. Поодаль духовой оркестр играл военный марш. Вдоль вагонов взад и вперёд прогуливались бравые офицеры. Кругом слышны были переливы гармошек.
- Маменька родимая, свеча неугасимая, горела и растаяла, любила и оставила – резанули слова частушки по сердцу Матрёне, и она кинулась в толпу.
- Вы парнишку тут не видали? Высокий такой, рыженький – спрашивала она людей, заглядывая в незнакомые лица и получив отрицательный ответ, бежала дальше.
Но все её поиски, казалось, были напрасны. Тут Мотя остановилась у вагона.
- Господин хороший, - наконец, обратилась женщина к высокому плечистому вояке в сером мундире с портупеей, фуражке и начищенных до блеска сапогах – Вы парнишку тут рыженького такого не видали?
Офицер осмотрел убитую горем мать с головы до ног.
- А кто он тебе? – спросил служивый басом.
- Сыночек. Васенька – жалостливо произнесла Матрёна.
- Призвали его? – не унимался с расспросами военный чин.
- Нет, сам утёк – схватившись за сердце, поведала Мотя.
- Утёк это хорошо – улыбнулся офицер. - Нам в армии сейчас такие шустрые нужны.
Матрёна всплеснула руками.
- Да какой с него вояка то? Ему ведь шешнадцать всего – всхлипнула она.
- Ну, что ж, и в шестнадцать Родине служат – заключил офицер и отвернулся в сторону.
А Мотя, не помня себя, пустилась в толпу снова. Вдруг она заметила вдалеке высокого рыжеволосого парня, который стоял к женщине спиной. Матрёна не раздумывая, кинулась в сторону новобранца. Она подбежала к нему ближе и схватила юношу за руку.
- Вася! Васенька!- крикнула Мотя, словно обезумев.
Молодой человек обернулся, и несчастная тот час поникла головой. Перед нею стоял не её сын.
- Прости, милок, обозналась – тихо произнесла Матрёна и, обессилив совсем, побрела дальше.
- По вагонам!!! – вдруг услышала она громкоголосое и обомлела.
Новобранцы, начали покидать своих рыдающих родных. Мотя снова стала метаться по перрону взад и вперёд в поисках сына, но всё бесполезно. Васи нигде не было. Паровоз, погудев немного, медленно тронулся. Провожающие ещё какое-то время следовали за ним. Матрёна выскочила на пути и побежала уже по рельсам. Вскоре состав совсем исчез из виду. Мотя без сил упала на колени и закрыла лицо руками.
- Вот и Васеньку я проводила – произнесла она и заплакала.

***
- А видали, братцы, как оренбуржцы то с троицкими сёдня тякали? – спросил рыжий косоглазый солдат Весёлкин своих сослуживцев.
- Видали… – ответили ему уставшие голоса.
- Дык я не понял, мы ж вродя наступали, чё они драпать то начали?
- А вот если б к тебе, Весёлкин, вместо подмоги, германец, как тёща на блины с ружом, пожаловал? Ты б что стал делать?- спросил его Михаил Осипов.
Весёлкин почесал маковку.
- Драпанул бы!
Бойцы засмеялись.
- Вот и они драпанули.
Кто-то подбросил веток в костёр, и огонь разгорелся с новой силою. Древесина от жара затрещала, и искорки как светляки полетели в разные стороны.
Солдаты отдыхали после трудного боя на опушке леса, расположившись прямо на траве. Нелёгкий сегодня выдался день. Успешное наступление сменилось бегством. И вот, они уже там же, где были вчера.
- Так как же ж так получилося?- не унимался Весёлкин.
- Я слыхал, - подал голос седовласый служивый Стелькин – охвицеры сказывали, мол, увидали они части пехоты по левому флангу, думали наша 40 - я дивизия топает бока прикрывать, а энто тожно дивизия, только германская оказалася. Мол, отстали 40 – е то.
- Так они что, по лесу шли и грибы собирали что ля, пока мы здеся воюем?- спросил присутствующих Егорий.
- Говорят, командование чёй то там спутало….
- Да уж. А ребят то наших нонча много полегло… – услышали сослуживцы
чей-то вдумчивый голос в ночи – А всё потому шта кто то чёй то там спутал….

***
Подводы, повозки, экипажи, пехотные полки, кавалерийские расчёты, артиллерия, в огромном количестве заполонили эту землю. И места свободного не найти.
«Кому она нужна война? Для чего она? За что страдают невинные люди? Матери теряют детей, а дети матерей. И всё, что строилось столетиями, рушится в одночасье…»
Костя воткнул сапёрную лопатку в мягкий грунт.
«Здеся не воевать, а хлебушек сеять надоть, да цветы выращивать» - подумал про себя он, глядя на рассыпчатый, влажный, без примеси песка чернозём.
Он копнул ещё и ещё…
Упорные бои в последние два дня позволили русским войскам вновь отбить несколько германских населённых пунктов. А сегодня уфимцы заняли позиции близ Маттишкемена.
- Чую я, жарковастенько нынче будет…- тревожно произнёс Егорий, активно орудуя лопатой.
- Да не боись! Бог не выдаст, свинья не съест! – задорно вторил ему Стелькин, смахивая пот со лба рукавом своей гимнастёрки.
Было уже восемь утра. Ранний туман ещё окончательно не рассеялся и кучками лежал на зелёных полях. Вдалеке паслось стадо коров, бурёнки мычали, и до Кости доносился звон их колокольчиков….
- Как думашь, бабы нашенские чё щас делают? – спросил Константина его друг Михаил.
Он сидел на насыпи окопа, отдыхал, курил и любовался августовским пейзажем.
- Уж больно я по Лукерье с детями соскучился…
- Бабы нашенские, Миша, щас лямку тянут за нас с тобою. Мы здеся воюем, они там – разогнул спину Костя, почувствовав, как сердце его крепко кольнуло.
Он вдруг представил Мотю, как жнёт она рожь в поле, а рядом ещё бабы, и ещё…Это они теперь землепашцы и кормилицы, добытчицы и страдалицы – женщины русские. Сколько вынесли уже матери, жёны, дочери, и как много им предстоит пережить?!
- Ложись!!!! – вдруг услышал Константин громогласное.
Его слух резанул пронзительный свист, а затем взрыв рвущегося неподалёку снаряда.
Костя, бросив лопату, упал в окоп ниц, закрывшись обеими руками. В минуту всё вокруг озарило пламенем, и земля посыпалась на головы солдат в траншеях. Большего ада и представить было себе нельзя. Разлетались в стороны щепа, утварь, камни, части тел товарищей. Рядом с Константином убило Стелькина и ещё двух бедолаг. Всюду слышны были стоны, мольбы, маты и ругань. Наконец, в одночасье всё стихло. И Константин, поднявшись на ноги, осмотрелся. В клубах густой пыли, зияли воронки, дымились горящие боеприпасы, там и тут прямо в дёрн сочилась кровь убиенных.
Костя стал искать глазами Егоршу и Михаила. Они, слава Богу, остались живы.
- Германцы!!! – услышал мужчина позади себя и обернулся.
Вдали, на противоположной стороне зелёного поля, растянувшись ровной колонной, на впереди лежащий гребень выступил противник в синих мундирах и касках с пиками.
- Ну, братцы! - выкрикнул тут подпоручик Чижов – Товсь!
Солдатики, покачиваясь, стали приставлять к винтовкам штыки.
- За веру, царя и Отечество!!! - крикнул командир - Вперёооод!!! – выскочил он стремглав из окопа,
- Ура!!! – громко закричали служивые и рванули за Чижовым следом.
Константин бежал одним из первых, не обращая внимание на бьющие со всех сторон бронебойные, не выпуская из виду друга и брата. И вот оно. Первый готов - проткнул Костя штыком ненавистный мундир, второй тоже. Третий, не успев ничего сделать, упал от выстрела костиной винтовки.
- Аааа!!! – набрасывались с остервенением бойцы на врага. Кто-то сошёлся с ним уже в рукопашной. Бились насмерть, до последнего, как всегда умели. Костю оседлал какой-то ефрейтор, пытаясь проткнуть его ножом. Но на выручку другу подоспел Михаил. Он перерезал противнику глотку от уха до уха. Константина обрызгало кровью. Он с трудом скинул с себя германца и кинулся дальше в бой. Одолев ещё двоих, Костя, увидел, как сбоку корчится в муках, совсем ещё юный Весёлкин. Всё поле вокруг было перепахано снарядами и усеяно трупами. Но сражение ещё не окончилось.
- Братуха! Выручаааай!!! – вдруг услышал Константин голос Егора.
Костя, не раздумываясь, кинулся на крик. Однако неожиданно его пронзила резкая боль, а далее всё померкло…

***
«Как же мне теперь жить? – думала про себя Мотя, заплетая перед старинным, кое-где потрескавшимся зеркалом, дочерям косы – Как существовать одной в этом полном горя и страданий мире?»
Уже к концу подходил август, а она ещё не получила ни единой весточки от своих мужчин. Молчал Костя, молчал и её любимый сынок Васенька. Матрёна тяжело вздохнула.
- Мамань, а у Васьки с Варюхой любовь? – вдруг, хихикнув, спросила Мотю белокурая Настасья подросток.
Она уже была прибрана и теперь крутилась под ногами у зеркала.
- Любовь, Настёна – ответила дочери мать.
- Самая настоящая? – не унималась хохотушка.
- Самая, что ни на есть.
- А почему тогда они не венчаны?
- Потому что отец Варюхин ей не позволил.
- И поэтому они убёгли?
- Поэтому, Настя, поэтому – вновь вздохнула женщина.
А Настасья закатила глаза.
- Я бы тожно так хотела – произнесла она с придыханием.
Мотя посмотрела на егозу растерянно.
- Чего хотела? – вдруг поинтересовалась она строго – Мать совсем одну оставить?
Настёна подскочила к родительнице, обняла её и поцеловала.
- Да, нет, мамонька. Я же просто так говорю.
- Иди ка ты лучше, невеста, поросят покорми – скомандовала Мотя и продолжила дальше расчёсывать гребнем длинные тёмные волосы молчаливой Дуняши.
Но не успела старшая дочь выйти на крыльцо, как вдруг в ворота громко постучали. Матрёна вздрогнула. Теперь она вздрагивала от каждого незначительного стука и шороха.
- Мамань, я открою! – крикнула ей Настасья и побежала к двери.
А Мотя, повернувшись к иконкам, перекрестилась:
- Спаси, господи, раба твово Константина и отрока Васеньку – вымолвила она.
Настя пробыла во дворе не долго, вскоре она вновь вернулась в дом.
- Энто к тебе солдат какой-то! – сообщила девочка растерянно – Выйти хозяйку просит.
И Матрёна, не помня себя, вылетела из избы.
Личность гостя ей была незнакома. Пожилой, щетинистый служивый в солдатских портянках, ботинках и шинели стоял перед нею и добродушно улыбался.
- Ой, чёй то с Костей или Васею? – неожиданно спросила Матрёна незнакомца, схватившись за сердце.
- Да вы не пужайтеся, бабонька, - поспешил успокоить Мотю мужчина – местный я, с Кубова, на побывку приехал. Вот, посылочку просили вам передать.
Он протянул женщине большой, тёмного – зелёного цвета мешок, который всё это время держал в руках.
- А от кого?
- Сам не ведаю. Охвицер какой то прознал, что я в края энти направляюсь, сказал ваш адрес и просил занесть.
- Погодьте, а Казаковцевых вы не встречали? Можа, привелось где на фронте то?
- Простите, – замялся служивый – не припомню чтой то…
Мотя тот час поникла головой, а потом, вдруг опомнившись, спросила.
- Вы наверно устали с дороги то? Проходите в избу…
- Нееет – переминаясь с ноги на ногу, отказался рядовой. - Премного благодарствую, но мне домой надоть. Своих хоть глазком повидать.
Матрёна поблагодарила солдатика за труды, взяла у него посылочку, и тот счастливый направился под горочку.
А Мотя, посмотрев ему вслед, пошла домой. Там она открыла мешок. Тот был доверху набит всякими вкусностями. Конфеты, чай, пряники, орехи, халва, консервы, соль и сахар – невиданная для военных лет роскошь.
«Кто бы это всё мог прислать? - подумала про себя Матрёна - Костя? Так он жишь не охвицер!»
Но вскоре она перестала о чём либо думать и крикнула дочерей.
- Девчонки! Зовите деда скорее, да тётю Тоню с семейством. Гостинцы нам принесли. Пировать сёдня будем!

***
Он долго бродил в тумане не в силах понять, где находится. Места как будто бы встречались ему родные, а люди вокруг хаживали всё больше незнакомые, потерянные, такие же, как и он служивые.
- Ты с какого полку, браток, будешь? – окликнул Костю, отчего-то босой, в одних портах и белой рубахе на выпуск солдатик.
- С Уфимского.
- Ааа, нее, я с Троицкого – побрёл своею дорогою незнакомец.
Константин очень устал и, присев у большого камня-валуна, стал наблюдать за происходящим со стороны.
А народец всё вокруг прибывал, толкался и маялся. Где-то слышался мужской смех, а где-то и горький плач.
- Чёй-то заплутал я совсем, братуха – неожиданно увидел Костя родное лицо - Ходю, всё ходю, а дом мой никак не сыщется… - пожал Егорша плечами.
Константин удивился.
- Ну, что ты, Егорий, ступай прямо. Воон, за тем холмом и изба твоя будет – показал он дорогу брату.
Но тот отчего-то махнул рукой.
- Мотался я туды ужо. Нету там ничего – вздохнул печально Егор.
- Да как же нету? – посмотрел Костя в сторону родной деревеньки - Всю жисть там стояла - поднялся он на ноги – Не по пути нам, конечно, да уж ладно, давай провожу – сказал Костя и сделал шаг в сторону брата, но того будто и след простыл.
- Егор! – окликнул Константин непутёвого.
Но ему ответило лишь гулкое эхо.
- Егор! Егор! Егор!!!
- Я молиться за тебя стану кажный денёчек, кажный часик, кажную минуточку….И дождуся тебя… Во имя отца и сына… - услышал супруг голос Матрёны где-то совсем далеко и тот час обернулся.
- Мотюшка! – закричал он – Я здесь! Я живой! – сорвался Костя с места и побежал всё быстрее и быстрее навстречу своему счастью.
Ветер обдувал ему лицо и галька под сапогами хрустела, но проклятый туман застилал дорогу напрочь. Наконец, Константин остановился и осмотрелся. Белая пелена заволокла собою всё вокруг.
- Мотя! – закричал Костя неистово – Мотюшка!!! – в отчаянии упал он на колени и, обхватив голову руками, зарыдал.

***
Он с трудом открыл глаза. Его взору предстало белое полотно потолка с мутно-жёлтыми пятнами по краям. Константин уловил запах чистого белья, медикаментов и спирта. Чуть повернул голову. В просторном помещении рядами стояли железные кровати с больными на них. Бедолаги охали, стонали, бредили, а кое-кто просто неподвижно лежал. По проходу передвигались сёстры милосердия в тёмных платьях в пол, белых передниках и платках с красными крестами. Одна из них подошла к Косте.
- Ну, что, очухался, миленький? – произнесла уже не молодая женщина – Вот, и слава Богу - поправила она постель болящего и отправилась по своим делам дальше.
А Константин остался лежать. Он повернул голову на другой бок и только теперь заметил сидящего на стуле рядом с ним офицера. Тот, забросив ногу на ногу, внимательно смотрел на него.
- Ну, здравствуй, Казаковцев – наконец, произнёс незнакомец. - Говорят, ты к нам из самой преисподни пожаловал? Теперь ты здешняя знаменитость. Счастливчик… - улыбнулся мужчина неискренне.
- Здравие желаю, ваше благородь…- прохрипел Костя, но слова застряли у него в горле и он вновь замолчал.
- Да какой я тебе благородь? Так, по хозяйственной части здесь прибываю, провизию для полка достаю. Вот, увидел твою фамилию в списках, дай думаю, зайду, навещу земляка, а заодно и посмотрю на человека, который много лет назад у меня невесту отнял.
Только теперь Константин всё осознал. Перед ним был Георгий Мартынов.
- Да, брат, разбил ты мне сердце тогда – продолжил рассказчик и вздохнул. - Ты вот с ней столько лет живёшь, а я страдаю до сего дня – помолчал он немного. - Убить тебя что ли?- равнодушно посмотрел на болящего Жорж.
Затем отвернулся к окну и глянул на падающие за мутным стеклом снежинки - А вот и первые зимние мухи полетели…
Костя увидел их тоже. «Как странно – подумал мужчина про себя – только что было лето, а уже зима….»
- Да, забыл сказать, - вдруг продолжил Георгий - брат твой, Егор, кажется, в списках убиенных числится… - вновь обратился он к Константину.
А тот в мгновение переменился в лице. Вернувшаяся память больно обожгла Косте сердце, и он закрыл глаза…
- А жизнь моя скверно сложилась – продолжил изливать душу болящему нечаянный гость. - Жену свою терпеть не могу. Противна она мне… Детей люблю, конечно. Женщин у меня было много, а вот такой как Мотя я больше и не встретил – снова вздохнул Георгий. - Ну, что ж, бывай, Казаковцев – наконец закончил он.
Затем встал и быстрым шагом отправился по проходу...

***
Матрёна перекрестилась перед дверью церкви и тихо вошла внутрь. Ангельские голоса встретили её у входа божественным песнопением.
- О сыне молю, господи, и о муже своём! - произнесла она и шагнула в освещённый немногочисленными свечами полумрак.
Это был её храм. Храм, построенный когда-то для страждущих той давно уже умершей женщиной. Женщиной, о которой слагали легенды. Владелицей здешних мест, барыней, матушкой и кормилицей в одном лице, Еленой Иглиной. Будучи бездетной вдовой, всю нерастраченную любовь она отдавала своим крепостным, среди которых был и дед Матрёны Даниил.
- А уж незадолго до смертушки, - рассказывал он часто внучке – барыня отписала всем крестьянам вольные, да по наделу земли оставила. Храни яё святу души, господи!- крестился старик отчаянно.
- Прости меня грешную! – вновь сказала Мотя и, глянув на икону спасителя, снова вспомнила о нелёгком теперешнем времени, и о своих мужчинах.
О себе она думать не думала, но вот о них…
Матрёна опустилась на колени перед образом и прошептала.
- Отче, услышь мою молитву. Не остави раба твово Константина и отрока Василия. Выведи их с поля боя живыми и здоровыми. Ведь чистые они пред тобою и безгрешные…
Женщина заплакала и сквозь пелену в глазах увидела около себя подол синего платья. Она невольно взглянула наверх. Рядом с ней стояла супруга Георгия Ольга и пристально смотрела на молящуюся. Мотя быстро встала с колен, чтобы вновь уединиться, но разодетая в шелка, да бархат дама не позволила ей этого сделать.
- Ну и куда направилась, рыжая стерва? – вдруг зло произнесла она – Что разрушила мою жизнь?! Довольна?!
- Ты энто об чём? – спросила Матрёна, оскорбившую её особу.
- Ну, конечно! Невинной она прикидывается?! – не моргнув глазом, продолжила Ольга - Что, солдатка, Жорж то мой наведывается к тебе по ночам?!
Мотя вытаращила на обезумевшую глаза.
- Чего ты мелешь? – ответила ей женщина, сообразив, наконец, что собеседница её пьяна – Жорка мне свободным не нужон был, а уж женатым то и подавно…
Матрёна повернулась, чтобы уйти, как вдруг вновь услышала.
- Ненавижу!!! Ненавижу тебя!!! – выкрикнула ей истерично Ольга – Что б ты издохла скорее!!!
Больше Мотя слышать ничего не могла, быстрым шагом направившись к выходу. Но супруга Георгия неожиданно её догнала. Она встала перед Матрёной столбом, и, пошатываясь, сняла кольцо с безымянного пальца.
- На, забирай, оно твоё!!! - вдруг кинула Ольга обручальное прямо в Матрёну, а затем, развернувшись, выскочила из церкви.
Колечко упало на каменный пол, покатилось по нему и вскоре остановилось. Но Мотя поднимать его и не думала. Она присела на лавочку у стены, чтобы собраться с мыслями и успокоиться.
«Почему прошлое никак не покинет её? Казалось, Матрёна простилась с ним навсегда, оставив позади обиды разочарование и боль. Она ушла в новую, пусть не самую беспечную и беззаботную жизнь налегке, забрав с собою лишь это место, где её младенцем крестили родители, где она искала утешение после смерти матери и защиту от мачехи, где венчалась с любимым и приводила к господу с ним сюда своих детей. Почему прошлое никак не покинет её?»
- Что, дочка, колечко то ты обронила? – спросила Мотю только что вошедшая в храм скрюченная старушка.
- Нет, бабушка, не я – ответила ей Матрёна.
Вдруг, какой-то нечеловеческий, совершенно ужасный крик потряс округу. Матрёна осторожно вышла из храма и увидела, как по церковной площади в сторону станции несутся люди.
- Что случилося? – спросила она у пробегающего мимо парня.
- Сказывают, женщина под поезд бросилась! – растерянно ответил он ей…

***
В последнее время призрак всё чаще навещал его и издевался в свойственной лишь ему одному манере.
- Ну, что, сынок, всё либеральничашь? – спрашивал он сегодня, щуря свой осоловелый глаз с противоположной полки вагона – Смотри, профукаешь отцовский капиталец-то!
- Что ж он тебе всё покоя то не дают, убогий ты человек - отвечал ему Георгий. – Угомонись уже. Зачем об этом думать то теперь?
- Куды уж сынку понять, как рублик к рублику то складывать! Ты ж сам не потрудился. На всём готовом проживал.
- Рублики твои – слёзы душ тобой погубленных – сказал ему Георгий. - Приходят там они, наверное, к тебе?
- Почитай кажный день. Замучили ужо – заворчал покойник. – Всё попрекают, всё стыдят! А особливо цыганёнок Яшка.
- Так это он тебя тогда зарезал то?
- Он, собака – поморщился отец.
- Ну, значит, заслужил – вздохнул печально Жорж.
- Подумаешь! – скривился тут Мартынов старший.
- А мать? – вдруг вопрошающе посмотрел на родителя Георгий.
Папаша, будто испугавшись чего-то, переспросил:
- Чего мать?
- Она тоже там с тобой?
Призрак опустил глаза.
- Тоже.
- И как же у тебя рука то поднялась? – спросил родителя сын.
- Да я яё легонько вроде лупанул то – стал оправдываться изверг. - А она возьми, да померла.
Георгий отвернулся в сторону.
- Негодяй ты, отец. Сволочь и негодяй… - наконец, произнёс он.
- Можно подумать ты святой – вновь заворчал покойник. - Одного рода племени мы с тобою сынок, одного рода племени…
Сильный толчок состава заставил Жоржа очнуться. Он открыл глаза и понял, что задремал. Пытаясь стряхнуть с себя отвратительные ощущения, посмотрел в окно и вдруг вспомнил куда и зачем направляется.
Георгий возвращался домой в мягком уютном вагоне поезда в связи с известием о гибели жены, которое тронуло его настолько, насколько могла растопить лёд всегда существовавшая между ними стужа. Он никогда не любил Ольгу и женился на ней лишь по научению своего неуёмного папаши – сифилитика, видевшего в их союзе выгоду лишь для себя одного. Но всё же сердце мужчины отчего то болело.
Тем временем паровоз, скрипя рессорами, медленно подъехал к станции небольшого провинциального городишки. Из третьего класса тот час стали выгружаться плохо одетые люди, с заплечными мешками, тюками, да котомками наперевес.
«Они, как и я заплутавшие путники, – подумал про себя Георгий – в бесконечном лабиринте нищеты, да убожества, только вот я никак не сыщу выхода из одиночества…»
Он тяжело вздохнул.
Внезапно дверь купе распахнулась, и в проёме показался хорошо одетый солидный господин с кожаным саквояжем в руках.
- Позвольте представиться, молодой человек,- снял незнакомец свой котелок – ваш новый попутчик, адвокат Пузырин – сказал добродушно пожилой мужчина.
- Георгий Мартынов, помещик – привстал с места Жорж.
Новый сосед скинул с себя сюртук, повесил его на плечики, а затем, подозвав проводника, заказал чаю стакан. А после, усевшись на мягкий диван напротив Георгия, вновь обратился к нему:
- Простите, милостивый государь, за бестактный вопрос - начал он вновь церемониально. - Позвольте полюбопытствовать, далеко ли вы направляетесь?
- В Уфу. Дела личные уладить думаю – нехотя ответил Мартынов младший.
- А я, знаете ли, еду с процесса – поведал попутчик. - Преинтереснейшее, к слову сказать, дельце здесь рассматривалось!- загорелся глаз у Пузырина, и он стал рассказывать о только что выигранном им в суде деле.
- Некий местный купчишка Грибов организовал для сердобольных горожан благотворительный аукцион по сбору средств на протезы солдатикам – инвалидам. А протезирование, батюшка вы мой, скажу я вам, у нас сейчас разве что за границей, да и то в диковинку. В общем, выручил наш герой кругленькую сумму и положил её себе в карманец, да нет, чтобы сберечь, проиграл всю как есть за карточным столомс. Ну, купчишку того пришлось тряхануть как следует, и деньжата то утраченные с него взыскатьс путём продажи имения, да передать их на нужды армии. Так-то вот.
Георгий улыбнулся:
- Значит, справедливость всё же восторжествовала?
- Несомненно! – подытожил счастливый попутчик - Мало её нынче на земле. Но всё же она есть….
В это время за окном купе стал мелькать воинский эшелон, следующий на запад, с бронированной техникой и пушками на нём. Собеседники переглянулись.
- Дааа, батенька вы мой, война… - вдруг вздохнул тяжело адвокат Пузырин – Гибель, страдания, слёзы и хаос. Именно он ждёт нас с вами, дорогой вы мой человек - пророчески произнёс мужчина и повторил сказанное ещё раз. – Именно он…

***
К весне Костя уже стал потихоньку передвигаться на костылях, волоча за собою ноги. Местные врачи давали неутешительные прогнозы, сообщив ему, что если он когда и бросит костыли, хромота всё равно с ним останется.
- Хорошо хоть что жив ты, голубчик, - подбадривал больного доктор Хмельницкий, чахлый скрюченный старичок – можно сказать с того света тебя достали. Каждый день вон десятками наших воинов на местном кладбище хоронимс. Так то вот…
Константин видел всё своими глазами. Солдат и офицеров привозили с передовой полными грузовиками израненных, перебинтованных и измученных. Многих, полумёртвыми несли на носилках, а потом на них же отправляли на местный погост. Каждый день в госпитале случались истерики кого-либо из больных. Муками и страданиями были пропитаны стены этого старого здания.
Душа Костина конечно же рвалась домой к семье. Он давно не получал от родных весточек. «Как там моя Мотя дорогая, родители, Вася, девочки? Не случилось ли чего?» - переживал он. Болело сердце мужчины и о погибшем брате. Не смог он ему помочь, не смог….
Сегодня Костя вышел подышать воздухом с другими больными на улицу. День выдался ясным. Солнышко кое-где уже подтопило снег, и всюду были видны проталины…
- А церква то здеся хороша! – сказал один из служивых, показывая обрубком руки на храм. - Беленька, нарядна! Батюшки туташние свою семинарию пожертвовали под госпиталь то наш. Вона как.
- Да, благое дело сделали – согласно закивал головой его друг.
Неподалёку Константин увидел побирушку. Она, разогнав ворон, отобрала у них кусок их пищи. У Кости сжалось сердце.
- Кто это? – спросил он своих собеседников.
- Ааа, энто то? Здешняя убогая. Говорят, её солдаты подобрали апосля боя. Бегала тама по полю средь мёртвых, искала кого то, да умом тронулась. Её матушки к себе взяли, пригрели, накормили, а она всё одно. Выбегит и кого-то всё кличет, кличет…
Костя решил подойти поближе к нищенке, подать монетку несчастной. Она стояла у дерева и разговаривала сама с собой.
- Возьми, детонька, денежку – протянул Костя пятачок незнакомке, укутанной в ветхую рваную шаль.
- Благодарствую – сказала убогая и подняла глаза.
Константин в ужасе отпрянул…. Перед ним стояла Варвара Миронова!
- Варюха? Ты как здесь? – испуганно произнёс мужчина и застыл в изумлении на месте.
Но девушка односельчанина не признала.
- Дяденька, вы тута Васю мово не видали? – вдруг спросила она его...

Глава 6 ***
Они пробирались к своим уже вторые сутки. Накануне, в районе населённого пункта Клаузен, разведпартия заметила передвижение немецких войск – четыре самоходных орудия, шесть средних танков и до батальона пехоты противника. По дороге Кронсдорф группа, расстреляв мотоколонну, взяла в плен двух офицеров немецкой армии. При них были найдены карты минных полей, планы укрепрайонов и много других не менее важных документов. Первоначальный допрос фрицев ничего не дал.
Оберстлейтенант фон Шуппе, долговязый блондин, вёл себя как истинный ариец – был спокоен, высокомерен и нагл. И лишь нервное подёргивание нижней губы выдавало в нём волнение.
Кунглер же, лысый одноглазый майор, напротив, истерил как торговка на рынке, у которой соседка только что перебила цену.
- Швайне, швайне, руссиш швайне! - вопил он до тех пор, пока Дубина не сделал ему внушение:
- Вот щас как выбью тебе второй глаз, Кутузов, будет швайн твою мать!
- Ну, всё, ребята, привал – наконец, скомандовал Денисыч, как только группа добралась до опушки леса.
Было уже пять утра ночь, и бойцам требовался короткий отдых. Разведчики без сил повалились на землю и принялись заниматься своими делами. Некоторые сидели неподвижно, кое-кто перекусывал всухомятку, многие из травы и веток сооружали себе спальные места.
Немцев пристроили рядам, привязав их, друг к другу. Они тоже выдохлись. Митька вытащил у пленных кляпы изо рта и стал поить водой из фляжки.
Первым подал голос Иосиф.
- А далеко ещё до базы то, командир?
- Не знаю, Ёсик – пожал плечами старшина - тут места холмистые, конечно постараемся их обойти. Ну, а так, думаю, сегодня к вечеру уже дома будем.
- Хорошо бы, если так-то. А то у меня именины намечаются – мечтательно произнёс молодой разведчик.
В это время, Сашка, будто вспомнив о чём то, произнёс.
- А у нас с женой годовщина свадьбы сегодня. Четыре года – задумался он.
- Поздравляем, Сань….- стали говорить ему ребята.
- Беспризорники мы с ней, - продолжил Санёк - по одним чердакам да подвалам вшей кормили. А когда попали в разные детские коммуны, я её потерял, а нашёл только перед войной – он улыбнулся. - Пожениться то мы успели, а вот детишек у нас пока ещё нет – вздохнул Дубина печально.
Микола глянул на расстроенного парня.
- А у мени жинка - сказал он вдруг невпопад – ещё дви нидили апосля свадьби мни ни давалася. Я уж к ний и тах, и сях. Ни в какую….
Разведчики засмеялись, загрустил только сам Микола.
В стороне вдруг вновь заёрзал Иосиф. Он с трудом стянул с ноги свой сапог и стал перематывать сбившуюся по дороге портянку.
- А я до войны тоже жениться хотел, - наконец, произнёс он - да только родители мне не позволили. Любовь у меня была с девушкой одной. Мариной её звали. Мы с ней друг другу стихи свои читали, в театры и филармонию ходили…. А отец мне сказал, мол, не нашей она крови – вздохнул рассказчик. - Еврей я ребята, фамилия то моя Савич, а не Савичев. Сами знаете, как евреев у нас любят. Папа мой фамилию то исправил, а жениться мне всё равно не разрешил. Вот так-то…. – обулся Ёсик и отвернулся в сторону.
- Ты не переживай, Иосиф, придёшь с фронта, и женишься на своей Марине – поддержал друга Дубина.
- Погибла Марина. Санитаркой она была…. Под Курском погибла…
Опустив голову, поднялся Ёсик с места и отошёл от ребят.
В лесу стало совсем тихо, и лишь слабый ветерок изредка качал кроны деревьев.
Тут неожиданно откашлялся Денисыч. Он сидел у поваленной берёзы и смотрел куда-то вдаль.
- Эх, Татьяна Петровна, Татьяна Петровна, – вздохнул он отчаянно, вспомнив, свою жену. - Золотой души человек! – улыбнувшись, начал старшина – Был у меня до войны ученик один, Пашка Рыбкин его звали, ну никак не давался ему немецкий. Не буду, говорит, я этот поганый язык изучать и всё тут. Дед говорит мой с ними в Германскую воевал, а я немецкий учи, да чтоб я сдох! Ничего не мог я с ним поделать, пока супруга моя не вмешалась. Стала она ему Гёте, да Шиндлера читать, по выставкам немецких художников 19 века водить, музыку Баха, да Вагнера слушать. Много они там чего то обсуждали, да только Пашка мой, залопотал по-немецки так, что экзамен в конце года на отлично сдал.
- Прямо так и на отлично? – удивился Митька.
- На отлично – повторил командир - Ich spreche Deutsch – говорит, да так чисто…
В это время Мишико отпил воды из фляжки и глянул в предрассветное небо.
- А у меня невеста в Кутаиси есть, Тамара – сказал он и улыбнулся. – Вай, вай, какой красивий! Царица, а не девушка! – поднял кавказец вверх свой указательный палец - Вот только говорит мне: «Не выйду за тебя замуж, пока сапоги не научишься шить…»
- Почему сапоги то? – удивился Берёза.
- Потому что отец у неё сапожник был! – развеселил всех Мишико. - Сына у него нет, одни дочери. А дело своё кому-то передавать надо.
- Ну и что, научился сапоги то шить? – поинтересовался задорно Дубина.
- Нет, ещё не успел, война началась… А Тамара сейчас пишет, что и без сапог за меня замуж пойдёт, лишь бы домой живой вернулся.
Все продолжали улыбаться, а Лёнька глубоко вздохнул.
- А я, когда в школе учился, дружил с девочкой одной, - задумавшись, произнёс он - её Светланой звали, как дочь Сталина. Хорошая девчонка была, комсомолка, умница, красавица. Только вот уехала потом Света из Ленинграда. Отца её, конструктор он был, врагом народа признали, а их с матерью из города выгнали, как неблагонадёжных. Только вот я не понимаю, причём тут Светлана? Ведь дочь за отца не в ответе? – вопрошающе посмотрел парень на товарищей.
Но те отчего-то молчали…
Тут замычал и заёрзал на месте Кунглер. Митька дёрнул у него изо рта кляп. Пленный затараторил что-то по-немецки.
- Чего говорит то немчура поганая? – спросил Денисыча Берёза.
- Говорит, что тоже жену имеет и трёх ребятишек. Видать по-русски понимает ганс. В Дрездене они у него. Переживает, говорит, за них очень…
Серёга свёл свои белёсые брови.
- А за наших детей он не переживает? – сверкнул глазами разгневанный парень – В печках сожженных, собаками затравленных, бомбами разорванных, голодом заморенных? Спроси, спроси его, гада!!! – аж подскочил Сергей, в словах которого было столько ненависти и боли, что перевод Кунглеру уже не потребовался, и он тот час умолк.
- Ну, всё, братцы, поспать надо – наконец, приказал Денисыч ребятам. – Митька, в караул, через час тебя Ёсик сменит.
И разведчики легли отдыхать. А Митяй остался сидеть, спиной прислонившись к дереву.
Уже светало. Лес начинал пробуждаться от ночной дрёмы. Птицы защебетали на все голоса. Где-то стучал по стволу дятел. Нежные листочки, только что проклюнувшиеся из почек, шелестели от малейшего дуновения ветерка. Митька любовался природой, как будто и не на войне он вовсе, а так прогуляться в лес пришёл. Не спать ему ещё целый час и мысли парня поплыли…. Он тоже вспомнил свою первую и пока ещё единственную любовь…
- Не сознательный ты элемент, Мить! - прорабатывала его на площадке школы Валька Буторина, секретарь комсомольской организации - Ты мне все показатели портишь! Говорю с тобой, говорю, а толку никакого. Когда, я тебя спрашиваю, ты в комсомол вступать думаешь?
- Не знаю, а зачем? – пожимал плечами Митяй.
- Ну как зачем? Чтобы стать юным строителем коммунизма, чтобы служить делу нашей партии! – торжественно провозгласила идейная особа.
- Валь, тебя опять что ли на ковёр вызывали? – жалостливо посмотрел на свою одноклассницу Митька.
- Ну, причём здесь это? – соврала не моргнув глазом, девушка - Посмотри, мать у тебя знатная колхозница, передовик производства, можно сказать, а ты, ну просто…
Валентина замялась.
- Ну, кто я? – переспросил её парень.
- Балбес, вот ты кто!
Митрий насупился.
- И вовсе я не балбес - обиделся он – Учусь я хорошо, ну кроме письма конечно, матери на ферме помогаю, в субботниках участие принимаю, стенгазету рисую. Да я и курил то только два раза всего, пока маманя ухватом не отходила.
- Ну, причём здесь ухват? – удивилась Валюха.
- Как причём? Больно же – почесал ноющую спину Митяй.
- Ты мне зубы не заговаривай – продолжала настаивать на своём Валентина.
Митька подумал немного.
- Хорошо, – наконец, произнёс он - пойдёшь со мной сегодня в клуб на фильм «Волга – Волга», так и быть вступлю в твой комсомол – махнул несознательный элемент рукой.
- Ну, ты совсем уже! – возмутилась ошарашенная Валя.
А Митрий равнодушно заявил:
- Тогда как хочешь… - сказал он и побрёл своей дорогой дальше.
Но старшеклассница тот час догнала его.
- Ладно. Во сколько сеанс? – вдруг спросила она наглеца и, не дождавшись ответа, добавила – Но, учти, я это делаю ради комсомола.
- Само собою, Валь – ликуя, согласился с нею Митяй.
Вечером девушка пришла в клуб и, после того как Митька проводил её домой, даже дала поцеловать себя во имя светлых идеалов ВЛКСМ.
Митрий, конечно же, выполнил своё обещание, но не сразу. После ещё пары свиданий он уже твёрдо решил стать комсомольцем…
- Вставайте, братцы, топать пора – будил своих подчинённых Денисыч.
И те, беспрекословно поднявшись, развязали немцев и пошли.
Сегодня ожидался самый трудный день. Бойцы уже порядком вымотались, однако кратковременный сон и осознание того, что линия фронта уже близко придавали им сил и заставляли двигаться быстрее.
Часа через два, партия вышла к просёлочной дороге.
- Тише, ребята. Едет кто-то – присел на корточки Берёза.
И разведчики поспешили укрыться в высокой траве.
Издали послышался скрип несмазанных колёс и звук губной гармошки. По дороге, чуть в низине вальяжно развалившись на телеге с бидонами, ехал фриц и играл «Августина». Вдруг, под ногой Дубины, громко хрустнула ветка. Немец остановился, приподнялся с места и, посмотрев в сторону, откуда донёсся звук, достал автомат. Он, не раздумывая, прошёлся очередью над головами ребят.
-Не стрелять! – шёпотом приказал Денисыч.
Все вжались в холодную землю. Фриц ещё раз надавил на курок, и пули снова россыпью полетели в сторону парней, срезая попадающиеся им на пути ветки, впиваясь в стволы деревьев и в дёрн. Потом немец что-то произнёс на своём, положил автомат на телегу и неспешно продолжил свой путь дальше. Когда он отъехал, разведчики начали подниматься.
- Ну, сволочь – ворчал, отряхиваясь, каждый второй.
- Все живы? – спросил командир подчинённых.
- Ёсик….- доложил Берёза как-то потерянно. – Видать голову поднял. И этот – он показал на мёртвое тело Кунглера.
Старшина приблизился к Иосифу и принялся стягивать с головы пилотку.
- Вот и отметил ты свои именины, парень – сказал он чуть слышно и замолчал.
Ёсик лежал на земле бочком, так, как будто спал, только в голове у него зияла кровавая дырка.
Ребята стали подходить к убитому ближе.
- Прощай, дорогой – услышали, наконец, все грузинский акцент. - Хороший ты был нам товарищ. А то, что еврей, так это неважно. Главное человек ты был замечательный. Прости, но нам идти нужно. Свидимся ещё…
Повесил голову Мишико и тронулся с места. Следом за ним, тихо, словно боясь разбудить друга, отправились и другие бойцы.
Теперь они долгое время шли, молча, переживая постигшую каждого из них утрату. Но лай собак где-то в лесополосе заставил всех очнуться.
- Всё-таки заметил нас, гад!– зло выругался Митька на встретившегося им по дороге фрица. – Лучше бы я его шлёпнул сволочь! – сплюнул он в сторону, сморщившись.
- Бегом! – приказал Денисыч.
И восемь пар кирзовых сапог рванули по просеке.
Однако было уже поздно, за группой увязалась погоня. Немцы, прочёсывая лес, спустили овчарок. Одна из них, живо нагнав убегающих, со всего лёта набросилась на Лёньку, повалила его и стала грызть.
Берёза ткнул ей в бок нож, и божья тварь заскулила. Следующих двух псов уложили Микола и Митька.
Ошарашенный Лёнька встал, поджав правую руку.
- Она меня прокусила, тварь! – выругался отчаянно он.
- Мишико, Берёза, Дубина - задержать фрицев! – отдал приказ старшина.
И парни, принялись искать укрытие.
Оставшаяся часть партии устремилась дальше в лес, то и дело подгоняя неповоротливого Шуппе. Позади, послышались автоматные очереди, немецкие голоса и матерки наших ребят. Митька не знал сколько там фрицев, но точно знал, что обороняющимся сейчас не легко.
- Так мы далеко не уйдём – вдруг произнёс Денисыч, показывая Миколе на пленного. – Убрать.
И Микола, не раздумывая, выстрелил. Больше разведчикам уже ничто не мешало.
Следующие километра три двигались без остановки, ловко пробираясь по лесным зарослям.
- Что будем делать, командир? – на бегу спросил Митяй Денисыча.
- В горы надо уходить, там отсидеться. Фрицы, думаю туда не полезут, а мы получим шанс добраться до своих.
Пальба постепенно начала стихать. И у Митьки защемило сердце. «Ребята живы, обязательно живы, ведь они самые опытные! Они уведут немцев в другую сторону и доберутся до наших. Не может быть иначе! А если нет?» - переживал за товарищей паренёк.
Группа перешла вброд неглубокую, но бурную реку. Дальше простирались холмы с проплешинами леса и высокие горы. Пройдя ещё километра три, остановились передохнуть.
- Кажись, оторвались - сказал, запыхавшийся, Лёнька.
- Рано ещё расслабляться – возразил ему старшина. – Немцы наверняка нас сейчас везде ищут. Так что каждому быть начеку. Пошли.
Двигались ещё с час по холмам, обходя встретившуюся им на пути ферму и немецкий блокпост, пересекая открытые пространства, где на полусогнутых, а где и по-пластунски. До гор с зарослями густого леса оставалось рукой подать, как вдруг, в лощине у подножья сопки они заметили двух крестьян, которые мирно разбрасывали навоз из телеги на свой участок. Пройти, незамеченными мимо них, было невозможно. И разведчики залегли в овражек.
- Ну, и чего теперь? – спросил однополчан притихший Лёнька.
- Ждать – ответил командир.
- Так можно и до ночи здесь проваляться – недовольно возразил Леонид. - Давайте я попробую до лесочка дёрнуть. А? – хитро прищурился он.
- Нет, сиди – нахмурился старшина. - Нам сейчас светиться нельзя.
- Да, не до нас им, - не унимался нетерпеливый - видите же заняты как. Я пробегу, они и не заметят даже…
- Нет – отрезал Денисыч.
Но не успел командир отвернуться, как неугомонный выскочил из укрытия и, согнувшись пополам, кинулся в сторону леса.
- Куда, ошалелый? – выругались все.
Но Леонид уже никого не слышал. Он быстро мчался к намеченной цели. Вдруг раздалась автоматная очередь. Лёнька остановился, покачнулся и упал.
- Суки, у них шмайссеры! – крикнул тут Митька, взводя затвор.
Он успел снять только первого, второй прошил пулями Денисыча и самого Митяя. Горячая жидкость потекла по левому рукаву Митькиного гимнастёрки.
- Ах, ты ж, бисова сила! - неожиданно встал Микола во весь рост, паля, что есть мочи.
Через секунды всё было кончено. Микола лежал на земле, не подавая признаков жизни, с той стороны тоже всё стихло.
Командир застонал. Пули попали ему в ногу и правый бок.
- Сейчас, Семён Петрович, миленький, сейчас, потерпи родной – кинулся Митяй на помощь старшине.
Он, трясущимися руками, стал доставать из вещмешка чистые тряпки и закладывать ими раны.
- Сам то, перевяжись – сказал парню Денисыч.
Но Митька не чувствовал боли. Наложив истекающему кровью повязку, он бросился к Миколе и Лёньке. Однако те были оба мертвы.
- Будьте вы прокляты, твари! – взревел Митрий в голос – Таких ребят положили! – сел на корточки напротив друзей он.
- Уходить надо – наконец, произнёс командир. - Гости могут нагрянуть.
И Митька, еле поднявшись на ноги, вернулся обратно. Помогая идти старшине, он двинулся в сторону леса. Минут через пятнадцать, оставив позади злосчастное поле, они уже взбирались в гору.
Послышался гул мотора. К месту стрельбы ехал грузовик, полный гансов.
- Ищи, где укрыться можно, Мить – произнёс Денисыч осипшим голосом.
Митяй, не сразу отыскав небольшую расщелину, проводил туда командира и спрятался сам.
Вскоре донеслась немецкая речь. Фрицы осматривали убитых.
- Хорошо, что нет собак, - шепнул старшина - а то бы нам с тобою хана.
У парня со страшной силой заколотилось сердце. «Господи, только бы не сунулись сюда!» - молился богу юный комсомолец.
И немцы не сунулись… Двигатель вновь завёлся, и машина, развернувшись, стала отъезжать в обратную сторону. Наконец, всё стихло.
Разведчики вышли из укрытия.
- Почему эти сволочи в гору не полезли? - спросил Денисыча Митрий.
- А за кем гонятся то? – тяжело вздохнул командир и добавил - Сказали, мол, часть группы уничтожена, а оставшаяся часть, скорее всего, разделилась, и живых надо искать южнее…
Митька вытаращил на старшину глаза.
- Так значи, ребята погибли? – подрагивающим голосом спросил он.
Денисыч закашлялся.
- Держи себя в руках, Митрий. Что ты хочешь? Война. Все под богом ходим.
Он снова застонал.
- Семён Петрович, вы как? – вновь заволновался парень, с тревогой наблюдая за совсем ослабшим товарищем, который уже с трудом разговаривал и дышал.
- Отвоевался я, Мить – вдруг произнёс командир.
Митяя пробила слеза.
- Ну что вы, - затянул он жалостливо - мы с вами ещё не раз в разведочку сходим…
- Нет, казачок, отходился я уже – отрицательно покачал головой Денисыч. - Прилечь бы мне, устал я что-то – стал повисать на Митьке он.
Митрий нашёл место поровнее и положил туда старшину.
- Ждут меня уже, - как-то спокойно глянул в небо раненый – сыновья мои и Татьяна Петровна ждёт…
- Как и она тоже? – удивился Митька – вы же вроде говорили...
- Померла ещё в 43-м – снова вздохнул Денисыч. - Как о смерти последнего сына узнала, так и померла.
Теперь у Митяя в горле встал увесистый ком.
- А ты, Митрий, до наших то дойди – посмотрел командир на Митьку. - Обязательно дойди – он протяну ослабшей рукой немецкие планшеты. - Наши ребята все полегли, для того, чтобы ты дошёл, слышишь?
- Я понял, Семён Петрович, я дойду… - склонился ещё ниже парень.
- Ты ведь как сын мне был… – сказал Денисыч последнее и умер.
Митька без сил опустился рядом с бездыханным телом человека, который опекал его всю войну. Он закрыл голову руками и тихо завыл. «Все, Денисыч, Микола, Дубина, Мишико, Берёза, Лёнька, Ёсик, все погибли! Они его друзья, его опора, его братья! Как ему жить с этим? Как жить?» - не верил в происходящее он.
Много прошло времени или мало парень не осознавал. Только когда утёр слёзы, завалил тело командира ветками, взял планшет, и, посмотрев туда, откуда уже никогда не вернутся его товарищи, сказал:
- Я дойду, ребята, обязательно дойду…

Глава 7
***
Уж полтора года прошло, как вернулся Костя с войны. Трудные то были времена. Умерла мать, не дождавшись сынов с фронта. Болел отец. Хозяйство пришло в запустение. Мотя, как могла выкручивалась, чтобы хоть чем то накормить детей. Антонина подалась на заработки на завод в Уфу вместе со старшими дочерьми, младшую она оставила Матрёне.
Не слаще жилось и соседям. В каждую избу в лучшем случае возвращался калека. Так без пальцев на руке пришёл с фронта Ерофеев Савелий, а Осипов Михаил без ноги.
В полях трудились одни женщины, старики, да малые дети. А налоги с каждым годом росли. С рынка совсем исчезли сахар, соль и керосин, а цены на всё пухли как на дрожжах. В конце шестнадцатого правительство объявило продразвёрстку. И деревня совсем застонала…
- И когды энто кончится война проклятущая. Жизни уж нет никакой – роптали бабы. – Чёль не видит царь то батюшка, как народец мается?
- Куды ему, сидит поди в своих хоромах то, да чай с баранками попиват.
Так в людских муках да горестях наступил 1917 год…

***
Он сидел в переднем углу под иконами, изредка посматривая на старинные образа.
- А это, Мотя, убрать бы надо – вдруг заявил нечаянный гость.
- Вот ещё – ответила ему Матрёна. – Сколь годов дома не жил, жену как следовает не схоронил, дитё к груди не прижал, а туды ж порядки устанавливат! Шишь тебе, а не мои иконки! – показала она братцу мужа дулю.
Иван сморщился, недовольно взглянув на распоясавшуюся невестку свою.
Он появился в деревне внезапно, впрочем, так же внезапно, как и исчез.
- А порядки теперь, Мотя, и в правду ждут вас другие – вдруг заулыбался отчего-то деверь. - Новую власть по всей России ставить будем! Деревни, города поднимать. Людей всех равными делать! А богатеев мы спихнём, уж ты мне поверьте! Нечего им народ то обирать, да на чужом горе наживаться….
С противоположного края стола на сына пристально глядел Тимофей.
- Ты где хоть был то всё это время, Ваня? - спросил отец отпрыска своего - Вон уж дочь у тебя невеста совсем.
- Ох, тятя, - вздохнул глубоко Иван - да где я только не был. И в Ростове, и в Саратове, и в Самаре… Под чужими паспортами скрывался, на заводах разных агитацию проводил. Так годы и пролетели…
Родитель недовольно покачал головой.
- Ты хоть пойди, обними Дуняшку то, а то ведь в глаза она тебя не видала. Дуня! - позвал дедушка внучку.
- Штой? – откликнулась девочка из соседней комнаты.
– Подь сюды.
Евдокия подбежала в сарафанчике, худенькая, высокая, голубоглазая. Лучезарно улыбаясь, в руках она держала маленького котёнка.
- Дуняш, вота твой тятя то настоящий – показал Тимофей на Ивана.
Девочка сначала посмотрела на Костю, потом с опаской на незнакомца.
- Ну, иди хоть обнимемся, дочь - сказал смущённой Дуне Иван и, приблизившись к дочери, прижал её к себе.
- Какая ты большая то выросла и на Тасю стала похожа – посмотрел мужчина мельком на испуганное дитя, а потом вдруг вновь отстранился. – Ну, ладно ступай, играй уже.
И девочка радостно убежала. А Иван вернулся на место. Не о дочери болела сейчас голова у него, не о дочери…
На вечер был назначен сельский сход.

***
На заснеженной поскотине, окружив не запряжённую телегу с оратором, да двумя служивыми в будёновках, стояли люди.
- Ты скажи нам, мил человек, кто ты есть таков, чтобы мы тебя слухали?! – истошно кричали бабы в тулупах, да платках цветастых.
- Я полномочный представитель Губернского революционного комитета и партии большевиков, Иван Казаковцев, ваш земляк, между прочим. Приехал разъяснить вам новую политику нашего революционного правительства! – пытался перекричать собравшихся Иван, но всё было бесполезно, народ продолжал галдеть:
- Ещё один революционер выискалси, видали мы ужо таких!
- Егоршу помним, калачивали бывало покойничка. Константина знам. А тебя нет?!
- Чего нам твоя нова власть дать-то могёт?!
- Хлеб изымать перестанут?!
- Лошадей вернут?!
- Когда война ети её мать кончится?!
- Товарищи, – успокаивал людей Иван. – Советское правительство делает всё, чтобы облегчить вам существование! Отныне не будет ни помещиков, ни капиталистов, ни других эксплуататоров трудового народа! Вся власть переходит в руки рабочих и крестьян!
Селяне потихоньку стали утихать и с интересом слушать рассказчика.
- А царя то хыть вернётя? – спросил скрипуче старик Дорофеев.
- Ну, какие вы тёмные всё же! – возмутился Иван - Царь – это пережиток буржуазного прошлого! Зачем вам царь, когда вы сами всем править будите! А с войной мы обязательно покончим, ни мы её начинали, ни нам её продолжать!
- Вот энто дело! – одобрительно закивал головой Авдот Емельянов.
- Мы так же изымим землю у помещиков и кулаков, и раздадим её малоземельным крестьянам!
Тарас Зыков, невысокий чернобородый мужик, недоверчиво посмотрел на оратора.
- Так энто что у Миронова землицу заберётя чё ля? – спросил удивлённо он.
- Если имеются излишки, заберём!
Тут из толпы высунулся Афанасий Перепёлкин в рваной шубейке, лаптях и как всегда под мухой.
- А у отца твово, Ваня, тожно лишок земли имеетси! – язвительно произнёс он.
Люди все глянули на неблагодарного пьяницу.
- Ах ты, иуда проклятый! – вдруг встала грудью на Афоньку возмущённая Глафира Карпова - Чужое ему подавай! А забыл, как Тимофей то не дал детям твоим с голоду издохнуть, пока месь ты зенки свои бесстыжи заливал?! – замахнулась она на непутёвого
Оконфузившийся мужичонка весь сжался…
- Я жишь за Егоршину землицу то имею … - заоправдывался он.
- А Егоршина земля его детям достанетси! - крикнула бабёнка на выскочку и толкнула его - Не за то он свою буйну голову сложил, чтобы ты, порося, на её зарилси!
Тут почесал у себя под картузом Савелий.
- Нее, робята, так не пойдёт! – заявил недовольно он – Значит тот, кто горбатился с утра до ночи, рук не поклода, излишек маленький имет, должон отдать всё Афоньке – лодырю?
Все взоры вновь устремились на убогого. Тот, переминаясь с ноги на ногу, зазаикался:
- Да я что? Я жишь ни что….
- Не переживай, Савелий, - стал успокаивать его Иван – не такие вы тут все богатеи чтобы у вас было, чего отнимать. Истинных трудящихся мы трогать не станем. А вот, кто добыл нажитое неправедно, кто использовал труд батрацкий, да в долги слабого брата загонял – этих, да!
Сказано. Сделано.
На следующий день в дом Миронова пожаловали гости: Иван, его помощник Сергей Полищук, два вооружённых красноармейца, да Костя, как бы тот не сопротивлялся оказанной ему «чести».
- Писарем пока при мне пойдёшь – деловито скомандовал Иван. – Вояка из тебя никакой,- он посмотрел на Костины ноги, тот ходил хромая с палочкой, - управленец пока мест тоже. Так что бумажки писать будешь. Всё польза для нашего дела.
На то, как станут раскулачивать Трифона, сбежалась посмотреть вся деревня.
Дом его оказался забаррикадирован, пришлось заходить внутрь с огородов. Жена Фёкла, схватив вилы, стала гоняться за непрошенными гостями, пока её не связали. Спущенных псов тоже пришлось застрелить.
Вымеряли мироновскую землю до вечера, ровно поделив излишки между самыми малоимущими селянами.
Афоня, не веря своему счастью, бегал взад и вперёд по заснеженному участку, считая сажени то шагами, то лаптями, то палочками, заглядывая к соседям, не досталось ли им больше земли то? А односельчане, наблюдавшие эту картину, смеялись да спорили меж собою: «Пропьёт, али не пропьёт?»
Миронов сыпал проклятия на весь честной народ, обещая опосля всё это припомнить каждому в отдельности. Особенно досталось Константину.
-Аааа, чёрт рогатай! Мало того, что дочерь мне убогой воротил, чтоб она провалилась стерва, дык ишо и меня имушиства лишаешь?!!! Убью, собака!!! – набрасывался он с кулаками на Костю.
- Ох, родненький, - говорила Матрёна мужу – как бы не вышла нам боком эта Иванова то власть. Он сейчас здеся, а потом ищи ветра в поле….
- Не переживай, Мотюшка, всё хорошо будет.
Но хорошо уже не было.
Советы, облагодетельствовав одних и притеснив в собственности других, посеяли между людьми, вражду лютую, грозившую вылиться в новое, доселе невиданное противостояние…

***
Он отчего-то стоял на коленях, неистово плакал и молился. Несгибаемый и жёсткий, твёрдый как кремень, превратился сейчас в раба безвольного. А повсюду, окружив его со всех сторон, смеялись над ним разодетые в бархат, да меха господа. Они показывали на бедолагу пальцем, а иные даже плевали.
- На том свете равенство узришь! – говорили веселящиеся ему.
А теперь несчастный услышал стук топоров, да лязг пил, сооружавших для него эшафот. А вот и петля повисла крепкая.
- Господи! – вскинул приговорённый глаза к небу – Я ведь как ты хотел, чтоб всё по справедливости!
Однако сегодня господь был нем и глух к чаяньям того, кто всю жизнь отвергал его.
- Простите меня люди добрые! - последнее, что смог произнести мужчина, перед тем как окончательно задохнуться.
Иван проснулся, подскочил на постели и откашлялся. Только после сообразив, что разбудило его. Это был громкий стук в оконное стекло.
- Товарищи, вставайте, белочехи на станции взбунтовались! – услышал Иван встревоженный голос Сергея Полищука.
Разбуженный наспех утёр пот с лица, стремглав спрыгнул с кровати и подлетел к маленькому оконцу.
- Я говорю белые вот, вот здесь будут, уходить надо – повторил взъерошенный соратник.
- Началось – произнёс уполномоченный и стал впопыхах одеваться.
К Ивану подошли Матрёна, Костя и Тимофей.
- А ты чего стоишь? – спросил старший брат младшего, мельком глянув на него – Собирайся, давай!
Константин удивился.
- А мне то, зачем? – спросил он растерянно.
- Как зачем? – возмутился Иван - Ты ж помощник мой. Тебя первого к стенке поставят.
Мотя в стороне всплеснула руками.
- Ой! – схватилась она за сердце – Опять! Господи, да что же это? – вновь посмотрела женщина на свои иконки.
Костя стоял, не зная, что ему делать.
- Я никуда не поеду – вдруг заявил мужчина. - Здесь Матрёна, отец, дети…. – сказал твёрдо он.
Но Иван был непреклонен.
- Их не тронут, - повторил он - а вот тебя сразу арестуют.
Тимофей начал подталкивать младшенького к выходу:
- Ну, собирайся ужо, сынок. Торопиться вам надоть – произнёс старик вкрадчиво.
Мотя побежала к сундуку.
- Вещички то хоть тёплые возьми! – обратилась она к мужу.
Но деверь остановил её.
- Некогда. И так ладно, не околеет, лето – вышел он тот час из избы.
Константин надел шаровары солдатские, рубаху, поцеловал супругу и отправился следом за братом. Через минуту раздался топот копыт.
Отец выглянул в окно.
- В добрый путь, сынки – перекрестил он отъезжающих и, постояв ещё несколько, снова отправился к печи. – Ну, вот теперя и нам ложиться можно. Утро вечера мудренее – не успел произнести старик, как вдруг услышал.
- Отворяйте!!! – орал Миронов на всё село, тарабаня в ворота Казаковцевых - Отворяй, не то хужее будет!!!
Мотя выскочила открыть дверь. Грубо отпихнув её в сторону, в дом ворвался Трифон с солдатами.
- Где? Где они? – стал метаться по избе староста, заглядывая в каждый угол – В сарае ищите, в чулане, в подполе… Найдите мне их!!! – кричал он на нерасторопных служивых.
Однако перевернув всё кругом вверх дном, те вернулись ни с чем:
- Нет нигде их… - сообщил на ломанном русском рядовой чешского корпуса.
- Ааа!!! Сбёгли всё-таки! - сорвал Миронов с себя картуз и со злостью бросил его об пол.
Потом он неожиданно глянул на притихшую в стороне Матрёну.
- Сказывай где?! – ринулся староста с остервенением на бабу.
- Я не знаю, - попятилась женщина испуганно - уехали куды то…
- Куды?! Выкладывай, стерва!!! – схватил Трифон Мотю за грудки и стал трясти, как тряпочную куклу.
К разбушевавшемуся тот час подскочил Тимофей.
- А ну не тронь, девку!!! – набросился старик с кулаками на непрошенного гостя.
Миронов оттолкнул отца семейства в сторону.
- Уберите его! – приказал он солдатам.
И те, схватив старика, швырнули его в сторону. Тот упал, ударившись головой о стену. Тут из-за печи выскочила маленькая Маруся.
- Я знаю, дяденька! – звонко выкрикнула она.
Трифон отвернулся от Матрёны и посмотрел на пигалицу. Бросив мать, он подошёл к дочери. Та стояла босая, в длинной белой сорочке и хлопала длиннющими ресницами.
- Ну, говори, детонька – присел мучитель к ней.
- Туды поехали, дяденька!
И девочка как все честные дети показала пальчиком в другую сторону.
- Вот и умница – погладил малышку Миронов по голове. - На леденец…
Маруся взяла угощение и тут же засунула его себе в рот, преданно взирая на своего «благодетеля». Она всегда так делала, когда обманывала.
- Быстро, за ними!!! – скомандовал староста
И белочехи во главе с Трифоном выскочили вон.
В ту ночь власть в деревне сменилась. А на утро заработал людской телеграф. Соседи бегали друг к другу обсуждать последние новости. О том, что Казаковцевых чуть не сцапали, что Миронов с солдатнёй за ними погоню учинил, что стреляли шибко в Иглино то и заорестовали всех большевиков, кто скрыться не успел…

***
Он вернулся домой на рассвете, злой как собака, так никого и не поймав.
- Неужели упустил? – думал про себя Трифон, ненавидя весь белый свет – Ну ничё, ишо поквитаемси! – успокаивал он сам себя как мог – Фёкла!!! – заорал Миронов на жену - Хватит боки мять! Жрать давай! Видишь не один я, с людями!
За стол садились спасители всего его достоинства, ну и имущества конечно же тоже.
- Присаживайтеся, господа хорошие, да отдохните с дороги то – говорил он офицерам чешского батальона, которых вчера привёз со станции Чуваши большевиков ловить, наливая им в стаканы мутной жидкости. – Примите самогоновки креплёной, усталость всю как есть отшибёт.
Чехи, глянув на подозрительное, плохо пахнущее пойло, всё же выпили и сразу повеселев, стали беседовать на понятном лишь им наречии.
У плиты топала мясистая Фёкла, поднося гостям картошку, огурцы, зелёный лук, пироги и какую то похлёбку.
- Закусывайте, закусывайте – предлагал хлебосольный хозяин. – Даа, ежели бы не вы, – размышлял он вслух – сидеть бы нам по щелям, да чуланам. Видали, что энти паразиты здеся наделали? Чистые бандиты, людёв грабить! Делиться говорят надоть! Воры и разбойники, как есть, воры и разбойники! – староста помолчал и, вновь о чём-то подумав, продолжил – А в волости то чтой советы сволочи учинили?! Запрягли купцов уважаемых в плуги вместо волов, да заставили крестьянски огороды пахать, а потом обобрали несчастных до нитки. А главным у них беглый каторжник. Представляете, каторжник главный! Тот злодей почище любого будет! Именем революции много людишек пострелял. И ведь на что покусился поскудник? – поднял Трифон свой указательный палец – На само святое, на Бога! – округлил он свои глаза – На церкву Иглинску плевал принародно, да попов тамошних плётками сёк! Анчихристы и разбойники одне во власти энтой новой! Анчихристы и разбойники…
Офицеры внимательно слушали рассказчика.
- Ну, ничё, мы им ишо покажем кузькину мать! – поднял Миронов свой стакан и вновь стал чокаться с собеседниками – До самой столицы доберёмси, и Ленина ихнего за жидку бородёнку то оттаскам!
Трифон выпил ещё, и как то ему совсем полегчало.
- А вы квартируйте у меня здеся. И вам, и солдатикам вашим, всем места хватит…
- Благодарим – отвечали гости.
В это время, разбуженная первыми петухами, из дальней комнаты вышла Варвара босая, заспанная и чёрте как одетая.
- Ооо, явилася, блаженная – заворчал на неё родитель.
- Кто жи та дивка? – заёрзал на месте давно не видевший женских форм усатый гость.
- Дочерь моя, господа – Трифон повертел пальцем у виска. – Полоумная она. Иди отсель, дура – махнул рукой он. – Чтоб глаза мои тебя не видали.
И Варюха, постояв ещё немного, пошла бормоча на двор, полный любопытной, похотливой солдатни.

***
Набрав немного земляники сегодня у самого дома на «Ягодной горе», Матрёна с девчонками отправилась в «Казённый лес». Так он назывался ещё при царе, так и сейчас его величали. Там она всегда отдыхала душою и черпала новые силы, чтобы несмотря на все потрясения, продолжать жить дальше.
Украдкой наплакавшись вволю вдали от посторонних глаз, Мотя немного успокоилась и стала прислушиваться к звукам природы, наслаждаясь всем тем, что её окружает.
Где-то в глуши куковала кукушка, считала чьи-то долгие годы. В высоких берёзах шумел суховей, перебирая нежные листочки пышных крон. Повсюду благоухали травы. Не умолкал и птичий гомон. Он заполнил собою всё лесное пространство.
Матрёна, умывшись у небольшого ключа, бьющего из-под трухлявой коряги в ложбинке, обратила внимание на разыгравшихся дочерей своих и племянницу Любу.
-Ау-у! Ау-у! – кричали девчонки, бегая по лесу.
- Я здеся! – смеялась маленькая Маруся, спрятавшись за деревом.
- Где ты? Где? Мы тебя щас отыщем!
Настёна, Дуняша и Любочка уже давно заметили младшенькую, но продолжали делать вид, будто бы не могут её найти.
- Да вот же я! – вышла из укрытия кроха – Эх вы! Хорошо я схоронилася?
Девочки засмеялись, подбежали к сестрёнке и начали её целовать и обнимать.
- Хорошо! Хорошо! Умница!
- Настя, Дуня, Люба, Маша! – позвала девочек Мотя – Собирайтеся, домой пора!
Сестрички, схватив лукошки с ягодами, наперегонки пустились в сторону деревни.
- Не убейтеся только! – крикнула им Матрёна и поспешила следом за смеющейся девчоночьей стайкой.
Они летели раскрасневшиеся в сарафанчиках и веночках на головах, обласканные солнечным светом и тёплым ветром, не знававшие ещё ни бед, ни страданий.
«Дети!» – улыбнулась, глядя на них Мотя.
Вскоре ягодницы уже подходили к дому, как вдруг Матрёна заметила у
своих ворот запряжённых лошадей, мирно жующих её черёмуху.
- А ну ка! – отогнала она животных в сторону и подумала о новых неприятностях, поджидающих её внутри.
Перепуганные девчонки сбились в кучку. Мотя забрала у них корзины и отправила погулять. Сама же вошла в избу.
- Ну, здравствуй, сестрица! - услышала она ненавистный голос, как только переступила порог.
Матрёна осмотрелась.
За столом, развалившись, восседал её братец Прошка, надменный, дородный, заскорузлый мужик. Рядом с ним сидели, как всегда элегантный Жорка Мартынов и два незнакомых ей офицера в царской форме.
Дед Тимофей ютился в сторонке на кровати, низко опустив перевязанную голову.
- Здравствуй, здравствуй! - сказала в ответ ненавидящему её Мотя.
Она подошла к столу и рукой отодвинула планшеты, бесцеремонно разложенные «гостями», высыпала из корзины на освободившееся место ягоды, села и стала их перебирать.
- Ух, и дёрзкая ты баба, - сморщился Прохор, наблюдая за обнаглевшей сестрой – как была, так и осталася.
- Жисть знаешь ли, Проша, кусаться научила - посмотрела она с укором на сводного «родственничка».
Тот недовольно крякнул.
- Ты вот что нам лучшее скаж, - впился он в Матрёну глазами - где твой разлюбезный муженёк с братцем?
Сердце женщины забилось часто, но Мотя, не показав виду, ответила:
- А я знаю? Сёдни ночью порты понатянули, на коней прыгнули, да и ускакали. Сам рассуди, моё дело маленькое, бабье. Мне ничё докладывать никто не будет.
- Понятно – сквозь зубы процедил Прошка. – А можа свёкрушка твой чё ведает? Мы уж яво и так и эндак спрашивали. Молчит зараза!
Матрёна посмотрела на ссутулившегося старичка. Ещё недавно бодрый, он выглядел сейчас несчастным и потерянным.
- Так дряхлой ужо, глухой как тетеря. Чтой с него взять то? Да тять? – обратилась она к свёкру.
- Шта, дочка? – переспросил, прикинувшись глухим, Тимофей.
- Говорю ж, не слышит ни шиша …
В горнице повисло молчание, и слышен стал лай деревенских собак, да мычание бурёнки на пастбище.
- Ну ладно – подал, наконец, голос Прохор. – Но ты учти, сестрица, власти той, что муж твой с братцем тута ставили, пришёл конец! Так всем соседям и передай. И краснопёрых, кто здеся тявкали ждёт виселица крепкая. Поняла?!
Он глянул на гордо безмолвствующую Мотю.
- Ух, стерва! – рассвирепел вдруг Прошка – Убил бы суку! – замахнулся он на сестру.
Но руку дружка своего перехватил Георгий.
- Не смей! – прикрикнул он на него – Собирайся! Ехать пора…
Матрёна чувствовала, что Жорка до сих пор её любит. «Сколь лет уж прошло?! И седина гляди ка в висках… – вздохнув, подумала про него Мотя - Не плохой он мужик то навродь, только вот ошибся однажды… А она его не простила…»

***
Красивая красная, со множеством чёрных точек божья тварь, быстро перебирая маленькими лапками, ловко ползла по толстой древесной коре, часто проваливаясь во всевозможные впадинки… Она бежала не замечая ничего вокруг себя, не чувствуя опасности или беды перед собою, навстречу серебристой, раскинувшейся пред нею сети. Паутина переливалась, вздрагивала на ветру и манила её всё сильнее…
Коварная, крепкая как эта сеть, тоска... Она сковывала его целиком, подступила к самому горлу, испепеляла, рвала на части. Он не мог ей сопротивляться, а лишь покорялся всеобъемлющей власти её…
Тоска о сыне, ушедшем безвременно, его кровиночке, о доме и о любимой Моте…
Кто-то передёрнул затвор, и от щелчка того Костя проснулся.
- Вставай! – скомандовал кудрявый парень, направив на мужчину охотничий обрез – Руки вверх! – приказал он жёстко.
Константин, только что дремавший у берёзы, с трудом поднялся на ноги и огляделся.
После долгого, в несколько дён бегства, он порядком вымотался, и вместе с братом и другом его, которых сейчас почему то не было рядом, крепко уснул в лесу, не думая о том, что ждёт его впереди.
- Ктой таков?! – требовательно спросил лопоухий белёсый юнец.
- Крестьянин я, кушаковец.
- А тута чё потерял?
- В гости ездил … - соврал Константин.
- Какие теперя гости? – усмехнулся парень – Теперя война кругом. Кто за белых, кто за красных. А ты за кого? – сощурился он.
- Ни за кого. Сам по себе.
- Дык так не быват – засомневался кудрявый. – Ежели за царя ты батюшку, ну иль правительство временно, стало быть за белых, ежели за власть нову, значится за красных - он вдруг замолчал, и внимательно посмотрев на Костю, добавил – Ох и рожа мне твоя не нравится! Пальнуть в тебе чё ль?
- Эй, Акимка, ну чего тама?! – услышал Константин голоса, приближающихся к ним незнакомцев.
Они одеты были по-простому. В мятых картузах, штанах на бечёвках, да холщовых выцветших рубахах. Только вот на плече у каждого висело ружьё.
- Да, странной тута какой то под осиною дрых! – крикнул мужикам в ответ парень.
Спустя минуту Костю окружили уже трое.
- Крестьянин, говоришь? – подозрительно переспросил его бородатый, крупного телосложения мужик средних лет, внимательно всматриваясь в лицо арестанта – Чтой то комиссаришкой с тебя потягиват. - повёл своим сливовым носом он – Один?
Константин опустил глаза.
- Один.
- Ой, чую брешешь ты, однако – сказал бородатый, глянув на своих соратников, таких же сизоносых, как и он сам. – Ну, чтой с ним делать станем? К батьке яво поведём?
Те согласно стали кивать головами.
- Отведём. Пусчай он сам с ним разбираетси.
- Давай, пошёл! – бесцеремонно толкнул мужик Костю.
От неожиданного толчка, и, не имея опоры под рукой, арестант упал.
- Ты чего? – подскочил к нему удивлённый Акимка.
- Не тронь убогого, паря. Не видишь, хромоногий он – остановил юнца его знакомец.
Константин, не сразу отыскав свою палку, потихоньку стал подниматься. Вдруг за спиной у него прогремели выстрелы, и тот час рядом с ним на землю повалились трупы только что разговаривавших с ним людей. Не досталось пули лишь самому молодому. Парень от страха прыгнул в кусты, весь сжался и стал молиться неистово.
К Косте стремглав подбежали Иван с товарищем.
- Живой? – спросил его запыхавшийся брат.
- Навроде – ответил растерянный Костя.
- А мы тут коней напоить повели, возвращаемся и видим картину…
В этот момент Акимка, выбравшись из укрытия, ухватившись за Ивановы ноги:
- Дяденька, не убивайте! Христом богом умоляю! – рыдал он навзрыд.
Иван, попытавшись освободиться от объятий незнакомца, спросил:
- Ты кто такой будешь?
- Архист я - продолжал захлёбываться слезами парень.
- Кто? – удивился Сергей.
- Анархист, не слышал что ли?
Акимка согласно закивал кудрявой головой.
- Вольный человек, стало быть, ты? – переспросил его брат – И революционное правительство наше не приемлешь?
В глазах юнца застыл вопрос, он перестал трясти кудрями, и вмиг, всё уразумев, заскулил ещё громче.
- Не надо, дяденька…
Но Иван, не раздумывая, выстрелил парню прямо в лоб. Тот упал, так и не выпустив из объятий ноги своего убийцы. Костя от увиденного побледнел.
- Зачем ты это? – в отчаянии спросил он – Ведь это ж ещё ребёнок…
- Он враг! – выкрикнул в ответ старший брат – Мы сейчас уйдём, а этот ребёнок своих приведёт и айда за нами гнаться, а поймает, уж кончит, конечно, даже не сомневайся! Чёрт!- стал нервно оттирать лопухом испачканные кровью штаны он.
- Пойдёмте что ли? – предложил ссорящимся Сергей Полищук.
Константин ещё раз посмотрел на безжизненное тело паренька.
- Ведь он ж как Васька мой. Не правильно всё это – покачал мужчина головой и побрёл от ужасного места подальше.

***
Первые дни после возвращения в разграбленный дом, Жорж ещё долго бродил по пустым, безлюдным коридорам и комнатам, вспоминая всю свою жизнь здесь - детство, юность и взрослые годы. Эхом отзывались в тиши твёрдые шаги его, и ставни на окнах хлопали попеременно. Часто ему казалось, что он слышит знакомые и давно позабытые голоса...
- Не поймаешь! Не поймаешь!
Будто бы пробежало мимо него рыжеволосое чудо. И Георгий вновь вернулся в далёкое прошлое, в то время, когда он мальчишкой был тут по-настоящему счастлив.
- Ты, Жорик, хороший – уже сидела на подоконнике маленькая Мотя, свесив свои босые ноги, а он не сводил с неё глаз. – Вот только отчего ты Прошку слушаешь? Он ведь доброму то не научит…
- Да так, скорее, от скуки – ответил Георгий ей.
- От скуки мой братец недавно собаку прикончил.
- Как это? – удивился Жорка.
- А так. За поводок её помаленьку душил, пока она совсем не издохла. Дворняга, говорит, кому она нужная?
- Вот гад, а мне ничего не сказал…
- Правильно, он и не скажет, кому же такое по сердцу будет? Да и боится Прошка тех, кто сильнее…
Жора подошёл к девочке ближе и уселся с нею рядом. Теперь он мог ощутить запах каждой клеточки её.
- Моть, а с чего ты взяла, что я сильнее Прохора?
Матрёна посмотрела на друга и улыбнулась.
- А у вас с папашей денег сколь? А тот, кто богаче его, тот и сильнее.
- Барин, куды пианину поставить? – отвлёк хозяина от дум управляющий Самсон, высокий чернявый малый.
Он отыскал с другими слугами в одном из крестьянских дворов, дорогой барский инструмент, весь перепачканный глупыми курами, и теперь возвращал его обратно в господский дом.
- Куда пожелаешь, голубчик – ответил ему Георгий. – Куда пожелаешь…
- В той избе ещё перинка ваша имеется. Но больно уж она теперь неприглядная.
- Ты, Самсон, оставь её там.
- Дык, как же, барин? Это ж ценно имущество.
- Оно мне без надобности, голубчик. Оно мне без надобности…
Постепенно мебель вставала на свои места, а вот люди в гостях у Жоржа стали бывать все новые, по большей части военные офицеры в орденах и лентах.
- Позвольте представиться, штабс-капитан Аксюта – отрекомендовался сегодня георгиевский кавалер, красавец блондин, с отменной выправкой и утончёнными чертами лица. – Послан в ваши края из столицы губернской, так сказать, для наведения порядка. Ну, а это наш чешский друг, поручик Дворжак – обратил внимание новый знакомый на своего попутчика.
Лысый коренастый чех, приложившись к козырьку, протянул Жоржу свою большую руку.
Аксюта улыбнулся:
- Имею предписание организовать тюремку здесь в волости – продолжил штабс-капитан свой разговор с хозяином дома. – Вынужден изъять у вам пустое складское помещеньице…
Георгий пожал плечами:
- Мне всё равно – сказал он равнодушно.
- Вот и славно! – облегчённо вздохнул Аксюта – Я знал, что вы не станете препятствовать. Тем более что это ненадолго…
- В каком смысле ненадолго? – удивился Жорж.
- Складик ваш, говорю, изымим ненадолго. Как только бунтарей всех расстреляем, его вам в сохранности и вернём. Честь имею – откланялись гости.
Георгий остался стоять на входе один.
- Расстреляем – всё ещё не понимая сути происходящего, повторил он…

***
То, что случилось неладное, Мотя поняла сразу, как только услышала бабий крик и пальбу.
Она выскочила на улицу, и сопровождаемая непрерывным лаем дворняг, поспешила к дому Савелия, где собственно и происходил весь сыр бор. Ворота добротной избы Ерофеевых были распахнуты, а рядом толпился встревоженный народ.
- Шишь вам с маслом! – орала Степанида кому то во дворе – Хватит! Натерпелися! – отрезала она.
Мотя заметила среди собравшихся Лукерью и подошла к ней.
- Ой, Мотюшка, беда! – запричитала Луша, как только увидела подругу – Нова власть опять лошадей забирать удумала! У баб терпение и лопнуло. Они во главе с генеральшею нашенской Миронова то с солдатами избили, разоружили, да в сарай кинули! А теперя спалить их грозят…
Матрёне стало не по себе: «Видано ли дело людей живьём жечьти?! Хотя, по нонещнему то времени, да при горе всенародном и не то ещё в горячке сотворить то можно…»
- Степанида! – вновь услышала она, но уже голос Трифона, и ноги сами понесли её вперёд.
- Стапанида, етит твою мать – не унимался Миронов - отвори сказал!- требовал староста, просунув свою плешивую головёнку в маленькое решётчатое оконце.
- Щас, ага, нашёл дурру - ответила ему Стешка. - Дажно не сдвинуся с места!
А место она выбрала себе и впрямь царское - верхом на козлах, с рогатиной наперевес. Колкий взгляд, ямочка на подбородке, волос как смоль с сединою - истинный Пугачёв в женском обличии!
На крыльце с двумя парнишками-подростками наблюдал за происходящим Савелий.
- Стеш, отпусти ты их за христа ради. Ведь посодют тебя – умолял непокорную муж.
- Расстреляют! За саботаж! – выкрикнул тут Трифон, высунув в оконный проём руку с белой бумажкою.
И тут со всех сторон на него стали напрыгивать бабы, размахивая кто граблями, кто вилами, а кто и топором…
Рука Миронова тот час исчезла во мраке.
- А нам теперя всё одно! Правда, бабоньки?! – обратилась Степанида к соратницам – Хлеб изымают. Скот угоняют. Чем детей кормить?! Так коль уж и нам не жить, мы энтих с собою прихватим, можа хыть другим не повадно станет?
Женщины согласно загалдели.
- Стешка, не глупи! Мы только лошадёнок по одной со двора уведём для армии! – снова высунулся староста.
- Уводили ужо! Уводить нече! – опять ответила Степанида дерзко – Да и что ж это деиться, люди добрые? Что ни власть, то дай, подай! А мы как жишь?! – выкрикнула она отчаянно – Несите огонь, бабы! – приказала командирша женщинам, и те, в самом деле, кинулась за керосинкой.
Тут к Стешке подошла Мотя и бесстрашно протянула руку.
- Ключи давай.
Стапнида, посмотрев на решительно настроенную Матрёну, спорить не стала, а молча ткнув ей увесистую связку, скрестила руки под большой грудью и недовольно отвернулась в сторону.
Мотя приблизилась к сараю.
- Миронов! – крикнула она старосту.
Тот взъерошенный вылез в проём. Он былой спеси и наглости в нём ничего не осталось.
- Ежели я тебе отворю, обещай, что баб не тронешь!
- Клянусь, Мотюшка – перекрестился тот.
- Ты ж сам кумекашь, что жисть собачья их до энтого довела.
- Кумекаю – соглашался со всем Трифон.
- И ежели слово своё не сдержишь, ох и плохо тебе будет! – посмотрела Матрёна на разъярённых баб.
Миронов тоже окинул их взглядом, сглотнул, понимая, что нет силы страшней.
- А как ж с распоряжением? – вновь высунул он свой злосчастный листок – По одной лошадке со двора?
- А распоряжение придётся выполнить. Правда, бабы? - спросила Мотя.
Такой какофонии не слышала деревня давно. Кто ворчал, кто огрызался, кто соглашался, кто подвывал, но не радовался то уж точно...
Матрёна открыла скрипучую дверь.
- Выходите – сказала она арестантам. – Милости просим.
Запертые солдаты со старостой во главе вышли наружу.
Трифон, конечно же не без этого, повозмущался немного, всех присутствующих постращал, кулаком перед бабами помахал, да и только. А вот лошадок со дворов власть новая всё же увела…

***
Беглецы присоединились к партизанской армии Блюхера только у Богоявленского завода. Небольшой отряд, сколоченный Иваном, пополнив ряды красноармейцев, отступивших из Уфы, долго пробирался к своим, часто натыкаясь на неприятеля, но несмотря ни на что дошёл.
Партизанское войско, к слову сказать, представляло из себя удивительное зрелище. Пехота, конница, артиллерия, лазареты, растянувшаяся на десятки вёрст колонна из подвод, тарантасов, пролёток, рыдванов, ямщицких троек с людьми вооружёнными, с людьми безоружными, включая беженцев – женщин и детей, с домашней утварью - самоварами, коврами, узлами, продовольствием, боеприпасами и даже телеграфным оборудованием. И всё это не просто передвигалось, а и при умелом командовании красных командиров, воевало, отбивая бесконечные атаки противника, занимая на своём пути города, селенья, преодолевая горные массивы и форсируя реки, приводя в замешательство даже самых опытных генералов белой гвардии.
После небольшой передышки, командованием было принято решение продолжить поход по тылам врага на север Уфимской губернии для соединения с частями Красной армии.
Иван возглавил один из отрядов Богоявленского полка, под командованием Колмыкова, а Костя остался с обозом.
- Подожди, братуха, и тебе тоже дело найдётся! – кинул ему напоследок уезжающий верхом брат.
И дело Константину действительно вскоре нашлось…
- Плотники есть?! – кричал молодой красноармеец, объезжающий колонну на подводе, где уже сидело несколько мастеровых и лежал кой – какой инструмент, собранный у беженцев.
- Я – негромко сказал Костя. – С отцом баню и сарай строили.
- Прыгай на телегу, мост возводить поедим!
Уже с утра гремели канонады. Переправившись через реку Инзер, партизанское войско оказалось в тисках реки Белой с лева, Уральских гор справа и широкой реки Сим впереди.
- Реку форсировать будем! - доложил красноармеец – Белые здесь зажать нас хотят, силы новые тянут из - под Уфы. Колмыковцы сейчас нам отход прикрывают, томинцы переходят на левый берег Белой, чтобы противник думал, что мы туда прорываться станем, а Павлищев со своими бойцами разведали брод на Симе и пытаются там с боями устроить ложную переправу. А мы будем переправляться здесь!
Показал парень на место, где уже над строительством моста трудились военные.
- Это сапёры и верхнеуральцы! - пояснил он – Правда, туго у нас с инструментом, но ничего подручным обойдёмся.
И работа закипела вовсю. Из берёз вырубленных поблизости в роще, мастерили козла, те, что потоньше, шли на погоны. Из-за отсутствия досок настил сооружали из жердей и хвороста, а гвозди заменяли вожжами и верёвками, которыми связывали брёвна и стлань.
Через сутки переправа была готова, правда выглядела она не очень, зато крепкая и надёжная. Первыми по ней прошли роты Верхнеуральского и Архангельского полков, за ними потянулись бесконечные обозы…
Переброска партизанских отрядов с одного берега на другой заняла три дня. Последними по мосту прошли войска Томина, колмыковцы же остались на левом берегу Сима для прикрытия.
- Привааал!!! – разнеслось вдоль колонны.
Были уже густые сумерки, и людям требовался отдых. Все стали заниматься своими делами, кто- то уже укладывался спать.
Константин примостился под высокой елью, подстелив себе под голову скатанную в ком траву, и закрыл глаза. Но уснуть никак не удавалось, мысли не покидали его. Он думал о том что же заставляет всех этих неграмотных, голодных, полураздетых людей брать в руки оружие и идти воевать самоотверженно, порой на исходе последних сил за власть, которая в сущности пока ещё ничего для них не сделала. Он не понимал, как можно принудить человека, придя с одной войны, сразу же с головой окунуться в другую, ещё более кровопролитную и страшную...
А может быть его ни кто не принуждал, а он сам так решил? Решил, что хватит ломать шапку перед проезжающим мимо барином, хватит отдавать последнее тому, у кого и так всего много, хватит умирать за того, кто никогда этого не оценит…
И Костя всё более отчётливо стал осознавать происходящее и душой принимать тех, кто был сейчас с ним рядом.
- Я когды с войны возвернулси – вдруг услышал он голос в ночи – у мене из семи ребятишков только трое осталися.
- А где ж остальные то? – спросил рассказчика кто-то.
- С голодухи померли. Меня когды в армию то взяли, жена одна с детями проживать стала. А что она могёт с такой оравой то? Картошку гнилу ели, овёс…. Болели шибко. Скотину и ту забрали на военны нужды…. Эхе хе…- вздохнул служивый печально.
- А я всю жисть в услужении у барина в работниках, навроде дворового… - поведал уже кто-то другой - Отец мой чёй то там ему задолжал. А хозяин то и говорит: «И ты, и дети твои, и внуки, все будут мне должные…» Я вродя один раз убёг, а куды без деньжат то денишьси? Возвернулси, значит, обратно. Высекли меня плетьми то, для науки, а я и энтому рад…
- А я в рудниках работал в Урале - человек говоривший это закашлялся. – Кажный день как крот под землёй. Вылезешь, бывало, сощюришьси на солнушко, порадываешьси, и опять туды под землю то… Мёрли людишки там шибко. Тридцать годов и покойничек. Один я долгожительствую…
- А сколь тебе?
- Да уж тридцать пятый пошёл…
Не мог Костя больше слушать этого, сердце рвалось на части… Он встал и пошёл прогуляться. А когда вернулся обратно, все уже мирно спали…

***
Крестьяне теперь собирались вместе часто не для того, чтобы отпраздновать чью-нибудь свадьбу или кого-то похоронить. Они приходили сюда на поскотину, по распоряжению новой власти, для ознакомления с очередным указом, который по слогам зачитывал им староста Миронов. Преисполненный собственной значимостью, Трифон, как правило, заканчивал свою речь нравоучением или угрозами. Вот и сейчас, в окружении солдатни, строго поглядывая на односельчан, он держал в руках какую-то бумажку. Однако вёл себя потише, видимо припоминая, свой последний инцидент с женским полом.
Люди, переговариваясь друг с другом, неприязненно смотрели на опостылевшего оратора.
- Итак - Миронов откашлялся.
- Ну, говори, чё собрал то всех опять?! – крикнул ему Борис Казаковцев – То, что власти прежней конец, так мы уж слыхали. Что всем нам крышка ежели большевиков поддержим тожно!
- Итак, - в который раз повторил Миронов и начал читать документ. – Комитет членов учредительного собрания, Комуча значится...
- Кака така муча? – стали хохотать селяне.
- Ни кака муча, – разозлившись, передразнил веселящихся Трифон – а Комучо.
- Ааа, ну энто друго дело! – озорно посмотрел по сторонам Михаил Осипов.
И люди захохотали ещё громче:
- Комучо, ну надо ж ети её мать, придумали жишь такое! – полетели выкрики со всех сторон.
- Кому чё, кому ничо, кому хрен через плечо! – подлил масла в огонь Кузьмиич.
- Хватит! – наконец, рявкнул на народ староста и продолжил, не обращая внимания на смех, – Постановил передать помещичьи и прочие изъятые в период правления большевиков земли прежним владельцам. То бишь мне. Понятно вам?!
Настроение у крестьянвраз переменилось. Но более всех были недовольны когда-то облагодетельствованные.
- Как жишь так?! – стали возмущаться обиженные люди – Не отдадим!!!
Но их мнение Миронова не волновало. Он погрозил возмутителямспокойствия кулаком.
- Не отдадите, отправитесь под трибунал, как пособники бандитской власти!!! – вмиг остудил он пыл собравшихся.
И народ постепенно начал умолкать. Тут на Трифона посмотрел Савелий.
- То, что наделы назад заберёте, это понятно, - произнёс он вдумчиво – а вот как с урожаем быть, который крестьянена тех участках высадили?!
Трифон довольно улыбнулся.
- А урожай я заберу себе, в счёт ущербу так сказать… - почесал он у себя под картузом.
В толпе вновь запричитали бабы.
- Ох, и жадный ты, Миронов – не удержавшись, сказал тут Михаил Осипов. - Куды тебе столь? Подавишьси ведь! – мужчина помолчал - Всё ж таки не зря тебя большевички то раскулачила…
Трифон от злости покрылся весь краской.
- Опять смуту учинять вздумали?! – заорал он.
Но никто его уже не слышал. Махнув на алчного рукой, селяне принялись расходиться по домам.
Остался на поскотине один Афонька. Он сидел в сторонке под рябиновым кустом и горько плакал…

***
Сегодня Матрёна со свёкром приехали в Иглино на рынок обменять продукты на кой - какие вещички для девчонок, ну а если повезёт и керосином со спичками разжиться. Деньги давно уж были не в цене, и поэтому каждый здесь старался выменять то, что у него есть на то, что ему нужно.
По рынку сновали людишки разной масти. Были и горожане, и воришки, и попрошайки, и прилично одетые господа. Много было и солдатни, впрочем, как и во всём волостном центре. А про национальности и говорить не приходится – русские, украинцы, татары, башкиры, чуваши, евреи, ну, и конечно же, цыгане.
Мотя приметила пожилую статную даму в длинном платье в пол из тёмной шерсти, чёрной шляпке с вуалью, городскую, по всей видимости, которая держала в руках заячий полушубок, почти, что не ношеный.
«Вот бы Настёне моей вокурат!» - подумала женщина про себя и пошла торговаться.
- Чтой хотите за шубку таку? – спросила Матрёна незнакомку.
- А что у вас есть? – ответила дамавопросом на вопрос.
- Да, да – сказала пожилая особавзволнованно. – Мне бы муки мешок.
Матрёна развела руками и вздохнула.
- Ну, мешочка нет, а вот с пудик сыщется – вдруг улыбнулась она.
- Хорошо – согласилась дамас предложением, и, подумав немного, добавила - Что за времена настали? Голод…
Мотя ещё раз окинула взглядом стройный силуэт напротив себя. Сухонькая фигура и руки, впалые щёки и глаза. По всему было видно, что питается женщина очень плохо.
- Вот и ладненько – наконец, сказала Матрёна. – Вон мой свёкор стоит. Там мучку и получите. Будите оладушки стряпать и поправляться.
Она провела незнакомку к своей телеге и, отдав муку, взяла у неё полушубок. Он был такой мягкий и тёплый как ей и хотелось. Мотя ещё долго крутила обнову в руках, пока не услышала.
- Кума, на казню то пойдёшь? – спросила за спиной Матрёны одна торговка другую.
Женщина тот час обернулась на голос. Её взору предстали две большегрудые бабы, обменивающиеся репликами в соседних рядах.
- На куды?
- Да на казню, говорю!
- На каку казню?
- Да большевиков сёдня стрелять будут.
- Ой, ты божечки! Да за што их сердешных стрелять то? Они ж ничё не сделали?
Мотя замерла на месте. Её тот час пробил холодный пот. То, о чём подумала женщина в эту минуту, заставило её перекрестится.
- Туды им и дорога, – вдруг увидела она, как вмешался в разговор двух торговок усатый прохожий – нече честных людёв то раскулачивать! - сплюнул парень пренебрежительно в сторону.
- Это ты то, честный? – неожиданно осёк несдержанного старик башкир, продающий поодаль сбруей.
Парень тут же посмотрел на деда.
- Чего?! – недовольно рявкнул он.
Но старик останавливаться и не думал.
– А ни твой ли папаша Филиппка в услужении у Мартынова старшего бегал, да над народом моим измывлся? – произнёс скрипуче он.
Усатый тут же поменялся в лице и, немедленно подлетев к обидчику, схватил его за грудки.
– Да я тебя!!! – заорал сынок приказчика - Да ты, башкирска морда, сам большевик! Это тебя сёдня стрелять надоть! – взревел яростно он.
Народ на рынке кинулся выручать деда. Люди оттащили разбушевавшегося, который уже принялся душить несчастного, в сторону.
- Вот и я говорю, стреляй не стреляй, а Юнус всё равно всех накажет - спокойно сказал старый напоследок и, собрав свои вещички, качаясь, побрёл к выходу.
Матрёна нагнала его.
- Дедушка, а вы не знаете, где казнь то будет?
- Так на кладбище, кызым – посмотрел на женщину дед и продолжил свой путь. - Щас уж скоро и начнут.
Договорившись со свёкром встретиться через два часа, Мотя побежала к месту казни. Дорогу она хорошо знала, ведь там были похоронены оба её родителя. Народу на кладбище собралось много, потому, как посмотреть на чужое страдание у нас всегда любили.
Минут через пять показался эскорт. Везли арестованных на телеге, избитых в кровь, босых, в разорванных рубахах и со связанными сзади руками.
Увидев эту картину, толпа ожила и вся заходила ходуном. Падала в обморок какая- то женщина, выкрикивая имя сына. Бабы все завыли в голос. Не остались равнодушными и мужики. Одни жалели горемык, другие желали им гореть в аду… Матрёна попыталась протиснуться ближе, чтобы получше рассмотреть лица приговорённых, но её резко оттолкнул какой – то мужик лет шестидесяти. Опередив Мотю, он пробрался вперёд, подскочил к телеге и с лёта ударил кулаком одного из арестантов цыганского вида, который и так то, чуть жив был.
- Вот тебе, курва, за сына мово невинно убиенного. На сковородке изжаришьси падла! - орал он.
Мужика с трудом отогнал конвой.
Народ всё больше волновался , и в этом хаосе не возможно было что либо разглядеть.
- Костя! Костенька! – крикнула Матрёна.
Но её никто не услышал, кроме одного офицера. Увидев Мотю, он спрыгнул с коня и протиснулся в толпу к ней.
- Что ты здесь делаешь? – схватил её за руку Георгий.
- Не твоё дело! - высвободилась Матрёна.
- Здесь нет твоего мужа. Поехали. Тебе не нужно на это смотреть.
- Я не верю тебе! – крикнула она.
- Я клянусь! Его здесь нет! Пойдём…
Он снова взял её за руку и силой стал уводить. Мотя продолжала оборачиваться назад. Она увидела, как приговорённым выдали лопаты и заставили копать себе могилы.
На миг Матрёна перестала что – либо видеть, слышать и чувствовать … А когда снова пришла в себя, остановилась, вырвала у Жорки руку и посмотрев на него сказала :
- А ты что здеся делаешь?! Людей энтих расстреливать приехал? Ты видал как им лопаты выдали? Что происходить, Жорка?! Что с нами со всеми происходить?!
Она платком утёрла слёзы и быстрым шагом пошла прочь с кладбища.
Через несколько минут раздались выстрелы…

***
- Вы б мне дело какое дали. Я ведь солдат и военной науке обученный – говорил Костя командиру одного из подразделений, высокому светловолосому парню.
- Ну куды я тебя хромоногого поставлю то? Саблей ты махать не умеешь, пулемёт за собой таскать не сможешь…. А нам сейчас крепкие, сильные бойцы нужны. Наступление у нас на носу… - он подумал – А знаешь что, иди ка ты, брат, в лазарет. Там мужские руки всегда сгодятся.
И Константин отправился к подводам с красным крестом. Привозил туда воду, помогал перевязывать больных, делал шины, рвал на бинты чистые тряпки, кормил лежачих и выполнял ещё много другой нужной для поправки больных работы….
- Раненых принимай! – крикнул Косте подъехавший на телеге красноармеец с новой партией окровавленных, грязных, измученных людей.
Константин хромая поспешил к ним.
- Этих отдельно. – показал боец на сидящих с краю, связанных мужчину и женщину – Пленные. – пояснил парень удивлённому Косте.
- Хорошо. – неуверенно ответил тот и принялся перекладывать полуживого молодого солдатика, который застонал и стал звать маму.
Тут к Константину подоспела Анна, похожая на монахиню женщина лет сорока, местная сестра милосердия:
- Доктор сейчас оперирует, ему Гуля с Шурочкой помогают, а нам с тобою этих подготовить надо бы.
- Справимся - ответил ей Костя и пошёл за бинтами и чистой водой.
Через час перевязка практически была завершена. Костя не отходил от тяжело раненного в живот паренька, а Анна перебинтовывала последнего бойца.
- Ну вот, уже и заканчиваем. Потерпи, миленький. Потерпи. До свадьбы заживёт – говорила она ему, фиксируя повязку.
Тот, морщась от боли, с благодарностью смотрел на свою спасительницу.
- А у меня до свадьбы заживёт?! А, Нюрка?! – услышали все чей-то наглый голос.
Костя поднял глаза посмотреть на хама. Им оказался щеголеватый, весьма импозантной наружности белый офицер. Он сидел на подстилке из сена так, как будто дома на мягкой софе, закинув ногу на ногу, и довольно улыбался.
- Что не узнаёшь меня? – продолжил он говорить, не обращающей на него внимания сестре милосердия - А я тебя хорошо помню! Ведь это ты, у мадам Левандовской, в публичных девках хаживала? Что ж ремесло то своё оставила? Или большевичка всем сердцем полюбила?! – захохотал он как то нервно.
- Ну и сволочь ты, Крылов! – не удержавшись, сказала ему пленённая дама, которой ни смотря ни на что, первой оказали медицинскую помощь – Сволочь и враль…
К веселящемуся подошёл Костя и взял его за грудки.
- Ты б извинился, благородие, перед Аней то нашей. А то ведь я не посмотрю, что хворый ты - резко притяну он к себе офицера.
- Не нужно, Константин! – остановила его Анна, неожиданно оказавшаяся у подводы с пленными тоже – Правда это. Была я там, чтоб братьев своих малолетних сирот кормить. Но душу свою, как он не испачкала... – произнесла она и, повернувшись, ушла.
- Эх ты, а ещё благородие называется! – отошёл от хама и Костя тоже.
Тот, опустив голову, зашипел:
- Ненавижу – процедил он сквозь зубы – Всех вас тут ненавижу…
В это время к раненым подбежали хирург и другие сёстры, и первым делом принялись осматривать лежащего в телеге паренька. Но он, в последний раз позвав маму, глубоко вздохнул и отдал богу душу…
- Помер - скорбно констатировал смерть юноши старенький доктор и закрыл ему навеки глаза.
Все, кто был сейчас рядом, замолчали. Притих даже возмутитель спокойствия Крылов.
Вдруг резкий свист пронзил тишину.
- Ложииись!!! – пронеслось вдоль колонны, и началась паника.
Со всех сторон на головы людей полетели снаряды, превращающие всё вокруг в неуправляемый, всепоглощающий хаос. Рвало на части тела, подбрасывало и крутило в воздухе подводы. В дыму и огне крики, плач и вой слились воедино. Костю кинуло метров на десять в сторону. Дёрн засыпал его почти целиком. Страшно гудело в голове, и болела спина. Он застонал и попытался подняться, но сделать это сразу не получилось. Неподалёку снова взорвалось, потом ещё и ещё. Казалось, чудовищной этой бомбёжке не будет конца…
И вдруг сквозь оседающую пыль он увидел Анну. Она пыталась вытащить из-под перевёрнутой телеги придавленного человека. « Надо идти,» - подумал Костя и рванув всем телом наверх неимоверным усилием заставил себя встать в полный рост. Волоча за собою ногу, он устремился туда, где требовалась его помощь.
- Ань, давай! – ухватился он за край подводы, поднимая её.
- Аааа! – закричала она и освободила из «ловушки» плачущего от боли солдатика.
Константин снова сел на землю, чтобы отдышаться, и посмотрел вокруг. Наконец-то всё стихло. И теперь было видно, что удар пришёлся в ту часть колонны, где располагался лазарет. Здесь всюду дымились воронки, валялись какие-то тряпки, щепа, скарб, мёртвые лошади и люди.
- Ты как, браток? – спросил подбежавший к нему служивый.
- В порядке – ответил Костя неуверенно.
Тут нечто странное привлекло его внимание. Это была чья-то оторванная по локоть рука. Костю от увиденного стошнило.
- Больно. – услышал он знакомый голос и повернулся.
Неподалёку вся в крови лежала пленная женщина, а рядом с ней уже безрукий щёголь Крылов. Костя подполз к умирающей ближе.
- Всё будет хорошо - попытался успокоить он несчастную – Где болит?
- Везде… - ответила она и перестала дышать.
- Константин! – позвала его Анна.
Он в трудом встал и, шатаясь, побрёл к ней.
- Роман Антоныч. – показала на убитого доктора Аня – Как же мы теперь без него? – посмотрела она на Костю с безысходностью…

***
Так покойно, как в последние дни он не спал давно. Имущество его возвернулось к нему в полном объёме, а враги лежали в сырой земле. И вроде бы было всё по-прежнему, но нечто не переставало тревожить Прохора, и это нечто давало ему знать о себе каждый день всё отчётливее.
- А я вам так скажу, господа! - говорил уже совершенно пьяный поручик Кашин во время их очередного возлияния в доме Георгия – Что такое партизанское быдло по сравнению с армией нашего главнокомандующего?! Ни что! – сплюнул он в сторону, скорчив свое пунцовое испещрённое оспой лицо, и вновь посмотрел на изысканные приборы и закуски на столе, остановив всё же свой взгляд на графине с водкой.
- Я бы на вашем месте не был так самонадеян – возразил ему с акцентом Дворжак.
Чех не спеша раскурил свою трубку и, выпустив кольцо дыма, продолжил: – Самодержавие ваше тоже когда-то было нерушимо, и всё же оно пало…
Кашин не в силах наполнить рюмку самостоятельно, стал щёлкать пальцами, подзывая к себе слугу:
- Водки, братец – промямлил он невнятно и, дождавшись пока его обслужат, поднял наполненную стопку, проливая содержимое себе на руку. - За Александра Васильича Колчака, любушку нашу! – сказал бравый вояка, икнул и, морщась, выпил.
Удобно расположившись на диване с гитарою в руках, штабс-капитан Аксюта мурлыкал романс, приводивший в былые времена провинциальных дам в неописуемый восторг.
Ах, зачем эта ночь
Так была хороша!
Не болела бы грудь,
Не страдала б душа.
Полюбил я её,
Полюбил горячо,
А она на любовь
Смотрит так холодно...

Он с чувством дёрнул последний финальный аккорд. Звук «ми» надолго повис в дымном воздухе.
- Да, господа!– философски произнёс капитан, отложив, наконец, инструмент в сторону - Кто бы мог подумать ещё пару лет назад , что всё вот так произойдёт и мужик лапотник надумает нами править?!
- Ну а чем же он хуже нас то? – с иронией спросил собравшихся Георгий.
В этот самый момент даже Кашин, приготовившийся было упасть головой на стол, после последней порции спиртного, протрезвел.
- Я не ослышался?! – спросил он Жоржа, вскочив на ноги.
- Да нет – продолжал спокойно хозяин дома – Довели народ до крайности и сидим теперь слёзы льём об упущенной возможности. Гнобили, топтали, с грязью мешали, так чего мы хотим получить взамен?! Взбунтовался народ, правильно сделал! Поделом нам с вами всем! Поделом!
- Так ты революционер, сволочь?! – выхватил тут револьвер Кашин, и, направив его на Георгия, выстрелил, но спьяну промахнулся.
Успевшие подскочить к нему в это время Прошка и Дворжак, скрутили взбесившегося поручика, положив его прямо на хрусталь и кушанья…
- Шутить изволит господин Мартынов! Не так ли? – посмотрел Прохор зло на Георгия.
Тот невозмутимо встал, и, пожелав всем спокойной ночи, удалился в свою комнату.
- Да уж дожили. Сплошное вольнодумие, куда не глянь! Солдатня генералами командует, бывший хозяин готов рабу своему прислуживать... – возмутился Аксюта.
Немного успокоившегося Кашина отпустили. Он сел на стул и тут же опрокинул в себя ещё водки.
- И всё же что вы мыслите насчёт партизан? – вновь спросил собравшихся штабс-капитан.
- Уверен, господа, не на нас, на Уфу пойдут – сказал Дворжак. – На Уфу.

***
Отвлекая противника боями на уфимском направлении, партизанская армия и не думала занимать губернскую столицу, она следовала намеченному маршруту, всё ближе приближаясь к Самаро – Златоустовской железной дороге. Переход путей планировалось осуществить в районе станции Иглино.
Эта пыль застилала ему глаза, казалось, она навсегда въелась в его светлые волосы и кожу. Костя, сполоснув лицо водой из стоящего рядом погнутого ведра, и вновь дёрнул поводья. Подвода, скрипя каждой частицей своею, стала медленно догонять впереди едущую телегу, на которой громко заплакал грудной ребёнок, родившийся в обозе три дня назад. Мать сунула ему грудь и тихо запела колыбельную, старинную, тягучую…
- Кажись, уснул? – улыбнувшись, спросил Костю пожилой боец с перевязанной рукою, сидевший с ним бок о бок.
- Навроде. – кивнул в ответ Константин.
- Тебя где ранило то, сынок? – продолжил беседу седовласый мужчина.
- Под Маттишкеменом.
- Это где ж тако, В Германии чё ля?
- В Восточной Пруссии.
- Гляжу я, шибко тебя зацепило то…. А нашего командира Васю то Блюхера, в Карпатах. Он в Брусиловской армии служил. Говорят, полумёртвого его в госпиталь то доставили, да два разы в морг потом отправляли. А дохтор тамошний , дай Бог ему здоровьичка, оба раза его обратно на койку возвертал, да распорядилси штоба без его ведома больного Блюхера в морг больша не выносили. Мол крепок, выживет… А командир то наш с тех пор так спиной и маитси, вся она у него от осколков в дырочку, што сито, а ведь ему и тридцати годов ишо нет. Во как…
Костантин и сам не раз видел главнокомандующего. Невысок, рыжеват и очень приветлив с людьми. Говаривали бывший рабочий- металлист. Как в этом простом человеке присутствовали ещё и качества военного стратега, позволяющие ему вести своё войско тысячи вёрст в окружении противника, на несколько шагов опережая действия белых генералов, Костя себе представить не мог.
Дорога всё более приближала его к родным местам. Вот здесь в лесочке они с отцом охотились, а здесь на речушке рыбалили, а там, в том заброшенном и уже совсем покосившемся амбарчике, вдали от посторонних глаз, они с Мотей провели свою первую ночку вместе…
- Спешиться!!!
Колонна остановилась. Сказать, что меж людей присутствовала сегодня тревога, ничего не сказать. Все знали, что сейчас наступает, может быть, самый опасный момент их похода. Накануне от колонны отсоединилось несколько конных и пеших полков , которые уже вели ожесточённые бои на широком участке железнодорожной переправы. Казалось, гремело всюду. Как мог понять Костя, стрельба велась от Тавтиманово до Шакшей, а это почитай сорок вёрст будет. Значит перерезать намечено огромный участок железной дороги, для того чтобы не позволить противнику снабжать свои воинские части по всему периметру вооружением и новым подкреплением…
Страшный грохот содрогнул землю.
- О, слыхали, наши мост рванули – сказал боец, видимо знающий эти места.
Потом прогремел ещё один взрыв, но уже в другой стороне.
- А вот и ещё один мосток обрушился.
Спустя некоторое время в клубах густой пыли показалась лихая тройка и до всех донеслось:
- Братцы, наши Иглино взяли!!! Иглино наши взяли!!!
- Урааа!!! – разнеслось восторженное повсюду – Урааа!!! – полетели ввысь головные уборы - Урааа!!! Урааа!!! Урааа!!!
Радости людей не было предела:
- Значит, пройдём через железку!!! Теперь уж точно пройдём!!!
- Мужики, кто работать может, берите инструмент, поехали дорогу разбирать! – крикнул принесший благую весть красноармеец.
Костя присоединился к собирающимся, и вскоре уже взбирался на высокую насыпь…
Он посмотрел на железнодорожные пути и вдруг вспомнил свой разговор тридцатилетней давности с братом.
- Павел, а паровоз будет ехать по рельсам или по шпалам?
- По рельсам конечно!
- А как он по рельсам то ездит?
- Вот сюда колёса ставит, да и едет.
- Понятно. А поглядеть то можно будет?
- Да насмотришься ещё, малой!
Костя взял в руки кайло.
- Прости, Павел, - сказал он – но людям надо помочь, хорошим людям…
И он стал отбивать болты.
- Ты с кем сейчас разговаривал, Константин? – спросил его работающий рядом знакомый ему боец Ткачук.
- С братом со своим.
- Так твой же брат вроде у Колмыкова воюет?
- Нет. С другим братом, со старшим Павлом. Энто он эту дорогу то строил. Да и погиб здесь же…
- Ну, не огорчайся уж шибко так. Мы ведь ломаем, чтобы время выиграть. А белые придут быстро тут всё восстановят! Надо же им будет потом как-то в Сибирь добираться, когда мы обратно вернёмся - улыбнулся Косте красноармеец.

***
События последних часов хорошо запечатлел в своей памяти каждый из них…
- А? Где? Что? – бегал в потёмках Кашин по дому Георгия, одеваясь.
Навстречу ему, разбуженные известием о внезапном нападении красных, выбежали из своих комнат Аксюта и Дворжак. Где-то на станции не переставая строчили пулемёты.
- Георгий, собирайтесь! - крикнул штабс-капитан Жоржу – Кажется дело плохо! - и вместе с остальными, выскочив из дома, стал раздавать поручения своим подчинённым.
Разрозненные группы чехов и белогвардейцев, перестав метаться по волостному центру, постепенно занимали оборону, готовясь отражать нападение.
И действительно, первая попытка красных захватить станцию была отбита, но вот после следующей сумасшедшей атаки партизанской конницы и пехоты, сметающей всё на своём пути, пришлось спешно отступить.
- Вот вам и быдло! Выкурили нас опять большевики то? – саркастически подсмеивался Георгий, сидя на поваленной берёзе в лесу, куда их с час назад загнали красные части. - На Уфу, говорите, пойдут? Олухи мы с вами, господа!
- Замолчите, Мартынов, иначе опять пальну в вас! – пригрозил Жоржу Кашин – Я сейчас после всего случившегося ужасно зол!
- А палите, Кашин, палите. Не вы, так кто ни будь другой, это сделает…
- Дурак! – услышал Жорж в свой адрес от озлобленного Прохора.
- А ты что, Проша, дружок мой ситный голову повесил? За капиталы свои, у Матрёны отобранные переживаешь? Так ты, считай, их уже давно потерял.- продолжал в том же духе Георгий.
- Ну, всё, щас зашибу! – ринулся в драку Прошка на друга.
Аксюта встал между ними внезапно.
- Довольно, господа! – сказал он – Не время выяснять отношения сейчас. Думать надо, что дальше делать будем. Дворжак, а вы чего молчите?
Чех как всегда невозмутимо пыхтел своей бриаровой трубкой.
- Не верю, чтобы красные здесь надолго задержались. У них сейчас одна дорога – на север к своим. Поэтому выждать нам надо, а потом обратно вернуться.
- Ваша правда! – вновь усмехнулся Георгий – И волки сыты и овцы будут целы…

***
Когда началась стрельба на станции Чуваш - Кубово, они всей семьёй работали на огороде.
- Ой, опять чё ля власть меняется? – сказала испуганная Матрёна – Девчонки, тять быстро в дом, в подпол залезайте!
И все побежали в избу.
Первым вниз спустился Тимофей. Мотя подала ему сначала Марусю, потом помогла спуститься Любаше, Дуне и Настёне.
- Нате, возьмите, – просунула она им в щель лоскутное одеяло – а то околеете тама.
- Матрёна, якреть то тебя, быстро полезай к нам! – скомандовал отец из подпола.
- Щас, тять, шас, я только одним глазиком гляну…
Станция находилась в версте от них под горкой, и Матрёне не очень хорошо, но было всё же немного видно.
Сначала велась стрельба на расстоянии: строчили пулемёты, грохотали ружья. Потом откуда ни возьмись, с юга, через железнодорожную насыпь хлынула россыпь людей пеших и конных с криками Ура! Обороняющиеся стали отступать, отстреливаясь, а кто и просто бросив винтовки, поднимал вверх руки. Выстрелы становились всё громче и вот, пробив оконное стекло, в дом ворвалась шальная пуля. Осколки разлетелись в разные стороны, и Мотя с визгом, закрывши голову, кинулась под стол.
- Матрёна, давай сюды немедля! – показалась из подпола голова Тимофея.
Оценив расстояние, которое ей предстояло преодолеть, Мотя легла на пол и как солдат в бою поползла по - пластунски к спасительной дыре.
- Господи, спаси, сохрани и помилуй! – сказала она и стремглав спустилась вниз по лесенке.
Внизу на неё смотрели четыре пары растерянных глаз. Девчонки облепили мать.
- Ну штой вы так испугалися? – целовала она их в макушки – Ну вот она я с вами, живая, тута…
Они просидели в подполе ещё часа два. Стреляли всюду, совсем рядом. А когда всё наконец то стихло, первым из подземелья на разведку вылез отец.
- Свистать всем наверьх, девки! – скомандовал он, как капитан морского судна, убедившись в том, что домочадцам ничего не угрожает.
И «матросы» по одному стали выбираться на свет божий.
Через мгновение из своих домов высыпала вся деревня. Соседи бурно обсуждали друг с другом, кто же их теперя захватил.
На поскотине шло построение каких-то солдат. Матрёна решила узнать у них всё сама и вместе с другими бабами отправилась туда.
- Вы чьи, сынки, будете то? – спросила Василиса Емельянова, засланная обществом в качестве главного переговорщика
- Партизаны мы, блюхеровцы! – ответил ей щербатый парень, с треснувшим напополам козырьком фуражки.
- А на долго ль к нам?
- Простите, бабоньки, не знаем, думаем, что нет. Пройти нам надо здесь. Но мы ещё обязательно вернёмся, даже не сумневайтесь!
«Блюхерцы какие то, пройти хотят?» - судачили удивлённые бабы.
- А вы Казаковцева Константина не знаете?! – вдруг обратилась к солдатику Мотя.
- Неет. У нас тыщ десять народу, разве всех упомнишь? – крикнул он ей в ответ.
- Хромой такой, с палочкой?!- не унималась Матрёна.
- С палочкой говоришь? – переспросил её пожилой вояка – Видели какого то с палочкой. В лазарете у нас помогает, мне рану вчерась промывал. Да и Костей кажется, кличут. В Иглино сейчас лазарет то наш…
Не помня себя от счастья, Мотя рванула к дому.
- Куды ты оглашенная? – останавливал её отец – По лесу щас не весть кто рыщет. Где красные, где белые шут их разберёт?!
- Тять, миленький, там Костя! – волнуясь, сказала она свёкру и помчалась верхом в Иглино.
Мотрёна остановилась только у повозки с красным крестом.
- А его здесь нет – ответила ей приветливая женщина, похожая на монашку, – Он сейчас дорогу разбирает.
Мотя ехала вдоль железнодорожного полотна, взглядом выискивая мужа.
«Сколь же здеся народу! – с тревогой думала она - Ну разве ж мне его отыскать?»
И Матрёна снова крикнула:
- Костя! Костенька!
«Мотя - подумал Костя. - Не может быть!»
Он обернулся и увидел её. Забыв о своей палочке и о больных ногах, кинулся вниз по насыпи.
- Мотя!!! – закричал Костя – Мотенька!!!
Он споткнулся и стал скатываться вниз. Матрёна подбежала к нему со всех ног и обняла своего любимого мужа.
- Ягодка моя, ты приехала! Как я рад, что ты рядом со мною! Я так тосковал по тебе! Если б ты только знала! – прижимал он к себе свою единственную женщину.
- Ты живёхонький! Здоровёхонький! – говорила она ему – Слава тебе матерь божия!
Она помогла ему встать. Сверху на них смотрели улыбающиеся лица.
- А жинка то у тебя хороша! Вот тебе и калека, а братцы? Держи давай свою палку! – крикнул Косте боец Ткачук и кинул ему его трость – Счастливо тебе!
Они провели эту ночь в том же самом заброшенном амбарчике, вдали от посторонних глаз, а утром Костя с тяжёлым сердцем снова уехал…

***
Спустя две недели после отъезда мужа, Мотю стало подташнивать.
- Тять, ребёночек у нас с Костей будет – сообщила она свёкру.
- Ой, да хыть бы уж парнишечка. Уж больно я внучка хочу. Мы ба с ним рыбалили. Я б яму сабельку деревянну выстругал – мечтательно сказал Тимофей.
А в конце мая следующего года Мотя родила девочку и назвала её Серафимой.
Кости по - прежнему не было дома. Власть в деревне тоже не менялась. Миронов снова созывал сход, сообщить, что вот уж на этот раз победа белого движения окончательна и бесповоротна, хоть и были кой какие трудности на Новый год, имея ввиду очередную сдачу Уфы красным, но все они уже позади. И что Колчак их «Верховный правитель» теперя уж шишь кому губернюю уфимскую уступит, а там глядишь, и Москву с Петроградом возьмёт.
Но что-то видимо у «Правителя всея Руси» пошло не так и планы Трифона стали трещать по швам.
А к июню, когда раскаты пушечного грома стали раздаваться всё ближе, все поняли, что власти так горячо любимой Мироновым, приходит конец…

***
Их часть расположилась неподалёку от уже освобождённой губернской столицы
Весь день сегодня моросил дождь, а к вечеру распогодилось и похолодало. Они сидели у небольшого костерка и разговаривали….
- Ты знаешь, Константин, всё ж таки не зря я свою жизнь прожил! – сказал Иван откровенно - Видишь, братуха, сколько мы народу на смертный бой подняли- угнетённого, растоптанного, бесправного! Поняли всё таки люди, что есть на свете другая жизнь, более свободная и справедливая! Башкиры, русские, татары, украинцы, чуваши, белорусы, казахи - все поняли! И этот народ уже ничто не остановит…
Костя подумал.
- Ну ведь есть же и те кто не хотел перемен.- возразил он вдруг – А им как быть?
- Ни Миронова ли ты имеешь в виду?- враз вспылил Иван.
- Нет. Простые люди - служащие, инженеры, врачи, военные?
- Вот тут ты прав, есть и такие. Не глотнули они, значится, горюшка то с лихом, вот что я тебе скажу! Есть они, но их мало, а стало быть, придётся им подчиниться большинству!
- Ну, а если они не захотят подчиняться?
- Тогда это контра! А с контрой должон быть разговор короткий!- отрезал снова Иван и замолчал.
- Ты б не горячился так, Ваня – сказал ему Константин. - Нельзя всех людей то одним гребешком ровнять. Разные все люди то. Кто власть свою потерять боится , да богатство, это одно, а кто просто изменений сторонится, потому как по старинке жить то привык, это другое. Разъяснять надо людям, что к чему, и ко всем подход находить особенный…
- Уж больно ты лояльный, братец, как я погляжу, - сморщился старший брат- прямо как наша власть новая. На вот, читай! – протянул он Косте газету, которая всё это время лежала у него в кармане косоворотки.
Константин развернул пожелтевшие листы.
- Я б их всех под расстрел, а они… - махнул рукой разочарованный Иван в сторону прессы и отвернулся.
«Известия Уфимского губревкома» - прочитал Костя и, глянув рубрику « В Чрезвычайной комиссии», начал пробегать её глазами.
«Заседанием Уфимской Губернской Чрезвычайной Комиссии были рассмотрены в административном порядке следующие дела:
Дело Николаева
Гр-н Николаев Андрей, у которого обнаружена без запала бомба (дети его дезертировали из рядов Красной Армии к белым и вся семья Николаевых сторонники последних). На основании того, что бомба (как нужный материал), офицерские бумаги (расписание занятий внутренней и полевой службы – старого образца) и часть снаряжения сданы не были, гр-н Николаев приговорен на 2 месяца к принудительным работам с заменой штрафом в 2000 руб.
Дело Сухановых
Гр-не Павел Суханов и жена его Варвара Суханова вели пропаганду в пользу белых. Причем Павел Суханов (казначейский чиновник) в декабре 1918 года уезжал с колчаковцами в Сибирь, затем вернулся в Уфу в марте вместе с бело-гвардейцами и продолжал служить у белых. Не изменяя своих взглядов, выражал сочувствие белогвардейской расправе над «большевиками» и при отступлении белых из Уфы он также эвакуировался, но по независящим от него обстоятельствам (не успел попасть в эшелон «беженцев» на станции «Уфа»), гр-н Суханов остался здесь.
Коллегия постановила:
1) Гр-на г. Уфы Павла Петровича Суханова 52-х лет отдать на принудительные общественные работы на все время гражданской войны.
2) Гр-ку г. Уфы Варвару Ивановну Суханову 53-х лет из под стражи освободить и дело в отношении ее прекратить.
Дело кулака
Гр-н Тужилов Евстратий, сельский торговец мануфактурными и бакалейными товарами, имеющий 100 десятин земли – при помощи белочехов обратно отбирал свое имущество со своих односельчан, через что 8 человек было белыми арестовано, из них 2 отпущены, а 6 – куда-то пропали и судьба их не выяснена (показание самого обвиняемого).
Свидетельскими показаниями подтвердилось и то, что через донос Тужилова несколько граждан были выпороты и биты по щекам чехами. Сам Тужилов 2 раза уходил с белыми, сын его служит у них же. При обыске обнаружены патроны японские и русские до 40 штук и часть военного (несданного) снаряжения.
Приняв во внимание, что имеем дело с политически неразвитым зажиточным деревенским крестьянином – хлебопашцем и торговцем, живущим в своем каменном доме, с его врожденными грубо-материальными интересами, постановили:
1) Гр-на села Алаторки Иглинской волости, Тужилова Евстратия Андрианова 52-х лет отдать в общественные работы на все время гражданской войны.
2) Отобранное военное имущество конфисковать.»
«Значит, не всё так плохо» - подумал Костя, сворачивая газету.

***
Река в этом месте у заросшего ивою склона была не глубокая и не быстрая, но прозрачная, что слеза младенца. В чистых водах её водоросли застилали всё дно, и мелкая рыбёха от изобилия кишела…
Матрёна с трудом разогнула спину и посмотрела на дочь.
- Марусь, ну кто так полощет?! Ты ж всю тину снизу подняла! Рубаха ж вся зелёная будет!
Маша, стоя рядом с Любочкой на мостике, посмотрела по сторонам.
- А я её вот так, вот так! – стала размахивать она настёниной сорочкой в воде так, что все брызги полетели на мать и Любашу.
- Ах, ты коза такая! – возмутилась вся мокрая Мотя – А ну, подь сюды!
Девчонка, спрыгнув в воду, и прикрывая попу ладошками, стала быстро убегать от родительницы.
- Не поймаешь! Не поймаешь!
- Ещё как поймаю! – засмеялась мать и пустилась вдогонку по воде за своим «послушным» ребёнком – Иди сюды говорю!
- Тёть Матрён, я её словлю! – плюхнулась в речку и племянница тоже.
Так они и бегали, смеясь, пока не заметили человека, наблюдающего за ними со стороны. Это был Жорка Мартынов, и он стал подходить к баловницам ближе. Мотя остановилась, вытерлась. Встали и девочки.
- Мамань, давай ещё побегаем маленечко! – стала дёргать Матрёну за руку Маруся – Так мне понравилося!
- Всё, всё, доча. - успокаивала её Мотя– Нате вам бельё,- сложила она выстиранное в корыто - ступайте домой, развешивайте, да меня дожидайтеся. Я щас приду.
Девчонки с ношей стали подниматься в горку.
- Здравствуй, Матрёна - сказал приблизившийся Георгий.
- Здравствуй, Жор. Чего пожаловал? – посмотрела она на него.
- Чего пожаловал, говоришь? – усмехнулся он – А чего я вообще сюда жалую? Что б на тебя хоть издали глянуть. Чтобы голос твой услышать…- замолчал, а потом снова продолжил - Знаю ведь чужая, не моя, а поделать с собой ничего не могу... Видел, как на сносях ты ходила. Слышал, как кричала, когда рожала. А ведь это могли быть наши дети! Наши с тобой!
- Жор, не надо… - пыталась остановить его Мотя.
Он схватил её за руки.
- Всю душу ты мне вынула и в пепел сожгла!- стал кричать Георгий - Не могу я без тебя больше! Не могу, понимаешь ты это?!!!
Он смотрел на неё безумными глазами.
- Отпусти меня, Жорка, люди увидят…- взмолилась Матрёна.
- Плевать мне на людей!!! Пусть весь мир катится к чёрту!!! Бежит наша славная армия!... Уедим, Мотенька, милая, уедим, прошу тебя! Я всю жизнь любить тебя буду! И детей твоих с собой заберём!
- Ты совсем ополоумел?!
- Пойми, не свидимся мы больше никогда! Как я жить то без тебя стану?!!!
И он жадно стал целовать её всю.
Матрёна со всей силы оттолкнула его и отбежала в сторону.
- Уходи, Жорка! Уходи лучшее, а то закричу!
Он засмеялся смехом человека, который находится на грани безумия. Потом, сел на берег и, закрыв голову обеими руками, зарыдал… Заплакала и сама Мотя. Она присела рядышком с ним на песок.
- Ну, прости ты меня, Жорка, непутёвую. Ну, так уж вышло у нас с тобою….
- Уходи – сказал он ей ледяным тоном – У – хо – ди…

***
С большим трудом отвоёвывая каждую пядь земли красные войска двигались на восток. Сегодня бои велись за станцию, через которую когда-то, почти год назад, прошли партизанские отряды. Враг уже практически был разбит, и оставалось выкурить его из всех щелей, где он мог прятаться…
Иван взбежал по каменным ступеням самого большого в округе особняка. Дом был пуст и тёмен. Он осторожно стал двигаться внутри. В одной из дальних комнат звучала музыка и горел приглушённый свет. Иван бесшумно подошёл ближе. Приготовив маузер, он резко ногой распахнул дверь.
- Руки вверх!!! – эхом разнеслось по дому.
Но офицер, сидевший в одиночестве за столом, даже не пошевелился.
Иван подошёл ближе и осмотрелся.
- О, как вы тут расположились то, ваше благородие, шампанское, музычка! Отмечаете чего? – спросил он с усмешкой.
- Да, братец. Поминки по своей жизни. Да ты присаживайся, не стесняйся…
Иван сел напротив, положив перед собой оружие.
- Неплохие поминки то гляжу я здесь у вас, – окинул взглядом он изысканную обстановку - в хоромах, в тепле, в уюте. Хорошо! А мы, вы знаете, там воюем помаленьку….
- Как звать то тебя, служивый?
- Казаковцев я Иван.
- Опять Казаковцев – равнодушно сказал офицер.
- А что знакома вам фамилия то моя?
- Да нет, слышал где-то….
Иван крякнул.
- Ну, что, благородие, пойдём что ли, арестованный ты.
Игла сорвалась с пластинки граммофона, и он зашипел.
- Пойдём – произнёс офицер всё так же спокойно.
Он встал, допил шампанское, оставшееся в фужере, и направился к двери. Иван последовал за ним. Ну, вот чёрт! Выйдя со света в темноту, он совершенно ослеп.
- Благородие, ты где?
- Знаешь брат, с человеком мне надо с одним попрощаться. Отложим пока на время мой арест.
- А ну стой!!!!– крикнул ему Иван и начал стрелять в сторону, откуда доносился голос, а через мгновение он уже услышал топот копыт.

***
Сидя у окна, она смотрела в темноту.
Сегодня ночью Мотя не спала. Стреляли уже совсем близко. «Не уж то опять придётся в подполе прятаться?» - думала Матрёна.
Но не это тревожило сейчас сердце женщины, а то, что где то там её Костя. «Здоров, жив ли?» - переживала супруга.
Она вновь вспомнила его доброго, ласкового, родного, и пелена заволокла зелёные глаза.
Вдруг тихо постучали. Мотя прислушалась. «Никак показалося?»
Но её слух вновь уловил два негромких удара. Накинув на плечи шаль, Матрёна вышла во двор.
- Кто тама? – спросила хозяйка дома, однако ей никто не ответил.
Мотя открыла дверь и робко шагнула в кромешную тьму на улицу, не сразу заметив стоящего у ворот человека.
- Не прогоняй меня, родная – услышала она голос Георгия. - Проститься я пришёл с тобой. Теперь уж навсегда…
Он медленно стал опускаться вниз.
«Ранен!» - подумала Матрёна и подбежала его поддержать.
- Ну что ты, миленький, что ты? Всё хорошо будет. Пойдём в дом. Мы тебя вылечим – начала приговаривать женщина.
- Не надо, - произнёс он еле слышно – я здесь…
Георгий уже почти лежал на земле. Мотя бережно положила его голову себе на колени. Мертвенно белый он нежно посмотрел на неё.
- Вот видишь, опять я к тебе приполз…- пытался улыбнуться Жорж и, помолчав немного, продолжил:
– Ты знаешь, когда я был ещё ребёнком, мой отец хотел превратить меня в зверя. Я сопротивлялся ему как мог... - Георгий зажмурился, а когда снова открыл глаза, сказал – А ещё он убил мою мать. Это я уже после узнал… - Жорж, сглотнул подступившую к горлу кровь, которая струйкой стекала по его щеке. - Одна ты была у меня радость на всём белом свете….
Предательские слёзы градом покатились из глаз Матрёны. И в голове пронеслась вся её жизнь. А ведь это она наказала его так жестоко, заставив все эти годы мучиться и страдать. Это она загубила его светлую душу...
Георгий тяжело вздохнул.
- Ты прости меня, милая, обидел я тебя тогда…
- Ну что ты, Жорка, - плакала Мотя, не унимаясь – Это ты меня прости!
- Если б ты только знала, как больно мне с тобой расставаться. Но, и жить так больше нет сил…
Жорж посмотрел на неё ещё раз, уже, в последний.
- Я всегда буду любить тебя. Слышишь? – произнёс он уже охрипшим голосом.
- Да, да, – рыдала Матрёна – я слышу, слышу!
- Всегда ….
И он умер у неё на коленях.

Глава 8
***
Что-то сломалось в душе у Митьки после той последней разведки. Часто наворачивающиеся слёзы, он старался прятать от посторонних глаз, становясь всё более замкнутым и нелюдимым. Видимо в силу своего юного возраста, Митрий более остро переживал утрату близких его сердцу людей. Сослуживцы делали всё, чтобы не оставлять его наедине со своими мыслями, всячески подбадривая и поддерживая.
- Эх, Митька, - говорил ему лейтенант Гребенюк – знаешь сколько я потерял друзей за время этой проклятой войны. Лучшие ребята уходят, оставляя нас здесь на этой грешной земле. А мы должны жить, во что бы то ни стало, и бить гада, за себя и тех, кто уже никогда не сможет этого сделать.
Он глубоко вздохнул.
- А собирайся-ка ты, друг, в разведочку. Очень знаешь ли, ты нам нужен. Завтра с группой Алёхина пойдёшь. Готовься пока…
Митька подошёл к поляне, где тренировалась группа, с которой ему предстояло познакомиться. Метать ножи и делать броски ему совсем не хотелось, и он присев у высокого дуба, стал пассивно наблюдать за ребятами…
- Ну что, малой, а слабо тебе с Дубиной сразиться? – всплыла у него картина из недавнего прошлого – Уж очень он хочет, силёнками помериться с кем ни будь!- спросил Митьку Денисыч.
Это была его первая тренировка на фронте.
Митяй, взглянув на большую фигуру, дрогнул, но виду не показал.
- С Дубиной?! – переспросил, хорохорясь парень – Да я в деревне бычка одной левой укладывал! – соврал он.
Ребята засмеялись.
- Ну, Дубина у нас поменьше бычка то будет, но тоже ничего себе сложон! – улыбаясь, сказал старшина.
Митрий как боксёр на ринге встал в стойку перед Сашкой.
«Ну и что мне делать? – спросил он сам себя – Как пить дать размажет меня в лепёшку! Ну, уж нет, умирать так с музыкой!»
И Митька с криком, согнувшись пополам, кинулся на Дубину, схватив его за обе ноги.
Но Сашка даже не пошевелился. Митяй ещё долго корячился, пыхтел, весь взмок от натуги, пытаясь свалить соперника на землю , но Дубина стоял на месте как вкопанный.
Ребята катались от хохота, держась за животы. Насмеявшись вдоволь, к ним подошёл командир.
- Эх, мелкий, и чему вас только учили? Смотри как надо!
И через мгновение Сашка лежал уже на земле.
- Вот так надо! – выдохнул Денисыч, потирая руки.
- Вот это да! И она так запросто пошла с тобою в койку? – очнулся Митя, услышав разговор разведчиков из новой группы.
Они уже не тренировались, а сидели на траве и беседовали.
- А чего вы хотите? Перед Курносенковым ещё не одна дивчина не устояла! – показывая на себя, хвастался один из бойцов – А, вообще, мне румынки больше понравились, хоть и тощие они какие то. Бывало гыть её за талию. Мадам, не желаете ли пройти со мной в опочивальню?
- Да, Курносый, заливать ты мастер! - потешался над рассказчиком его собеседник.
- Прошу Вас, Геннадий, не называйте меня Курносый. Я между прочим потомок древнего рода Курносенковых! – поднял вверх указательный палец юморист.
- Какого рода?
- Древнего. А вы разве не слышали? Бояре хотели на царствование пращура моего поставить вместо Рюриковичей, но он – вздохнул остряк – отказался…
- Да иди ты, пращур – смеялись его друзья.
- Ты знаешь, Мить – услышал он вдруг голос рядом с собою и повернулся.
С ним рядом сидел командир группы Вячеслав Алёхин.
- Стёпка Лапин не должен был тогда в разведку идти. Наш он был, Стёпка то. Да там в группе парень один в последний момент заболел, вот он и вызвался…
Митька опустил голову.
- Ну, что, пойдём, разомнёмся что ли? – предложил Алёхин.
- Пойдёмте – ответил Митяй.
- А ну встали, кто тут падок на румынок, венгерок, австриек! – захлопал в ладоши, поднимая бойцов на тренировку, командир – Посмотрим, что вы ещё делать умеете?!

***
Спустя несколько дней Митькина стрелковая дивизия вместе со всем гвардейским корпусом была поднята по тревоге и начала совершать марш в район австро-чехословацкой границы. В ходе упорных боёв был взят город Знойно и ряд других населённых пунктов. Фрицы ещё продолжали ожесточённо сопротивляться, но уже чувствовалось, что дух их сломлен. В одной из перестрелок Митька был ранен в ногу и попал в прифронтовой госпиталь.
- Нус, молодой человек, давайте посмотрим вашу рану – сказал ему военврач.
Митяй поднял одеяло.
– Очень хорошо. Ранение сквозное. Кость не задета. Думаю через несколько денёчков, уже ножками побежите.
«Смешно, - подумал Митька – ножками побегу! Обращается со мной как с маленьким. Да что я хочу, одно слово - доктор. У него все пациенты от рядового до генерала дети».
Осмотрев всех больных и, откланявшись, забавный «Айболит» удалился. Ребята стали доставать из-под полушек, кто карты, кто шахматы, а кто и водочку с папиросами.
- А у нас такой случай на фронте был – стал рассказывать танкист Похлёбкин. – Сломался значит наш танк «Клим Ворошилов». И ровно на нейтральной полосе встал. Ну, немцы тут обрадовались, подбежали, давай стучать по броне, вроде наших выкуривать. А ребята сидят ни гу-гу. Тогда фрицы пригнали свои два лёгких танка, чтобы к себе наш то оттащить, дёрнули, а КВ то и завёлся. И вместо того чтобы в плен ехать утянул немецкие танки к себе в расположение. Фрицы, конечно, свои танки побросали и удрали.
Все рассмеялись.
- А я слышал, - подхватил Похлёбкина другой раненый - в начале войны некоторым нашим кавалеристским частям выдали со склада старые сабли, а на них значит написано «За веру, царя и Отечество»….
Все стали хохотать ещё громче. Смеялся и сам Митрий…
- Представляете в советское то время! – не унимался рассказчик.- За царя и Отечество…
Пациенты, поддерживая больные места, не могли остановиться. Так продолжалось минут пять.
- Зря вы ребята смеётесь – улыбаясь, сказал пожилой солдат, чем-то напоминающий Митьке Денисыча – в ту войну этими саблями русские люди тоже германцу голову секли и за Отечество кровь свою проливали, как и мы с вами. А то, что за царя, так тёмные были, думали, что без царя то батюшки весь мир у них рухнет.
Смех потихоньку начал утихать.
- А у нас в разведке такой случай произошёл…- принялся было рассказывать Митя, как вдруг в палату вбежал взъерошенный «айболит» - Победа! Победа, братцы. По радио у меня в кабинете только что передали. Победа!
- Урааа!!!! – подскочили ребята.
И весь госпиталь, выбежав на улицу, буквально встал на уши. Победа!!! Победа!!! Кричали все вокруг, обнимая и целуя друг друга. Победа!!! – неслись ввысь автоматные очереди. Урааа!!! Победа!!! Победа!!! Победа!!!
В опустевшей палате остался один Митька. Он лежал на кровати и, уткнувшись в подушку, плакал…

***
Послеполуденный зной всё не спадал. Солнце пекло так, что готово было испепелить своими лучами всё вокруг.
- Ну, что, долго ещё там?! – крикнул в темноту подвала Митяй, утирая пилоткой пот с шеи.
- Один момент, господин солдат, - вышел ему навстречу кладовщик Войтех – уже иду. Вот, держите, это последний – он протянул рулон ткани – Итого - глянул Войтех в бумагу – вот здесь расписаться.
Митька взял у кладовщика огрызок химического карандаша, намуслявил его и чиркнул свой автограф.
- Ну наконец то – сказал он – Думал уж не дождусь. Мне ещё за шифером сегодня ехать.
- Всего хорошего вам, солдат Митя – улыбаясь похлопал по плечу кладовщик парня.
- И вам не хворать! – крикнул Митяй в ответ, усаживаясь за руль своего грузовичка.
Он ехал по чешским, разбитым бомбами дорогам, умело объезжая все ухабы и ямы. Его, как и многих других бойцов, окончивших свой военный путь в Европе, оставили здесь, так сказать, в помощь дружественному народу восстанавливать разрушенные города и сёла.
«Буд то бы дома работы мало - ворчал про себя Митька – Места живого от Москвы до Карпат не найти».
Но делать нечего - надо, значит надо. Трудился он водителем, целыми днями перевозя грузы по путевым листам. То кирпич, то щебень, то мешки с мукой. А вот сегодня за тканью послали. Кому и зачем эта ткань понадобилась, он не знал, да и не вникал, его дело забрать груз в одном месте и перевезти в другое.
Окончив работу, Митяй вернулся к себе в казарму и без сил завалился спать. Он снова видел свой высокий дом с маленькими окнами под крышей и мать которая ждала его у ворот.
- Мама… - сквозь сон произнёс Митька и улыбнулся.
- Ну, что, друг, вставай! – кто то резко толкнул его в спину.
Митрий открыл глаза и спросонья увидел стоящих рядом с его кроватью офицеров.
- Собирайся, поехали. – сказал один из них.
- Куда? – спросил растерянный Митяй.
- В комендатуру.
- Зачем?
- Вот там всё и узнаешь…
Митьку привезли в невысокое кирпичное здание с красной крышей и повели по коридорам. Остановившись возле одной из комнат, сопровождающий его офицер постучал в дверь.
- Можно, Глеб Аркадьевич?
- Да, заводите – распорядился низкий мужской голос.
Митяя впустили в маленькую комнату с серыми стенами и деревянным столом. Всё здесь напоминало ему школьный класс, только меньших размеров. Какие - то карты на стенах, шкаф с книгами и цветы.
- Присаживайтесь, молодой человек – предложил лощёный капитан Митьке.
Он сел.
- Вы знаете почему вас сюда привезли?
Парень отрицательно покачал головой.
- Вчера в доставленном вами грузе, была выявлена недостача.
Митька изумился.
- В каком грузе? В шифере что ли?
- Да, нет, в другом. В материи. При перемерке ткани, один рулон оказался короче положенного на три метра.
- Да, ну, вы что? Не может быть такого. Я сколько получил, столько и сдал…- стал возражать Митяй.
- А я вам говорю, измер был осуществлён при свидетелях и недостача зафиксирована в протоколе – занервничал капитан, протягивая Митьке бумагу.
- Послушайте, я получал рулоны, ну не мерить же мне их было на складе?
- А господин Войтех, допрошенный нами, утверждает, что вы перемеряли ткань, и вот даже автограф свой оставили собственноручный, полюбуйтесь. – капитан положил перед Митяем накладную, в которой он вчера расписался.
- Ну, расписался, ну …- сказал он, возмущённый обманом кладовщика. – Ну не мерил я её. Да и не знал, что мерить мне эту чёртову ткань надо, да и торопился я. Этот как его Войтех возился там очень долго, а мне ещё за шифером нужно было ехать на другой конец города.
- Молодой человек, эта как вы выразились «чёртова ткань» предназначена для пошива гимнастёрок для служащих нашей армии и значит два солдата останутся без них.
- Ну, боже мой, ну давайте я куплю вам недостающие три метра….- начал говорить Митька.
- Знаешь, гад, дело не в том, что ты их купишь, а в том , что ты их украл…
- Да я жизни чужого не брал! – крикнул возмущённый парень.
- Ты мне тут не ори! – грубо заткнул его капитан – Украл! А деньги с местной девкой прогулял!
Внутри у Митьки забурлила кровь.
- Ах, ты, крыса тыловая! – подскочил к капитану он и с размаху ударил его кулаком в челюсть, так, что тот отлетел в сторону – Да я кровь свою проливал за таких как ты, сволочь!
В комнату залетела охрана и, схватив разъярённого Митяя, пыталась его удержать.
- Ты здесь сидел, а я с ребятами к фашистам за линию фронта ходил! – не унимался он – Вот тебе и три метра!
Капитан, трогая свою расквашенную физиономию, стал всё ближе подходить к Митьке.
- Ну, ты мне за это ответишь! – зло соскалился он и ударил Митяя кулаком в живот.

***
Как такое могло случиться с ним? С ним, с солдатом армии победительницы, честно выполнившим свой долг перед Родиной?! Его, бывшего фронтовика, лишив заслуженной кровью награды, посадили на три года за три метра ткани, дав по году за каждый не тронутый им метр. Что же это за система у нас такая, которая так жестоко карает тех, кто ей верно служит? – думал про себя Митька, проводя время на нарах одного из бараков советской тюрьмы.
- Ээээй, бродяга, а ну йди сюдой! – крикнул ему один из зэков, вольготно расположившийся в компании таких же отморозков, как и он сам.
- Тебе надо ты и подходи - огрызнулся Митяй.
- Не связывался бы ты с ними. – стал тихо предостерегать его заключённый Савушкин, тоже из бывших красноармейцев – Это ж бандеровцы, их недавно сюда привезли, с ними даже наши зэки не занозятся.
Местных зэков Митрий уже видел. Они держались особняком, живя по своим только им ведомым законам. Разборок с бывшими служивыми они тоже не чинили, видимо, всё уже выяснив с ними за долго до Митькиного здесь появления. Главным у них был «Лопата», старый, отсидевший половину своей жизни в тюрьмах зэк.
- А бандеровцы это кто? - переспросил Савушкина Митька.
- Да ты что, правда, не знаешь?- удивился его собеседник - Бандера - это их главарь навроде, а сами они якобы за независимость Украины воевали, рука об руку с немцами. Говорят, целые деревни сжигали, людей расстреливали и младенцев собакам скармливали.
Митяй удивлённо поднял брови.
- Так это ж фашисты настоящие!
- Тихо я тебе говорю, не лезь на рожон….
Но на рожон полез сам немецкий холуй.
- Ты що мене ни зразумив?! - крикнул он снова Митьке – Це я тоби кажу - Микола Чмых ! Пан кличе тебе!
- Я уже сказал, надо сам подходи – снова спокойно ответил парень.
Бандеровец подскочил на ноги, возмущённый таким поведением новенького, и стал медленно двигаться в сторону Митяя, крутя в руках перочинный нож.
- Що то я знову не зразумив, ти зовсим оборзив, падла?!
Весь барак настороженно наблюдал за происходящим. Фронтовики стали собираться в кучку. Митька встал, приготовившись отразить нападение.
Возмутитель спокойствия уже вплотную приблизился к Митяю.
- Микола говоришь ты? – спокойно спросил Митька – У нас в роте тоже Микола был один, да геройски погиб от фашистской пули, пока ты Микола недорезанный этим гансам зад лизал в это время.
Чмых, весь побагровев от злости, замахнулся ударить обидчика ножом, но тот, как и Дубина тогда, даже не пошевелился. Схватив нападавшего за руку, Митяй выбил у него лезвие и обрушил его на облезлый пол. Увидев это, вся бандеровская братия кинулась в сторону Митьки.
- Бей фашистскую сволочь, братцы!!! – крикнул кто то из фронтовиков.
И вмиг завязалась кровавая бойня. Дрались служивые насмерть, до потери сознания, с теми, кого ещё не успели добить на фронте.
- Мразь фашистская! – слышались выкрики повсюду – На получай, тварь!!!
Ломались табуреты, хрустели кости, в клочья рвались тюремные робы.
- Прекратить!!!
Митька услышал выстрел.
- Прекратить!!!
Это ворвалась охрана лагеря.
- Всем разойтись! – орал начальник охраны – Разойтись, я сказал!!!
Дерущиеся стали успокаиваться и понемногу расступаться. На полу валялись избитые бандеровцы. Зачинщик драки, забившись в угол, скулил как изнасилованная девица.
Зэки, наблюдавшие за всем со стороны, нахально улыбались.
Митяй, сплюнув кровавую слюну, пошёл к параше отлить. Проходя мимо «Лопаты», он увидел его довольное лицо и сказал:
- А ты чего сидишь? Моя хата с краю, ничего не знаю что ли? Или может тоже с этими? – махнул он головой на бандеровцев.
- Ты чё рамсы попутал, фраер?! Ты чё базаришь!!! – кинулся на Митьку лопатовский шестёрка.
- Сиди! – осёк его «Лопата» – Я сам разберусь. Мы, как тебя там?
- Митька – представился парень.
- Да, другие методы используем – он замолчал, а потом снова продолжил – А дерзить тебе мне не советую, но сегодня так и быть прощаю, заслужил…. Свободен.
Митяй, махнув рукой на блатного, пошёл оправляться.
А на следующий день утром в бараке были обнаружены двое «самоубийц» - Микола Чмых и его пан.

Глава 9

***
Отгремели последние канонады, отпылали зарницы пожарищ. Мир вернулся на многострадальную русскую землю, оборванный, нищий, полуживой….
И всякому испытавшему тяготы и горести, потери и разочарования, всякому победителю и побеждённому оставалось верить лишь в высший, не подчиняющийся ни одной земной власти, разум. Разум добра и милосердия….
- Подайте на пропитание христа ради. Дети с голоду пухнут…. – сказала изнемождённая женщина, со всех сторон облепленная чумазыми ребятишками.
Они ходили по деревне от дома к дому, прося милостыню. Мотя, открывшая им дверь, быстро вытерев руки о передник, засуетилась.
- Да, да, конечно, миленькая, щас. Настёна! – крикнула она, повернувшись к дому.
На крыльцо вышла Настасья, высокая, белокурая, с заплетёнными на крест косами. Круглое лицо, вздёрнутый носик и белёсые ресницы, не делали её красавицей, но миловидной она всё же была.
- Собери там чё ребятишкам поести.- попросила мать.
- Самим ись неча, она ишо раздаёт. – заворчала Настя и скрылась в избе.
- Вы откуда будите то - родненькие? – спросила сострадальчески Матрёна.
- Со Стерлитамаку мы. Голод у нас тама. Мужа мово в гражданску убило. А я вот с ребятнёй осталася.
- Ой, родимые, щас везде голод. Вон чё войны то с людями сделали….
На крыльце снова показалась Настасья.
- Ну, давай ужо быстрея!- стала торопить её мать.
Взяв узелок у дочери, она протянула его нищенке.
- Нате, возьмитя, кушайте наздоровьичко.
- Спаси вас бог – перекрестившись поклонилась женщина Моте и пошла своей дорогою.
Матрёна ещё долго смотрела ей в след.
- Ой, божечки, и как жишь она их всех подымит одна то? – сжалилось Мотино сердце.
- В приют сдаст – услышала мать голос дочери.
- Настасья, ты чё такое говоришь то, сама подумала, а если б тебе так вот?
- А я столь ртов рожать не собираюся!
- Ох и злыдня ты у меня. И как тебя только Прокоп любит?
- А чё яму колеке меня не любить то?
Жених Настасьи Прокоп был старше её на десять лет. Фронтовик, прошедший две войны, раненный остался без лобной кости.
Матрёна вытаращила глаза на дочь.
- Как у тебя только язык твой поворачивается такое ляпать? Да добрее души, чем у Пракопа я вжисть не видала. Ты яму судьбинушку луче не порть. Не любишь, брось. Любовь то совместная должна быть меж супругами. И как я тебя только таку воспитала?
- Ты чужих воспитывала, вон Дуньку с Любкой, а я сама по себе…
- Настасья, цыц! – вскрикнула обессилено на дочь Мотя – Любашу уж мать давно забрала, а Дуняша сирота, ведь сама знашь - она чуть не плача посмотрела на старшенькую – Ну разве ж я тебя не любила? Иди сюды.
Матрёна протянула к дочери руки. Та подошла, и они , обнявшись, всплакнули.

***
Волостной совет расположился в бывшем особняке Мартыновых. Большое, светлое здание, как никакое другое подошло для нужд молодой, нарождающейся власти. В просторных барских комнатах, именуемых теперь кабинетами, разместились начальники разных мастей. «Нарком просвещения», «Нарком торговли», «Нарком продовольственной политики» - красовались вывески на двухстворчатых дверях.
Одним из таких народных комиссаров был сейчас и Иван.
- А я тебе толкую нечем людям энтот налог тебе отдавать – говорил Константин брату - Сам знашь войны, развёрстка, да засуха в прошлом годе, будь она неладна, последние жилы с народа вытянула.
- Да всё я понимаю, - нервничал новоиспечённый начальник, сидя у себя за рабочим столом - но что-то делать надо же? Фабрики стоят, заводы стоят, разруха везде, голод!
Они оба замолчали, задумавшись. Положение в районе после гражданской, как в прочем и во всей стране, сложилось действительно очень тяжёлое. Сельское хозяйство не могло прокормить не только город, но и самих селян.
- У нас здесь артели с совхозами создавать начали, а если и вам попробовать, а? – вскинул вдруг взгляд на брата Иван.
- А пойдут ли люди в артель то? – хрустнул карандаш в руках Константина, и он отбросил обломки его в сторону – Всю жисть своим хозяйством жили, а не общим.
В этот момент в дверь настойчиво постучали.
- Я занят! – крикнул недовольно нарком, не отрываясь от беседы с братом - А попробуй, Кость, уговори народ. Ты ж мужик то грамотный. Ссуды в банках, считай, ещё при царе брал. А на ссуды можно и трактора, и сеялки, и фураж для общих нужд закупать. А мы вам посевных площадей подкинем. А?
- Не знаю – сказал Константин, не одобряя энтузиазма брата, – попробовать оно конечно можно – и немного подумав, добавил – Ладно, ты мне вот что…

***
Переполошивший округу, диковинный, сродни инопланетному вторжению рокот разнёсся повсюду.
Рокот невиданной машины, которая распугав всех гусей и курей в деревне, ехала по дороге, наматывая на колёса пуды липкой, вязкой грязи.
Восторженные ребятишки хвостом бежали следом за ней.
- Энто что ж за чудо тако? – услышала Матрёна странные звуки и выбежала со двора на улицу, где уже стоял Тимофей.
- Тять, чё энто? – спросила она.
- А шут его знат? – ответил ей свёкор.
К дому их двигалось нечто странное, рычащее, и управлял этим нечто Костя. Мотя посторонилась. Мотор заглох. Муж стал неспешно выбираться из-за руля. К избе Казаковцевых со всех сторон сыпали люди.
- Здравствуй, Мотюшка – поцеловал Костя жену. – Смотри кака штуковина. Трактор называется - улыбнулся он.
Мотя, открывши рот, стояла и смотрела.
- Чё энто? Навроде телеги чё ля, сынок? – трогал облепленную ребятишками машину отец.
- Навроде, только помощнее будет – сказал Костя.
Потрясённые сельчане столпились рядом. Каждый старался прикоснуться к чуду.
- А как жишь она ездит то без лошадей? – не унимался Тимофей.
- Мотор там внутри у ней, заводишь и едишь.
И все дружно стали искать мотор. Тут вперёд выступил Кузьмич.
- А что на нёй делать то? Вот бурёнок, к примеру, моих пасти можно?
- Можно, - улыбнулся Костя – но боюсь, разбегутся бурёнки твои, Кузьмич, и доиться от испугу не станут.
Народ начал смеяться.
- На энтой машине землю пахать можно, боронить, сеять, грузы возить всякие. Таких много у нас в артели будет ...
- В какой артели? – раздались голоса.
- Которую мы с вами создадим. Вместе всё делать будем, сообща. Сеять, боронить, полоть, косить, собирать урожай. Прибыль поровну делить станем, машины покупать, дома новые строить, коровники. Налоги будет чем государству уплатить. А то что мы с вами порознь все. Один, как говориться, в поле не воин. А вместе мы сила. Глядя на нас, и другие объединяться начнут.
В глазах людей Костя прочёл сомнение. Особенно уговаривать кого- либо он не собирался. На него и так большая ответственность ложилась.
- Доверяем мы тебе, Кость, ты вроде человек дела, да и друг нам, а не ворог. Аааа! Была, не была! – махнул рукой Савелий – Принимай меня.
В тот день в артель записалась половина, а ближе к посевной ещё четверть села.

***
«Что за диво – дерево!» - любовалась Мотя своей черёмухой.
Сегодня в день Настёниной свадьбы она была на зависть хороша – распустилась, зацвела, заблагоухала. Маленькой веточкой посадили они её с Костей в землю, когда ещё только обвенчались. Маленькой, крошечной, беззащитной, а теперь эта чаровница радовала глаз всякого, кто её видел.
Матрёна сорвала кисть белых цветов и поднесла её к своему лицу.
- Ах! – сказала она, вдохнув пьянящий аромат свежести – И надо ж тако природа сотворила! – забылась на мгновение Мотя, закрыв глаза, а потом опомнилась вновь - Ой, что энто я? Мне ж ужо Настасью собирать пора!
И она со всех ног поспешила к новобрачной.
- Какая же ты у меня красавица, Настенька – сказала Матрёна дочери, поправляя ей свадебное платье, сшитое её собственными руками. – Первенькую, замуж то выдаю – приложила она платочек к своим глазам. – Знашь как боязно то?
- Да не расстраивайся, мамонька, всё хорошо будет – обняла Мотю Настя – Вона девчонки у тебя, деда, батя. Не одна ж остаёшься, да и я рядом буду.
- А я тоже скоро уеду – сообщила новость Дуняша, отложив в сторону очередную прочитанную книжицу – учиться в город ,и тятя уже знает.
- В какой город? – отшатнулась Матрёна.
- Мамонька, в Уфу, ну не переживай ты так.
Мотя вытаращила на Дуню глаза.
- Дуняш, да ты с ума сошла чё ль? Кака Уфа то? Да и кому ты там нужна? Пропадёшь ведь! Девка, одна в чужом городе!?
- Мамань, я ж учиться еду, а там много таких, как я. Да и не чужой мне это город то, мама Тася ж оттудова. Да и отец Иван с устройством помочь обещал.
То что девчонки когда ни будь вырастут, Матрёна знала конечно, но чтобы вот так в раз покинуть её вздумают, к этому она готова не была. От такого потрясения ноги её больше не держали и она села на лавку.
- Ну что сидим? – в дом зашёл Константин – Собирайтеся, едим в церкву, нас уж там заждались…- улыбнулся он жене.
Они стояли перед алтарём рядышком, как и много лет назад. Она почувствовала его взгляд на себе и повернулась.
- Как ты, Мотюшка? – спросил он её молча, одними глазами.
- Хорошо. Мне всегда с тобой хорошо, когда ты рядом, милый. – ответила ему она так же молча.
- Я люблю тебя, ягодка моя.
- И я тебя, Костюшка, тоже, очень…
- А теперь жених может поцеловать свою невесту! – провозгласил басом батюшка.
И Проком принародно поцеловал смущённую Настасью.

***
Солнце, как блин повисло высоко в небе, и ласкало своими лучами её рыжие волосы и личико.
Маруся сидела на телеге, лизала леденец и болтала ногами. Сегодня они с дедом были на рынке, а теперь он пошёл в лавку и велел дожидаться его здесь. Люди сновали взад и вперёд по привокзальной площади, она разглядывала их, и ей не было скучно. Нищие просили у прихожан, выходящих из церкви, милостыню, парень смазливый увязался за чьей-то женой, мужики торговые крутились всюду, солдатики бравые чеканили шаг, женщины нарядные бежали домой с покупками…
Маша подняла глаза на большой выцветший красный транспарант, растянутый напротив храма, меж двух покосившихся столбов, и прочитала: «Вся власть Советам!». Впрочем, кто такие советы, и почему им вся власть, она не знала.
Вдруг её внимание привлекла потасовка. Кучка оборванных беспризорников избивала прилично одетого мальчишку. Взрослые, не обращая на это никакого внимания, равнодушно проходили мимо.
- Как жишь так? – возмутилась Маруся.
Она спрыгнула с телеги и кинулась к дерущимся.
- Эй, вы, пятеро на одного?! – крикнула, подбегая к мальчишкам – А ну пусти его! - вцепилась она в длинные космы первого хулигана. Тот завизжал и отпрыгнул в сторону. Маша ухватила тем же манером другого и стала пинать ещё двоих драчунов. Такой наглости, от какой-то девчонки никто не ожидал. Мальчишки оставили несчастного. Он, не в силах подняться, лежал на земле, в пыли, скорчившись.
- Ты кто такая?! – дерзко спросил её один из оборванцев.
- Я кто такая? – переспросила его Маруся - А вы кто такие апосля того как впятером одного излупили?! Нелюди, вот кто! – выкрикнула она.
- Да ты знашь кого защищаешь? – не унимался тот же самый хулиган.
- Ну и кого?! – бесстрашно спросила Маша.
- Барчука, вот кого!
Девочка посмотрела на избитого.
- А я вижу в нём человека. И бог - показала она на церковь - тожно это видит! Эх вы, как вам не совестно – стала стыдить своих сверстников Маруся – А если бы вас так?
- А чего он выпендривается – начали оправдываться беспризорники. – Он сам первый…
- Идите уже – сказала она им.
И те, недовольные, побрели в сторону станции.
- Ну, давай, вставай – протянула Маша руку лежащему на земле мальчишке.
Он с трудом поднялся. Она отряхнула его.
- Тебя как звать?
- Илья – ответил мальчик, вытирая кровь у себя под носом.
Маруся сняла с себя платок и стала осторожно прикладывать его к ссадинам и ранам потерпевшего.
- Спасибо – сказал тот, смущаясь.
- Ну что же ты, Ильюша, не удрал то от них? Тикать тебе надо было. Видишь их пятеро.
- Убегать – это позорно…
- Ну, уж не скажи. Иногда драпать это даже очень полезно - возразила со знанием дела она.
Тут из лавки вышел Тимофей, увидев, что внучки нет на месте, стал её искать глазами.
- Ну всё мне пора – сказала Маша.
- А как твоё имя? – спросил мальчик.
- Маруся я Казаковцева. А твоя фамилия как?
- Мартынов.
- Ну, вот и познакомились, Ильюха Мартынов – улыбнулась девочка, убегая, - Свидимся ещё! – крикнула она ему уже издалека…

***
Бабы возвращались на подводах с жатвы, уставшие, но довольные. Мерный скрип колёс, да нечастое цоканье лошадиных копыт по сухой укатанной дороге не мешал каждой из них размышлять о своём. Первой заговорила Просковья Ильина.
- А хлебушек то нонча удался на славу! – молвила она.
- Дай то бог. – вторили ей соседки по телеге.
- Можа в этом годе хоть наедимся от пуза, – вздохнула Степанида Ерофеева – а то уж робяты мои иссохлися все.
- Да и не говори, Степанидушка. – согласно закивали женщины, связанные все одними горем.
На передней телеге затянула печальную песню одна из работниц. Её подхватила вторая и третья, и четвёртая… Бабий хор пел ладно, громко, как будто и не трудились они сегодня от зори до зори.
- А что, Мотюшка, можа и нам спеть? – предложила Просковия.
- Чёй-то язык не ворочается – ответила та.
Вдруг вдали показался женский силуэт. Девка шла по дороге не ровно, покачиваясь, периодически останавливаясь, будто хмельная или того хуже битая.
- Ой, глядите, ктой тама? – спросила спутниц Лукерья Осипова.
- Где?
- Да вона, впереди идёт.
Бабы закрутили головами.
- Дык энто Варюха Миронова. – сказала Анфиса Зыкова, узнав путницу, – Совсем они с матерью глаз на люди не кажут. Как Трифон пропал, так от миру и закрылися.
Женщины подъехали к несчастной ближе. Варвара топала босиком по обочине, улыбалась и сама с собой разговаривала.
- Здравствуй, Варюшка.- поздоровалась с ней Лукерья.
- Здравствуй – продолжала свой путь Варя, не обращая внимания на баб.
- Далёко ли ходила?
- На Лобовку, - ответила та – к бабуле.
- А что бабуля то жива у тебя ишо?
- Жива.
- А что у бабули то делала?
- Васю искала…
Женщины все округлили глаза.
- Ой! Ой! Сил моих нету боле!!! – схватилась за сердце Матрёна и зарыдала в голос – Васенька, миленький, сыночек мой родненький! – запричитала она.
И страшнее плача матери, потерявшей своё дитя, не было ничего. Бабы враз пригорюнились.
- Да, божечки, что же я наделала! – спохватившись, подбежала Лукерья к Моте, и обняла её – Прости меня, Мотюшка, за христа ради дуру полоумную! Не знала ж я, что по сю пору она его ищет….
Мотя понемногу стала успокаиваться.
- Да ладно уж, что уж тама - заговорила Матрёна, утирая платком слёзы и всхлипывая – Что теперя то поделаешь? Уж десять лет прошло…

***
День был на исходе…
Деревня вся утопая в золоте принимала последние красные блики заката. В небе громко оповестив о предстоящей разлуке проплыла журавлиная стая, держа направление на юг. Скрылся за холмами и промчавшийся мимо гружёный лесом состав, отстучав последний ритм своими колёсами. На поля покрывалом ложился туман….
День был на исходе, хороший, тёплый осенний день. Матрёна, посмотрев, нет ли рядом кого из детей, подошла поцеловать мужа.
- Вот и именины твои кончилися. А мы дажно и не праздновали.
- А что праздновать то, Мотюшка, чать не кругла дата – сказал ей Костя, обнимая её всё ещё стройную фигурку. – Вот в следущем годе пол века стукнет мне, – вздохнул он – тогды и отпразднываем.
- Ты для меня завсегда молодой будешь. – сказала она ему- Помнишь как приходил ко мне в лавку такой весь светленький, чистый как ангелочек, а глаза голубущие , что вода в озере. А я перед тобой и так и эндак выдрыгивалася, - стала изображать себя в детстве Мотя – знала коза, что нравлюся. Ой, дурёха натуральна! – засмеялась она.
Смеялся, глядя на любимую и Костя.
- Люблю тебя, Мотюшка, родная - сказал он ей - и счастлив я с тобою до селе…
- Хозяева!!! – услышали они голос Савелия у ворот, и, обернувшись, засмеялись.
- Ну, вот и гостюшки. Пойду на стол соберу – чмокнула Матрёна убегая мужа.
За Савелием пожаловал Николай, за Николаем на деревянной ноге приковылял Михаил, за Михаилом пришли братья двоюродные Антон с Борисом.
- Ну, вы уж тута потише, ребятушки, а то девчонки спят – попросила Мотя мужиков и ушла.
- Хорошая она у тебя – завидуя Косте молвил Савелий – А у меня Степанида как варежку свою раззявит, хыть ведро на голову ёй надевай.
Мужчины засмеялись.
- Ну, что давай за тебя - поднял свой стакан Михаил.
И все выпили.
- Я вот что мыслю, Константин - сказал Николай закусывая малосольным огурцом – Урожай мы собрали, меж людей поделили, а что осталося куды?
- Продадим, заплатим налоги, - ответил Костя – в банк взносы внесём за трактор и сеялку, а там, думаю, в строительство вкладываться будем.
- В како строительство? – удивился Савелий.
- Ну, коровник мы с вами пока не осилим, а вот птичник, вполне.
- Ежели так-то бы дааа – помыслив, согласились все.
Выпили ещё.
- А вы не слыхали, банда в наших краях объявилася, – сказал Антон – в Авдеевке пастуха убили, скотину порезали, да дома кой какие пожгли.
- Да, нууу! – снова удивился Савелий.
- Вот тебе и да ну. Аккуратнее нам быть надо бы, да людям о том сообщить.
- Само собой – сказал Михаил, потом прищурившись добавил – Чует моё сердце это Миронов балует, ведь пропал куды то же, не в заграницу ж матанул. Вот только странно, почему он нас пока не трогает?
- Точно – вспомнил вдруг Борис. – Видал тут Тарас Зыков пришлый какой то возле мироновского дому крутился всё на Трифона похожий. Да выпивший Тарас то был, подумал померещилося ему.
И мужчины замолчав, задумались.

***
Наглый петух хамским своим поведением вынудил Серафиму возмутиться и пуститься за ним в след. Гонка продолжалась битый час, и не выдержавшая этого Маруся присела на крыльцо рядом с дедом. Тимофей увлечённо чинил прялку, а она присматривала за сестрой, которая бегала по двору, за курями, не останавливаясь.
- Ну что за коза така? Сладу с ей нет! На месте разу не посидит! – заворчала девочка по - взрослому на младшенькую.
Потом чтобы хоть как то успокоиться, она перевела взгляд на небо, где по голубой бездонной глади плыли белые, пушистые, причудливые облака. Маруся стала их рассматривать, думая уже о своём.
Она вспомнила мальчика, которого недавно выручила и то, как об этом рассказала маме.
- Как ты сказываешь его звать? – переспросила отчего-то побледневшая Матрёна.
- Ильюша Мартынов – повторила Маруся.
Мотя, бросив возиться со стряпнёй, уселась на лавку.
- Мы должны отыскать его, Марусюшка, – произнесла она решительно – и чем сможем помочь.
Девочка удивилась.
- Мамонька, а ты чего знаешь его?
- Родителей – ответила Матрёна. – Померли они давно. Сирота твой Ильюха.
И на следующий день Мотя с дочерью отправились на поиски сорванца. Спрашивали о нём на станции, в церкви и в лавках разных, и всё же нащли.
Жил мальчик вместе с сестрой старшей у двоюродной тётки, по матери. Совсем она была уже старая и от дворянского лоска в ней ничего не осталось.
- Мне бы только детей поднять – сетовала старушка. – Умру, на кого они останутся?
- Может, я их к себе сейчас заберу? – предложила Матрёна – У нас как, никак деревня. И молоко и мяско своё…
Женщина отрицательно покачала головой.
- Ну что вы, пока я жива племянников не отдам. А вы если желаете к нам в гости приезжайте.
- Обязательно приедем! – выскочила вперёд Маруся, глянув на Илью.
Девочка ещё раз посмотрела в небо.
- Красотаааа! – сказала она с придыханием и, повернувшись к деду, спросила - Дедунь, скажи, а любовь с первого раза бывает? Вот так чтоб увидал человека и влюбился в него навек?
Тимофей от неожиданности выронил инструмент из рук и поднял глаза на внучку.
- Марусюшка, разве ж со стариком об энтом говорят? Да и рано тебе ишо…
- Ну, уж не скажи - деловито поправила его Маша. - Вон Настёне только восемнадцать, а она ужо в бабах ходит, а мне тринадцать уж скоро стукнет!
Тимофей улыбнулся, чувствуя, что не отвертеться ему от этого разговора.
- Бывает, Марусюшка, бывает - взялся он снова за свой инструмент. – У твоих отца с матерью так было, да и у меня тожно…
- У тебя? – вытаращила глаза на деда Маруся.
- И у меня, а что ж ты думашь, я завсегда такой старой был чё ль?
- Дедуничка, миленький расскажь, очень тебя умоляю… - стала упрашивать его девочка.
- Да что рассказывать та? Молодой я был, горячий. В конюхах у одного заводчика служил. Работал спокойно, ладно, пока не появилась в доме у хозяина то горничная новая. Дарьей девушку величали. Отец её барину нашему продал за долги, стало быть. А я как увидал красу такую, сердце моё и ёкнуло и голову я потерял навек. Да вот беда не один я так полюбил то её, заводчик наш тожно виды на Дашутку иметь стал, хоть и женатый собака. Не было меня тогда дома то, только когда возвернулси я, то уж Дашу боле и не застал.
- А куды ж она подевалась то? – спросила Маруся.
- Руки на себя наложила. Барин то её снасильничал, да избил шибко, вот она с позору себя и порешила.
- Вот нелюдь! – возмутилась Маша – Убила бы гада!
- Так я его и убил.
Маруся потеряла дар речи, а когда снова смогла говорить, шёпотом спросила:
- Как, деда, ты его?
- Да, Марусюшка, есть на мне грех такой, всю жисть с энтим живу. Никому никогды не рассказывал, вот тебе первой. Видать уж времечко пришло… - вздохнул Тимофей, посмотрев на внучку – Не смог я стерпеть, чтоб ирод энтот по земле ходил, а Дашутка моя в могиле сырой лежала. В общем, убёг я тогды на край света, скиталси долго, а когды воротился бабулю твою встрентил. Так то…
- Вот энто да! – промолвила потрясённая Маруся – Вот энто да!
Она встала, и, забыв о сестре, продолжающей бегать кругами, неспешно пошла со двора на улицу, переваривая в своей маленькой головке признание деда, такого смелого и такого несчастного…
Оставшись наедине с собой, Тимофей длинным рукавом рубахи вытер вдруг увлажнившиеся старческие глаза и, тяжело вздохнув, продолжил чинить Матрёнину прялку.

***
Последний год дела в артели шли не плохо. Не сказать, чтобы люди стали жить намного лучше, но не хуже то уж точно. Отступил голод. Пришла уверенность в завтрашнем дне.
Костя оказался дельным хозяйственником, и селяне за ним тянулись.
Вот и сейчас он снова думал о предстоящих работах, но драка у строящегося на краю деревни птичника и дым прервали его размышления.
- Что за сыр бор? – удивился Константин.
Сегодня он с братом Борисом ремонтировал технику после уборочной, а остальные артелевцы достраивали курятник.
- Не знаю, но что-то навродь там случилося, - сказал Борис – поехали быстрея.
Они прыгнули на телегу и поспешили к месту баталии. Подъехав ближе, Костя увидел как бабы лупят Афоньку, а мужики нервно курят в сторонке.
- Что здеся происходит?! – громко, чтобы перекричать баб, сказал он и похромал к дерущимся.
- Константин, ты глянь на энтого ирода! – выдала ему разъярённая Анфиса Зыкова – Он жишь нам чуть курятник не спалил!
- Напился сволота, - перебила её Глафира Карпова - в бидончике вона у него припрятано было, - показала она на валяющуюся тару - пролил чё осталося, да окурок бросил, а здеся солома!
- Мы сразу-то не разглядели, - стала быстро говорить Лукерья – да ладно мужики с крыши увидали, поспрыгивали!
- Вона посмотри чё!– показала на обожжённый угол курятника Степанида – Он ведь здеся всё нам мог спалить!
Костя медленно перевёл взгляд с опалённого птичника на Афоньку. Тот весело улыбался, поддерживаемый бабами, материл их последними словами и горланил на всю деревню песни. Увидев Костю, глаза его увлажнились.
- Кос… Кос… - зазаикался он – Костатин Тимофеч, – сказал Афонька, вздохнув – люба ты моя! Я ить тебе вот такусеньким ишо помню. – по щеке пьяного Афоньки покатилась слеза – Дай я тебе поцалу – икнул он - ю…
- Отпустите его, бабы – сказал Костя.
Они выпустили пьяницу, и он сразу рухнул.
- Слухай сюды, Афанасий. – строго сказал Константин - Объяснять тебе что то сейчас резону нет, да и не поймёшь ты ничё, посколку душу свою ты давно уж на горькую променял - он помолчал – А потому из артели мы тебя выгоняем. Живи, как знашь. Савелий! – крикнул он друга – Отвези его отсель.
Константин отвернулся и с тяжёлым сердцем побрёл восвояси.

***
Уже пол года прошло с тех пор как Дуня уехала из дома. Матрёна переживала очень за дочь, ведь и писем та тоже практически не писала. И Мотя во что бы то ни стала решила повидать Дуняшу в городе. Прокопчённый паровоз подвёз её к вокзалу. Народу на перроне была тьма тьмущая. « Сыщимся ли?» - занервничала Мотя, собирая свои котомки и корзинки. Она осторожно спустилась по ступеням вагона, но её никто не встретил. Матрёна отошла в сторонку и, сложив свои пожитки прямо на землю, стала терпеливо ждать, высматривая дочь глазами.
- Мама! – окликнула её незнакомая девушка.
Мотя вгляделась получше.
- Матушки, Дуня! – кинулась она к дочери, обняла её и стала целовать – А где ж коса твоя? Я без неё тебя и не признала!
Дуня отстранилась.
- Сейчас это не модно! – сказала она холодно – Да и забыла я о ней уже давно.
Дуняшу и вправду было не узнать. Из нежной барышни она превратилась в девушку – мальчика. Короткая стрижка, красный платок на голове, кожаная куртка, юбка прямая чуть ниже колена.
- Не возражаешь? – спросила она мать, показывая на портсигар.
- А чё энто? – переспросила Матрёна, с любопытством взирая на блестящую серую коробочку.
- Папиросы, мамань, папиросы.
- Ой, доча, да развеж девушки то курют? – испуганно посмотрела Мотя на дочь.
- Девушки нет, - засмеялась Дуня, доставая спички – а комсомольские лидеры да.
Она прикурила и выдохнула тонкую струйку дыма. Потрясённая этим зрелищем Матрёна запричитала:
- Говорила я отцу твому, испортит тебя энтот город проклятущий! Поехали ,Дунюшка, домой а? Косу тебе нову отростим, замуж за Севку Осипова отдадим. Он ведь как тебя уговаривал? И ждёт ведь досель…
- Брось, мам, это своё мещанство. – осекла её Дуня – В стране такие дела творятся, а ты замуж. Слушать противно! – отвернулась она.
Мотя сразу примолкла.
- Ну, всё пойдём - сказала Дуня. - Я там с извозчиком договорилась, он ждёт нас.
Она взяла Матрёнины корзины и твёрдым шагом пошла вперёд. Мотя посеменила следом.
Они ехали по улицам Уфы и Матрёна, открыв рот, рассматривала город.
- Ой, какие здания то большущие и машины! – удивлялась она – А я ведь здеся один только разик была, ещё девчонкой, с тятей.
Извозчик остановился возле одноэтажного деревянного, но довольно большого дома. Евдокия повела мать внутрь. Там их встретила пожилая интеллигентного вида женщина.
- Екатерина Платоновна, – обратилась дочь к хозяйке жилища - познакомьтесь это моя мама.
- Здравствуйте, очень приятно – улыбнулась женщина, протягивая Моте руку. – Проходите пожалуйста. Дунечкина комната там – показала она в конец коридора.
Матрёна робко прошла внутрь. Здесь царила гармония и покой. Мотино сердце стало понемногу успокаиваться.
- Сейчас чай пить будем! – крикнула Дуня из своей комнаты – Екатерина Платоновна, как у нас там с примусом?
- Уже развожу, Дунечка! – откликнулась квартирная хозяйка.
Вдруг в дверях затрепыхался колокольчик.
- Я открою! – побежала в прихожую Дуняша.
На пороге стояли молодые люди, тоже все в потёртых кожанках.
- Евдокия, ты с ума сошла?! Собрание уже началось! – возмущённо стал говорить один из них.
- Ой! - растерялась девушка – Я ж забыла совсем! – спохватилась она – Сейчас, я только документы из комнаты возьму!
Дуня снова пробежала мимо матери в свою комнату, потом обратно к выходу.
- Прости, мам! – крикнула она, собираясь, - Буду поздно. Пейте чай без меня. Увидимся!
Мотя, растерянная осталась стоять в коридоре.
- Вот такая она вся - вышла к Матрёне Екатерина Платоновна.
Хозяйка взяла гостью под руку и провела в зал с большим диваном, плетёнными креслами и фортепьяно.
- Мы будем пить чай без Дуни и разговаривать – стала успокаивать расстроенную Мотю женщина. – Присаживайтесь пожалуйста – предложила она Мотрёне место на диване.
Та покорно села.
- Вы знаете, а я ведь с отцом Дуниным ещё с прошлого века знакома. – сказала Моте Екатерина Платоновна – Да, да не удивляйтесь. Я дочь инженера, который на том же заводе служил, что и Иван – она, задумавшись, посмотрела куда-то вдаль. – Они часто здесь собирались у нас, в этом доме, говорили о политике, читали какую-то литературу, спорили…. А я с тех пор потеряла голову… - как то грустно улыбнулась женщина - Но Ивану всё это было не важно. Революция – вот единственная и благородная цель!
Она умолкла, а потом вдруг опомнившись:
- Вы, наверное, голодны?! – спросила она Мотю.
Тут уж подскочила сама Матрёна.
- Ой, что ж я сижу то?!- кинулась она к своим котомкам и корзинкам, которые остались стоять в прихожей. Схватив всё в обе руки , Мотя вернулась обратно.
- Вот – сказала она. – Гостинцы. Для вас и для Дунюшки…
И женщины понимающе улыбнулись друг другу.

***
Редкая листва, сорванная ветром с деревьев, перемешиваясь в полёте со снежными хлопьями, ложилась на уже голую чёрную землю. Вороньё на просеке, громко каркая друг на друга, ковыряло подмёрзший перегной, изыскивая лакомство для себя. Лысые ветви берёз там и тут, как матери детей, качали опустевшие птичьи гнёзда. Всюду пахло сыростью, прелой древесиной и чернозёмом. Воздух уже совсем остыл, и природа готовилась встретить белую царицу.
- Пойми, Константин, теперешний руководитель обязан быть партийным! Какой ты можешь подать пример своим односельчанам, если сам же отвергаешь партию, которая так много делает для всех трудящихся - пытался переубедить Костю Иван.
Они осматривали поля с озимыми, а теперь на подводе возвращались домой.
- Знаешь что, братуха, коль не подхожу я вам без корочков, так убирайте меня к едрене фене! – психанул Костя – Ну какой я тебе большевик?! Ну, ты глянь на меня. Речи заумные говорить не умею, агитацию проводить тожно! Людей организовать на работу и то не всегда получается…
- Не умею! Не могу! – передразнил его брат – однако ж пошли за тобой люди то, поверили…
- А поверили, потому что им уж всё равно помирать было как поодиночке или сообща…
- Ты мне эту вражескую демагогию брось! – приказал Константину Иван – Люди пошли за тобой потому как светлое будущее в коллективном труде узрели и пользу! – он помолчал – Ладно, шут с тобой, ходи беспартийным – махнул он рукой на брата. - Но учти, коммуниста я вам сюда всё равно направлю.
- Направляй хоть чёрта лысого, лишь бы только работать не мешал… - отвернулся Костя от брата.

***
Настасья топала по деревне, направляясь в сторону родительского дома. Растрёпанные волосы её выбились из-под платка, и шубейка была нараспашку. Широко размахивая свободной рукой, в другой она тащила какой-то узел.
- Никак от Прокопа ушла? – судачили любопытные соседи.
Боком протиснувшись с ношей в открытую дверь, она вошла в избу.
- Всё нажилася!- кинула дочь на пол свои вещи, огорошив с порога мать, – Домой возвертаюся!
- Как домой? - села на лавку растерянная Мотя – А Прокоп как жишь?
- А что Прокоп, без меня проживёт.
- Да объясни ты толком то, что случилося меж вами? – взмолилась Матрёна – Можа ударил он тебя?!
-Да нет, мамань, если б ударил, я б стерпела, дажно и больше его полюбила бы. Только вот нету в нём огня мужицкого то, понимаешь? – сдёрнула с головы платок Настёна.
- Аааа… - дошло, наконец, до Моти – значить вожжами тебя стягать надоть, чтоб ты любить мужика то шибче стала или можа фонарь под глаз тебя боле устроит?
Настя удивлённо уставилась на мать.
- Ну, что ты, мамань, так-то уж? – не ожидая такой реакции матери, сказала она.
- А что, глянь, бабы то наши разукрашенные все ходют. Красота!- продолжала глумиться Матрёна - У одной один глаз светится, у другой второй! Любо дорого поглядеть! С такой и ночью пройтись не страшно, в потёмках уж точно не заблудишься.
Настасья смотрела на мать не моргая.
- Ты, доча, оставайся дома, конечно, пока Прокоп себе другую жену сыщит. Вон у нас девок сколь незамужних по селу шастает, да вдов, которые после войн без мужиков то осталися. Новая супружница его в ласках по ночам купаться станет, а ты чучело моё огородное вся синяя по деревне бегать будешь!
В глазах Насти застыл ужас. Она, всё быстрее стала пятиться назад, и, наконец, схватив свой узел, опрометью кинулась к себе в новый дом, чуть не сбив по дороге деда.
- А что Настёна то приходила? – спросил, переступив порог, Тимофей.
- Да соль у ней кончилася. – улыбаясь, посмотрела в окно Мотя.

***
Через месяц, как и обещал Иван, появился в деревне у них первый партиец – тщедушный, прыщавый паренёк по имени Андрей Зябликов.
- Уж больно тощой! – сокрушались бабы – Зяблик, он и есть зяблик…
По случаю появления партийного лидера, решено было провести меж людей политсобрание. Народ потянулся в избу Казаковцевых. Шли со своими табуретками, а бабы с полными карманами семечек.
Рассказав об обстановке в буржуазном мире и о достижениях в стране победившего социализма, докладчик перешёл к планам партии и правительства на ближайшую перспективу. Мужики стали откровенно зевать, бабы обсуждать свои насущные проблемы. В общем, атмосфера сложилась ещё та….
- Ты нам, мил человек, луче о себе расскаж.- проснулась тут Анфиса Зыкова- Хто, откудова, есть ли родители? – учинила она беспардонный допрос оратору.
Парень не ожидавший, что его речь так нахально прервут, растерялся и залился весь краской.
- А что рассказывать? – вытянул он из себя – Сам я из губернской столицы. Родители мои учителя, воевал…
- А как насчёт жинки?! - выкрикнула дочь Лизаветы Емельяновой Люська, рыжая, пухлая девица на выданье – Имеетси?!
- Нет. – совсем поник головой партиец – Не женатый я ещё.
- Ну ничо, энто дело поправимое! – сказала Степанида Ерофеева – Было бы желание, как говорится. А уж у наших-то девок,- глянула она на Люську - желаниев хыть отбавляй!
И под общий хохот, смущённая Люська выскочила из избы.
- Товарищи, мы не по этому поводу здесь собрались! – стал успокаивать людей партийный работник.
- Ты прости нас, мил человек, - не выдержав, поднялся со своего места Михаил Осипов, беря в руки принесённый им табурет, – да только вставать нам завтря с петухами. Скотине то нашенской беспартийной на политику то чихать…
И весь народ дружно, посмеиваясь, последовал за Михаилом.
Растерянный докладчик остался стоять у стола, с разложенными на нём бумагами.
- Как же так? – вопрошающе посмотрел он на Константина.
- Не расстраивайся, Андрей Андреич, - пытался успокоить его Костя - Тёмный народ то у нас, малограмотный. Но в цельном люди все хорошие. Присматриваются они пока к тебе только. Подожди и ты для них своим станешь.
Тут в избу снова вбежала Люська. Подойдя к столу, она положила на него какой - то свёрток.
- Это вам – сказала она, глянув мельком на Андрюшу, и вновь покраснев, убежала.
Костя развернул свёрток. Там были ещё горячие пирожки.
- Ну вот, - сказал он – тебя уже и угощают как свово. Бери, ешь.
Андрюша откусил пирожок с капустой, шмыгнул носом и заулыбался.

***
Сегодня был банный день. Накупав и выпроводив девчонок, Мотя помылась сама и стала одеваться в предбаннике. В дверь вошёл Константин, и закрывшись на щеколду, повернулся к жене. По его взгляду она всё поняла.
- Костюшка, ну не здеся же.
- А где ж как не здеся? – улыбаясь, подошёл он к любимой, обнял крепко и стал целовать…
- Чтой то долгонько вы сёдня парилися?! – хитро посмотрел Тимофей на смущённых невестку и сына. – Ну да ладно, можа на энтот раз хыть внучка мне родите. – сказал весело он, и взяв в подмышку берёзовый веник и таз, отправился в баню.
Напившись чаю семьёй, Мотя принялась мыть посуду, а Костя стал играть с дочерьми.
- Тять, вот скажи, зачем людям учение? – спросила Маруся отца, в то время кок он качал на коленях радостную Серафиму – Разве нельзя без энтого то прожить?
- Ну как же нельзя, можно и без энтого, только стыдно теперь неучем то ходить. Все кругом грамотные, а ты нет. Ни читать, ни писать не умеешь. Да и что за общество без учителей, врачей, инженеров. Тёмным общество то станет.
Маруся немного подумала.
- Вот и я говорю подружке Зойке: «Кто ты будешь без образования? Тёмная баба ты будешь и всё тут!». А вдвоём-то оно как хорошо учиться было бы и веселее. Вместе уроки делать, в школу бегать вместе…. А она мне в ответ: «Зачем мне энта учёба сдалася? У нас в семье отродясь грамотеев не было!»
Костя улыбнулся.
- Давай я сам с твоей подругой потолкую.
- Потолкуй, тять, а то так и помрёт моя Зойка дура дурой.
Теперь уж засмеялась сама Матрёна, слышавшая всю беседу отца с дочерью.
Скоро, завершив свои дела, она глянула в тёмные окна и запереживала.
- Кость, чёй-то тяти долго нету. Сходи, проверь его там.
Константин, оставив дочерей играть вдвоём, надел телогрейку, вышел из избы и тоже пропал…
- Спать, девчонки! – скомандовала встревоженная Мотя, набрасывая на плечи пуховую шаль.
Она бежала в дальний угол огорода, предчувствуя беду. Ноги сами привели её к старенькой бане. Стучало в висках и щемило в груди. Матрёна осторожно, открыла дверь и обомлела. На скамье в предбаннике лежал Тимофей, помытый, одетый, румяный, а рядом с ним сидел Костя и плакал.
Земля ушла у неё из-под ног, Мотя опустилась на приступок и в голос зарыдала.

***
Прошло три месяца, как простилась деревня со своим односельчанином Тимофеем. Похоронили его под высокой берёзой рядом с женой, сыном Павлом и невесткой Таисею. А жизнь продолжала идти своим чередом.
- Мамань, побежали скорея, щас там бабу соломенную жечти будут! – заскочила в дом, раскрасневшаяся от мороза Маруся – Тятя тебя зовёт!
Ужо иду, доча. – сказала ей Мотя, одевая валенки.
Сегодня деревня провожала зиму. Весь честной народ высыпал на улицы. Там и тут шли мужики да бабы с гармонистами во главе. Песни лились по всей округе. Матрёна поискала глазами Костю. Где же он?
- Мамань, мы на горке! – крикнула ей Маруся, размахивая руками.
- Ой, божечки, и он туды ж! – вскрикнула Мотя, наблюдая за тем, как её Костя смеясь слетает с ребятнёй на салазках со снежной горы – Вот ошалелый! – улыбнулась она.
- Матрён, айда с нами! – позвали её подруги.
И она поспешила к ним.
- Иван всё ругает нас, что старорусские праздники забыть всё не могем, мол советские надоть праздновать! – пожаловалась Мотя бабам.
- А мы всякие праздники любим! – бойко сказала Просковья Ильина смеясь – Много ль у человеку радостев то в жизни?
- И то верно – согласились бабы.
- Глядите ка, - показала Степанида в сторону поскотины – Афонька чешет. Никак трезвый?
- Точно, трезвёхонький, как огурец! – сказала Лукерья, смеясь – Видать русскими праздниками брезгует!
Бабы стали хохотать.
Афанасий деловито направился в их сторону. Подойдя ближе, он обратился к Моте.
- Матрёна, можно с тобой потолковать?
- А чё ж нельзя то? – отошла она с ним в сторонку.
Бабы остались судачить, поглядывая на вновь преображённого.
- Моть, ты б энто – замялся он – переговорила б с Костантином, чтоба в артель меня обратнова приняли. Пол года уж не пью. Всё кончил! Не могу я без народу то - жалостливо посмотрел он на Матрёну.
- Я конечно поговорю, - сказала Мотя – да ведь энто не Косте решать, а людям, которых ты до белого коленья с пьянкой своею довёл.
- Клянусь, Мотюшка, больша ни ни…
- Ну ладно уж, иди давай, думаю сжалятся над тобою люди то, дадут тебе последнюю возможность.
Радостный Афанасий, в припрыжку, побежал домой.
- Баньку истопил, пойду попарю косточки! – сообщил он бабам убегая.
- Ступай, ступай, попарься… – проводили его бабы не ласково.
- Чё приходил то? – спросила Мотю Степанида.
- В артель просится обратно. Говорит, что с пьянкой завязал.
- Такой завяже, ага! – возмутилась Просковья.
- Да ладно вам, бабы, - сказала Мотя – повинну голову меч то не сечёт.
И они направились в сторону, где вовсю уже полыхала соломенная баба.

***
Молоко в ведре было ещё тёплое и от раннего мартовского морозца всё исходило паром. Матрёна несла его в дом, только - что подоив корову, чтобы налить первые сливки девочкам. Мотя уже было поднялась на крыльцо, как вдруг в ворота постучали.
- Кто тама?! – удивилась она раннему гостю.
- Матрён, это я, Антонина!
- Батюшки, Тонька! – кинулась Мотя открывать дверь.
Женщины, смеясь, расцеловались.
- Жалко Костя уже уехал. Вота бы он обрадовался. Заходи давай в избу. стала подталкивать Матрёна сношенницу.
Маруся уже проснулась, умылась и плела себе косы, а Серафима ещё спала.
- Посмотри, кого я привела! – сказала Мотя дочери - Гостья городская к нам пожаловала! Помнишь тётю Тоню то?
- Помню – заулыбалась Маруся. – Здравствуйте – поздоровалась девочка с родственницей.
Тонька разделась, прошла по избе и села на лавку.
Матрёна кинулась собирать на стол.
- Щас поешь, чайку попьёшь и рассказывай.
Антонина стала осматривать всё вокруг.
- Дааа, давненько я тута не была! – сказала она с болью в голосе.
- Почитай уж сколь годов глаз не казала! – упрекнула гостью Матрёна – Совсем поди забыла уж родимые места?
- А я ведь замуж выхожу, Мотюшка – сообщила вдруг неожиданно новость Тонька – Вот дом продавать приехала.
Мотя перестала суетиться, вышла из кухонки и села за стол напротив Антонины.
- Замуж?! – вытерла она о полотенце руки – Ну вот и молодец. Вот и слава Богу. – обрадовалась Матрёна за сношенницу – А жених то хто?
- Ой, да какой там жених? – засмущалась Тонька, потом опомнившись, сказала – Нет, человек он конечно хороший. Вдовец, видный такой, обходительный, воевал – горел влюблённый Тонькин глаз. – Инженером у нас на заводе трудится – затем помолчав добавила. – Любит меня очень. А главное то знаешь чего, Мотюшка, - посмотрела она на Мотю – как Егорша руки на меня не подымат.
- Так ведь и должно быть, Тонюшка.- искренне говорила ей Матрёна – Так и должно быть…
- А тут недавно дажно в кинематограф меня водил, мороженым угощал - стала хвастать Антонина, а потом вдруг что-то вспомнив, всплеснула руками - Ой, я жишь Дуняшку с кавалером тама видела!
- Да ну, нашу Дуню?
- Нашу. Нашу. А чью ж ещё-то? Идёт такая вся важная с цветочками. Причёска по всей моде. Я её сразу дажно и не признала. А рядышком с ней военный охвицер в будёновке и шинели, под локоток яё придерживат. Не пара, а заглядение!
Матрёна была счастлива. Не уж то и для Дунички жених сыскался? Хоть бы у неё всё тама сладилось…
- А Любочка то как? – спросила за племянницу Матрёна, улыбаясь.
- Ой и не спрашивай, Мотюшка. – погрустнела вдруг Тонька, вспомнив о своей дочери – В артистки собралася, представляешь? В Москву ехать надумала в каку то там студию поступать. Всеми днями поёт, да пляшет…
- Любаша ведь и нам здеся представления устраивала – сообщила Мотя. - Ты уж её сильно то не ругай. А вдруг и вправду артистка из ней получится. А что? Работа не пыльная. Бегай себе по сцене, да руки заламывай.
- Ой, Мотюшка, я уж не знаю как и быть то?- сказала озабоченно Антонина и замолчала.
Они ещё долго так сидели, вспоминая прошлое, обсуждая общих знакомых, смеялись и плакали, пока гостья не высмотрела в окне семейную пару, направляющуюся в сторону её дома.
- Ну, всё побежала я, Мотюшка. Покупатели, кажется, приехали.
И она стремглав скрылась за дверью. А вечером, оставив Моте свой новый адрес, и купив билетик на станции, Антонина укатила на паровозе в город

***
Костя возвращался из Иглино с очередного собрания, которое закончилось далеко за полночь. « Как же мне надоели эти бесконечные собрания, совещания, заседания – думал про себя он - И энто почитай кажную неделю, да не по разу! А мне о посевной заботиться надоть, о людях, которые на меня понадеялися! И Иван, акромя цифер в бумажках ничё не замечат…. Ладно, - стал успокаивать себя Константин – шут с нимя. Надо ж кому то на себя энтот груз принимать!- подумал он и дёрнул за поводья кобылу, которая повезла его быстрее.
- Вон уж и дом рядышком – увидел Костя вдалеке тёмный силуэт родной деревни, и мысли его понеслись совсем в другую сторону.
«Прокоп вчерась приходил, сказывал, мол, с Настёнкой у них сейчас всё ладится. Обуздал он всё ж таки непокорный Настасьин характерец. Молодец парень! – порадовался за него Костя, а потом вновь погрустнел – С Дуняшкой бы надо ещё потолковать, она меня обязательно послушает. Продвижение по комсомольской линии энто конечно не плохо, но и о личном счастье подумать надо бы – а потом он вновь улыбнулся, вспомнив свой вчерашний разговор с Марусею, которая поведала ему страшную тайну, что взамуж собралась лет эндак через пять. И жених у ней на примете имеется. А звать жениха Ильюха Мартынов. Вот оно как в жизни бывает то! – вздохнул, задумавшись, Константин.
- А ну стой! – услышал он голос в ночи и увидел, как из леса к нему направляются трое.
Костя остановился.
- Ну что, курва, не признал?
Он с трудом понял кто перед ним. Обросшие, бородатые Трифон Миронов, Прохор и ещё некто.
«Убивать пришли» - подумал Костя.
- Ну, здоров, председатель – ехидно сказал Трифон. – Чего не ожидал снова увидетьси?
- Да уж не ожидал – ответил Константин.
- Кончилась твоя власть, гнида! Молись!- наставил на него обрез староста в предвкушении мести.
Костя посмотрел вдаль, на свой дом, где в окнах ещё горел свет, а из печной трубы шёл дым. Мотя не спала, она ждала его….
«Я не могу огорчить её сейчас! - подумал про себя он – Сейчас, когда нами так много пережито и пройдено вместе, а жизнь только начинается!»
Костя взглянул на Миронова, этого ничтожного человечка, взявшегося в этот самый час и миг решать его судьбу. «Да кто он такой?!!! – ринулся на него Костя - Кто они все здесь такие?!!!»
Оскал Трифона сменился растерянностью. Не так он представлял себе эту сцену! Не так…
- А ну, дай! – выхватил у него из рук обрез Прохор и выстрелил.
Невиданная сила отбросила Константина на спину.
«Прощай, Мотюшка. Прощай, милая. Прощай, ягодка моя ненаглядная! – последнее, что смог произнести в своей душе он, пока не забылся вечным сном …

***
Она вздрогнула.
- Что энто? – заметалась по избе Мотрёна – Костя! Костенька! Родненький! – страшное предчувствие беды захлестнуло её с головой.
Она трясущимися руками, подавляя приступ надвигающегося ужаса, накинула на себя шубейку, всунула ватные ноги в валенки, и выскочив из избы, побежала в сторону, куда уже устремились встревоженные односельчане.
- Аааа!!! – услышала она истошный бабий крик в толпе, которая собралась на окраине села.
Мотя задыхаясь, подбежала ближе, и остановилась. Ноги её подкашивались и отказывались идти дальше. Люди все как то странно смотрели на неё.
- Мотюшка! – кинулась к ней на шею, рыдая, Лукерья.
Но Матрёна в этот момент ничего не чувствовала и не понимала. Она смотрела на толпу, которая скорбно стала расступаться и увидела его, лежащего на земле с распростёртыми руками. Мотя сделала несколько неуверенных шагов вперёд и опустилась на колени рядом с мужем. Он смотрел невидящим взором в бездонное, звёздное небо…
- Вот и всё – сказала она и потеряла сознание…

***
Матрёна ничего не помнила. Как отпевали и хоронили Костю, и как рыдали по нему всей деревнею. Она помнила только тепло и любовь человека, которого уже никогда не будет с нею рядом. И жизни без него себе не представляла.
Мотя зашла в сарай, взяла верёвку и неспешно стала завязывать узелок. Перекинув верёвку через балку, привязала свободный конец к ручке закрытой двери. Посмотрев, прочно ли она всё сделала, пододвинула под петлю пенёк, и села.
- Ну вот. Кажется пора – сказала она и стала не торопясь снимать с себя нательный крестик.
Но в это миг острый приступ тошноты всколыхнул её уже готовое к смерти тело.
«Что энто? – в панике подумала Мотя – Не может быть! Я не могу здеся остаться! Я не могу! Не могу! Не могу!... – зарыдала она , упав в сено – Не могу! – вырвало Мотю и она вытерев губы снова заплакала – Костюшка, родненький, как жишь я убью наше с тобой дитятко?! – всхлипывала Матрёна, утирая слёзы рубахой – Подожди меня , голубчик мой, ещё чуточку! Вот рожу и приду к тебе я…
В дверь сарая кто - то настойчиво стучал.
- Мама, мамонька! – кричали её девчонки Настя, Дуня, Маруся и Сима – Мамонька, миленька открой, христом богом просим!!!
Она, встала, отвязала верёвку от ручки и подняла крючок. Девчонки кинулись ей на шею и стали целовать её и вместе с нею плакать.
- Как жишь мне жить то, девчонки вы мои родные?! Как жишь мне жить? – говорила она им.

***
Но она продолжала жить как в забытьи ещё несколько месяцев. Жить памятью о Косте и всех тех, кого потеряла, часами проводя время на кладбище.
В день родов она позвала к себе подругу Лушу. Всю ночь Мотя мучилась в схватках, но к утру всё же родила. Лукерья, приняв ребёночка, взяла его на руки.
- Мальчик, Мотюшка, мальчик у тебя. – улыбалась она, глядя на крошечное красное тельце младенца.
Но Матрёне было всё равно. Она отвернулась к стенке.
- Ты посмотри хыть на сына то, Мотюшка.
- Забери его себе, Лукерья. – сказала Мотя холодно.
Подруга вытаращила глаза.
- Как себе? – переспросила она, не сразу поняв, что происходит – Ты энто что удумала, девонька? Хошь сына свово сиротою оставить?! Ой, грех то какой! – испуганно сидела Лукерья на постели роженницы со свёртком в руках.
Она положила ребёнка рядом с матерью.
- Опомнись, Матрёна, - стала трясти подругу за плечи Лукерья – опомнись! Да разве ж Костя бы энтого хотел? Он ведь так любил тебя, горюшко ты моё! Глянь, ведь дитя то кровь и плоть его, его продолжение….
Мотя зарыдала, закрыв лицо руками.
- Как жишь ты его сможешь бросить то, и не совестно тебе перед памятью Костиной будет то?
Матрёна продолжала плакать, не останавливаясь, и вместе с ней стал пищать и разбуженный мальчик.
- Возьми его, успокой – подала Лукерья ребёнка матери.
Та посмотрела на дитя опухшими от слёз глазами. Он был очень похож на Костю. Такие же светлые волосики и глаза, что озеро….
Мотя прижала мальчика к себе.
- Как наречёшь сыночка то? – спросила её немного успокоившаяся Лукерья.
- Митей, Митенькой назову – поцеловала Матрёна сына и вновь заплакала.

Глава 10
***
- Казаковцев, к Евгеньичу!
Митька, бросив рукавицы на нары, вышел из барака. Погода мартовская была сносной. Днём солнышко припекало так, что у всех заключённых потемнели лица, а у некоторых даже и облазили носы, а к вечеру вновь прихватывал мороз, отчего фуфайки напитавшись потом, вставали колом. Но Митяю было не привыкать. На фронте и не такое случалось. И спал в блиндажах, землянках, да под открытым небом, и в засадах сидел в снегу, под дождём, да в ледяной воде по пояс. Ничего сдюжил…
Дом начальника лагеря располагался на краю зоны, идти до него было не далеко, но он не спешил. Когда ещё представится возможность пройтись не строем.
Митяй, обогнув бараки, увидел небольшое деревянное здание на три окна и маленький заснеженный огородик, чуть обозначенный колышками, с пугалом посередине.
Неописуемое чувство тоски испытывал он каждый раз, как только сюда приближался, тоски о собственном доме. Митрий представлял, как мальцом бегает по дощатому полу босиком, вдыхая запах бревенчатых стен, смолы и пакли, греется на тёплой, пахнущей валенками, печи, и пускает мыльные пузыри с полатей.
- Как же давно это было! – вздохнул Митька – И вернётся ли?
- Пришёл! – услышал он в окне знакомый Юркин голос, мальчика лет семи, сына начальника лагеря.
Тот махал ему от души из-за стекла и подпрыгивал радостно. Митя улыбался парню в ответ.
Они дружили уже давно, с тех самых пор как Митяй явился сюда впервые, будучи вызванным за очередную драку, которая закончилась весьма плачевно для соперника. Неприятный инцидент удалось замять, а Митька два раза в неделю стал вхож в этот дом. Он занимался с маленьким Юрой немецким, русским и математикой.
Ребёнок и его отец, Владимир Евгеньевич, жили вдвоём, потеряв на войне почти всех своих близких. Глава семьи, подорвавшись на мине в 44-ом, был комиссован с фронта и направлен руководить зоной.
Необычный человек, всегда готовый прийти на выручку каждому, справедливый ко всем, слишком добрый и мягкий для должности этой. А потому заключённые его все любили.
- Как там Евгеньич? – спрашивали, как только Митька возвращался обратно.
- Ничего, болеет.
- Привет ему передавай и за порты ватные отдельное мерси. А то отморозим всё себе нах…ен, чем девок баловать станем?
Смеялись охрипшие мужские голоса.
- Не отморозишь, Овечкин! – говорил, бывший капитан Панкратов балагуру рядовому - Вон уж лето на носу!
- А по мне так, жар костей не ломит! – вновь выдавал весельчак – Как говориться, держи голову в холоде, а всё, что пониже пояса - в тепле…
Митька поднялся по невысоким ступеням крыльца и постучал в дверь.
- Заходи, Дмитрий! – крикнул начальник – Открыто!
Митяй осторожно вошёл внутрь, и, сняв по привычке шапку-ушанку, поздоровался:
- Здрасти.
- Приветствуем – ответил ему хозяин по-свойски – Проходи картошку есть будем.
- Да я не голодный – стеснялся гость.
- Ты-то не голодный? – переспрашивал Евгеньич – Раздевайся, давай.
И это повторялось каждый раз, как только Митька появлялся. Здесь его любили и всегда подкармливали.
- Мить, а мы достроим сегодня кораблик? – дёргал малец Митяя за руку – А то уж очень хочется!
- Ты слова немецкие выучил, которые я тебе давал?- спрашивал строгий «учитель», усаживаясь за стол.
- Выучил.
- А примеры решил?
- Решил.
- Ну, неси тогда, проверять будем.
Они долго корпели над тетрадками, что-то бурно обсуждали, о чём-то спорили, писали и читали. Митя, хоть и не обладал преподавательским талантом, но мальчик отчего-то слушал его беспрекословно.
- Всё, перемена! Кушать подано – нёс отец маленькую дымящуюся кастрюльку. – Берите тарелки.
Они дули на горячую картошку и ели её с чёрным хлебом подсаливая. Маленький Юрка, набив полный рот, смотрел на взрослых и улыбался.
- Вкусно – говорил он.
- Ешь, давай! – гладил мальчика по светлым волосам отец – Чайком припивай.
Евгеньич смотрел на сына с такой проникновенной любовью, что Митьке иной раз становилось не по себе.
- Побирушка моя – улыбался родитель, вспоминая, как нашёл четырёхлетнего сына на кладбище, просящим милостыню, ведь дом их фашисты разбили, вместе с матерью и другими детьми.
- Я документы, Мить, на тебя собираю для УДО – вдруг сказал Владимир Евгеньевич. – И на Панкратова тоже. Хватит вам фронтовикам здесь лямку тянуть. Пора домой возвращаться.
Митька от неожиданности поперхнулся и стал отчаянно кашлять, так, что слёзы потекли у него из глаз.
Юрка подбежал к нему и принялся хлопать по спине, приговаривая:
- Не надо торопиться, Митя. Вот поспешил, и видишь, что получилось?
Митяй с трудом проглотил остатки пищи и ком подступивший к горлу.
- Спасибо – вымолвил он.
- Я сделаю всё, что от меня зависит. – сказал Евгеньич – А пока не за что ещё…

***
Сегодня ночью он не спал совсем, хоть и устал смертельно за день. Барак весь храпел, свистел, кашлял, чавкал, матерился во сне, а иногда даже плакал. Запахи здесь стояли такие, что и словами не передать.
Вот, поднявшись с нар, отправился куда-то лунатик Савушкин, ловко передвигаясь по проходу с закрытыми глазами.
«Надо его обратно вернуть» - подумал про себя Митька и начал неспешно вставать.
Он сунул ноги в валенки и догнал Антоху.
- Куда пошёл? Давай на место – аккуратно развернул его Митрий. – Спать нужно лёжа, а не стоя. Пошли.
Парень послушно, так же в слепую, дошёл до своей лежанки и лёг. Митяй тоже вернулся обратно в постель. Покрутившись немного, он снова закрыл глаза.
- Митька пострел, шею свернёшь, слезай! – ругала его мать, стоя внизу.
Отчего-то он вспомнил именно этот день, когда на спор с Симкой забрался на крышу их высокого дома, намереваясь сигануть оттуда.
- Митрий, кому говорят?! - чуть не плача, умоляла его мать – Слезай! Вот с района Иван приедет, всё ему про тетя обскажу! – пригрозила она.
« Только не это! - подумал подросток – Будет нудить опять, к совести пионерской взывать, колонией стращать, да рассказывать, как он в эти годы на заводе трудился, да о светлом будущем человечества мечтал»
- Лесенку давайте! – крикнул Митька – Слезаю!
- Слава тебе, Господи! – перекрестилась Матрёна – Во имя Отца и Сына…
Дядька и вправду объявился вскоре, но приехал не весел, ни с инспекцией какой в соседний совхоз, ни с проверкой, а просто так, « в гости», чем не мало удивил домочадцев.
- Гости, Ваня, кто запретит – приветила его Матрёна – Дом твой, родительской…
Он долго сидел на лавке, уставившись в одну точку, бродил по округе, а днём, даже сходил на кладбище к своим усопшим…
- Что с тобою, деверь? – подсела к нему вечером мать – Болен никак?
- Не я – ответил он. – Общество наше.
Матрёна отпрянула.
- Да как же энто? – удивилась она – Ведь ты сам его и сотворил?
- Я – опустил он низко голову. – За что и погибну.
- Ну, будет тебе – стала успокаивать его Мотя. – Ты начальник большущий, кто тебя тронет? И мысли энти гони. А плохо станет, бросай всё и к нам. Простая то жисть, она лучшее, Ваня. Ты уж мне поверь…
На следующий день дядька уехал в областную столицу, а через неделю был арестован…
У Митьки затёк бок, и он повернулся на спину, положив под голову руку.
« Дааа, уж – подумал он, смотря в потолок, – Жил человек, всего себя делу отдавал, по головам шёл, богатства не скопил, семьи не создал. И ради чего?»
На этой философской ноте, Митькины веки стали потихоньку слипаться, и он крепко уснул сном того самого мальчишки, собирающегося спрыгнуть с крыши…

***
Высокие, стройные… Казалось, они смотрели на людей сверху, спрашивая: «Зачем вы здесь?» А люди доставали пилы, и прислонив их к крепким вековым стволам, начинали свою работу. Мгновение, и вот исполин падает вниз, цепляясь ветвями за сородичей, но всё тщетно. Он уже на земле, потеряв всякую связь со своими корнями…
- Поберегись! – услышал Митька и отскочил в сторону.
Дерево, скрежеща, рухнуло совсем рядом, чуть не похоронив под собою Митяя.
- Чёрт! – выругался он, и, отдышавшись немного, начал топориком обрубать ветки.
Раз, два, отваливались направо и налево еловые лапы под натиском наточенного лезвия.
Вдруг звуки пил и топоров, заглушила автоматная очередь.
- Стоять! - услышал он голоса солдат и выстрелы в лесу.
«Неужели снова побег? – удивился Митька – Второй за месяц. Кто там?» - бросив работу вместе с остальными, он стал наблюдать за происходящим.
- Кажись, лопатовские опять дёрнули – предположил, подошедший Антоха – Наши, вроде, все на месте.
Подопечные блатного и впрямь были ретивы до невозможности. То членовредительствовали, чтобы в больничке отдохнуть, то бузили не по делу, то побеги устраивали. Вот и теперь сиганули в чащу пустые головы, а Евгеньичу отвечать. Сейчас загонят всех обратно в бараки и за беглецами этими в погоню пустятся.
- Кончай работу! – услышал он в подтверждение своих слов – Становись!
И Митька не спеша отправился в строй.

***
Тот день они весь просидели в бараке. Лопатовские «рубились» в карты и гоготали так, как будто и нет вокруг них никого. Затем завязалась драка, закончившаяся поножовщиной.
- Ой, мамочка, роди меня обратно! – скулил порезанный, в то время как его на брезенте уносила охрана.
- Гадом буду, у него карты краплёные! – орал второй участник разборок, с заломанными уже руками.
- Опять развлекаются – посмотрел на зеков сиделец Волков – Хоть бы книжку какую почитали что ли?
- Ага. Уголовный кодекс! – засмеялся стоявший поодаль Кравчук.
Но остальным служивым отчего-то весело не было. Митька по очереди посмотрел на каждого.
Капитан Панкратов Николай боевой офицер, ординарец, теперь уж конечно бывший. Он командовал ротой, когда полуживой, под Смоленском, попал в плен. Не имея возможности бежать, решил поступить в «казачью офицерскую школу» с тем, чтобы исполнить задуманное. Летом 43-его, организовав группу курсантов из шестидесяти человек уже вооружённых, и, прихватив с собою начальника учебки, перешёл к партизанам, где и воевал геройски, до прихода наших. А уже после сражался в рядах Крассной Армии до Победы, получив за подвиги свои два ордена и медаль.
Лейтенант Волков Виктор, лётчик, в конце войны был сбит и раненым тоже пленён. Никто и не думал считать количество пущенных им под откос эшелонов, уничтоженных фашистских танков и самолётов. 8 лет лагерей, вот и весь пересчёт…
Юморист Славка Овечкин, дошедший с боями до Вислы, попался на краже тушёнки из трофейного спецэшелона, предназначенного для партийного руководства. «Охраняли мы поезд этот. Жрать с ребятами шибко хотели. Вот и решили ящичек свистнуть»- объяснял неудачливый «вор».
Танкист Марат Бикчурин, механик водитель, морду набил офицеру постарше.
А вот Савушкин Тоха совершил самострел, думал мать повидать перед смертью и братьев.
- Все на выход! – крикнул вошедший в барак конвоир.
И снова он мёрз в разномастной шеренге.
Не переставая лаять, собаки рвали поводки у охраны. Осужденные переговаривались между собой, гадая, чем же закончился сегодняшний побег. Перед строем встали Евгеньич не весел, начальник караула Скворцов и политработник Жмых.
- Ну, что у кого ещё есть желание на волю податься?! – ходил комиссар вдоль фуфаечного строя, заложив руки за спину – Кто ещё думает сегодня, завтра бежать?! – спрашивал он, глядя на заключённых исподлобья.
Люди в шеренге роптали - кто злился, кто смеялся, а кто и убить обещал.
– Давай! – вдруг резко повернулся Жмых в противоположную сторону и махнул рукой.
Ворота зоны открылись, и внутрь, управляемая каким-то стариком, въехала скрипучая телега. Тщедушная гнедая лошадёнка, запряжённая в неё, шла медленно, то и дело, кивая головой. Подвода подъехала ближе, и теперь уже стало видно, что в ней. Из-под брезента торчали голые ноги…

***
Прошло два месяца после последнего происшествия в зоне. Митька продолжал навещать Юрку и Евгеньича. И однажды, они даже ходили рыбачить на местную речку.
- Гляди, Митя, какую я рыбку поймал! – радовался малец, показывая на серебристого карасика – Я и не такую ещё могу! – забрасывал он свою детскую удочку.
- Аккуратней, не плюхнись! – предостерегал мальчика Митька – Ладно, если только штаны намочишь! Плавать то хоть умеешь?
- Неа, воды боюсь!
- А чего её бояться. Водичка то она все хворобы лечит. Недаром в деревнях в банях матери ребятишек мыли, приговаривая: «С гуся вода, вся худоба!»
- Мить, а почему с гуся то?
- Это я потом расскажу. Только плавать, Юрка, тебе всё равно научиться нужно…
А в бараке у Митьки появились новые сидельцы.
Старший из них, по кличке Флюс, показался Митяю субъектом забавным. Свой срок получил за ограбленье «Продмага» и к кодле прибиться сразу хотел. Однако у них там случилась загвоздка.
Оказалось, что «фраер этот ушастый», воевал на фронте в штрафбате.
- Ссучился! – шипели мелкие зеки – На воровские законы плевал…
Да только судьбу сидельца не им было решать, а «академику» в этих делах, Лопате. А тот постановил: «С провинившимся братве не якшаться».
И остался обиженный Флюс не удел, считая, что предали его «крысы тыловые», вернее «тюремные», и под себя подминать всех бывших служивых зеков стал. Так, образовалось в зоне двоевластие, да начались разборки пуще прежних…
- Как считаешь, чья возьмёт? – спрашивал Митяя Овечкин.
Сегодня они трудились над возведением нового просторного барака.
- Ни чья, так и будут вечно бодаться…
- Неее. Один другого обязательно грохнет - возразил весельчак – Двум паханам одной кодлой не править.
- Чего встал?! Давай пошёл! – прикрикнул на кого-то конвоир.
И этот кто-то, обложив молодого солдатика матом, проследовал дальше, в глубь сруба, который был выстроен почти что до крыши.
- Ну, чё, сучара продажная?! - услышал вдруг Митька оттуда – За шкуру Сталина воевал?!
- За Родину. Да волей надышался, пока ты здесь, шафка поганая, пахану прислуживал!
- Ну, началось – сказал Митяй вслух. – Сейчас опять выяснять отношения станут.
И действительно, внутри сруба снова завязалась драка, да не один на один. Туда уже неслась, размахивая топорами, да пилами вся заинтересованная братва. И остановить эту бойню были уже не в силах ни овчарки, ни даже автоматные очереди.
- На, получай, гнида!
- Порежу, фраерок! – неслось смачное.
Митрий уселся на отёсанное бревно и стал ждать. В ушах у него выла сирена, а к стройке срочно бежали вооружённые люди.
- Встать! – услышал он голос, обращённый к нему – Быстро в барак!
И Митька поспешил туда с остальными, изредка поглядывая, как выползают наружу из сруба искромсанные полуживые тела.
- Когда же это кончится? – подумал про себя он – Когда же это ВСЁ НАКОНЕЦ ЗАКОНЧИТСЯ?
К ночи на свои нары не вернулась половина зеков, убитыми были найдены Лопата и Флюс. Такого ЧП здесь ещё никогда не бывало.
А потому, через несколько дней, к домику на три окошка подъехал чёрный воронок и увёз с собою в неизвестном направлении маленького Юрку и его папу…

Эпилог
***
Он жил оставшиеся годы заточения воспоминаниями, и только это не позволило ему опустить окончательно руки или сойти с ума. Он помнил детство, юность и войну. Помнил своих родных, друзей и любимую маму. И даже тех, кого никогда не видел, тоже помнил.
Помнил, как ему казалось, отца, такого большого, сильного и доброго. Тот приходил к нему часто во снах, и они разговаривали.
- Здравствуй, сынок – говорил отец.
- Здравствуй, батя – отвечал ему Митька.
- Трудно тебе, знаю я. Несправедливости много на белом свете. Но ты терпи, ради матери, ради Матрёны.
- Я терплю, бать. Я сильный. Я всё вынесу.
- Вот и молодец, сынок. Вот и молодец.
И отец оставлял его снова.
- Батя, как же мне тебя всегда не хватало… - просыпался Митька весь в слезах, а потом вновь засыпал.
И вот он уже топает своими маленькими ножками по земле, держась за родной подол.
- Здравствуйте, Дмитрий Константинович – останавливаются взрослые дяди и тёти, улыбаются и тянут к нему свои большие руки, а он, прячась за мать, лишь изредка выглядывает из-за неё в надежде получить чего-нибудь сладкого.
А вот он постарше. И скачет во весь опор на гнедом, наперегонки с дядей Ильёй по клеверному полю, а вечером, умаявшись, засыпает на палатях под деревенскую песню за окном.
А сейчас он уже тракторист, и работает день и ночь, и устал. И пьёт молоко из крынки, и молоко льётся мимо рта, а он смеётся, смеётся, смеётся…
И вот уже какие-то дети малые бегут к нему навстречу и кричат ему: «Папа! Папа!»
« Я буду жить - говорит он сам себе – Во что бы то ни стало, буду жить! Во имя них, ещё не родившихся, во имя будущего, и во имя самой жизни…»

***
Вечерело.
Они сидели на поваленном и не весть откуда появившемся здесь тополе, две пожилые женщины, высматривающие кого-то вдали.
- Ты Васю мово тут не видала? – спрашивала одна.
- Не видала, Варюшка, не видала – отвечала ей, вздохнув, другая. – Никак Серафима идёт?
К дому подходила в одной калоше пьяная дочь и пела на всю деревню залихватскую морскую:
- Эх, яблочко, да куды котишься?!
- Сим, ты опят?
- Опять, мамань! – махала на всё рукой Серафима и шла, качаясь по ступенькам, спать.
Так они и жили сейчас Матрёна, Сима и Варя. Её Матрёна взяла к себе после смерти Фёклы, несколько лет тому назад. Тихая она была и безобидная. Только вот будила, бывало по ночам, да про Васю всё спрашивала.
- Иди, спи, милая, спи – говорила ей Мотя, и та покорно семенила обратно в кровать.
- Ох, хо, хо, Варюшка, видать не дождёмся мы нашего Митеньку. – вздохнула Матрёна горько и прослезилась украдкой – Уж сколько лет апосля войны минуло, а его и след простыл. Сыночек мой, родненький мой…
Вдали в сумерках показался паровоз, остановился на минуточку на станции и, погудев немного, вновь побежал по рельсам, набирая ход. Матрёна проводила его взглядом и, повременив ещё несколько, стала не торопясь подниматься с места.
- Ну, что, Варюшка, пойдём. Спать пора – сказала она.
Варвара, как послушный ребёнок встала, и мелкими шажками потопала к дому. Матрёна, пропустив её вперёд, пошла и сама.
- Мама – услышала она позади себя такой дорогой её сердцу голос. – Мама, это я. Я вернулся…






Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 129
© 14.03.2017 Чуфистова Светлана
Свидетельство о публикации: izba-2017-1929124

Рубрика произведения: Проза -> Роман


Рудольф Сергеев       15.03.2017   21:13:11
Отзыв:   положительный
Отлично выписано! И правдиво.
Чуфистова Светлана       15.03.2017   21:37:05

Спасибо за добрый отзыв, обязательно прочту ваши произведения.












1