Самость на просторе контркультуры



Самость на просторе контркультуры.

Начиная работу над очередным эссе, я стараюсь подытожить поиски ответов на занимавшие меня вопросы. Развеются ли сомнения, не стану загадывать...
В какой-то степени эта тема была инспирирована запросами организатора гуманитарного семинара С. Мазура и заинтересованными лицами. Таким образом, это эссе явилось попыткой проанализировать взаимосвязь между многогранным и неоднозначным понятием культуры и уровнями осмысления подспудно складывавшейся в течении последнего столетия ситуации контркультуры.
Станут ли ответы на поставленные вопросы исчерпывающими? Скорее всего, могут наметиться направления мыслей и сфокусируются возможные дискурсы.
Поэтому я счел нужным, окунувшись в воспоминания, делая дневниковые заметки, провести прихотливую линию из размышлений и сентенций, оттолкнувшись от важных цитат и предисловий из прочитанных и ненаписанных книг, и прийти к определенным, возможно - спорным, выводам.
Наверное, это эссе станет своеобразным экспериментом, размывающим границы привычных жанров; своего рода литературной симфонией, проложенной расставленными контрапунктами сокровенных смыслов. Конечно, раскрытие этой потенциальности невозможно без соучастия вдумчивого и благодарного читателя, оттеняющего заложенную гамму интонаций и нюансов звучанием своих «инструментов» - неявных запросов и ожиданий.
* * *

Прежде чем обратиться к звучащим серьезным вопросам современности, следует совершить обходной маневр осмысления понятия культуры, оттолкнувшись от которого, можно прийти к рассмотрению предложенной оппозиции.
Стоит начать с того, что культура создается людьми. В этом действии культура становится динамичной, и заложенный в человеке романтический героизм может реализоваться самым непредсказуемым образом.
Как пишет в своем эссе „На грани третьего тысячелетия” В. Налимов: «культура может одеревенеть из-за недостатка реформаторов, тогда – бунт, революция. Культура может потерять свою потенциальность мягко – тогда апатия, безразличие, хаос и разброд, утрата этики – хранительницы культуры.”
Чтобы подойти к вопросу, чем же является культура для современников, рассмотрим общие и расхожие определения. Итак, в словарях можно встретить следующее: культура – совокупность материальных и духовных ценностей, созданных человеческим обществом и характеризующих определенный уровень развития общества. Среди возможных дефиниций выберем наиболее общую формулировку. Например, культура – система социальных и психофизиологических закономерностей.
Следует ли из этого, что подобная конструкция скрывает в себе неявные характеристики, выстраивающие известные отношения? Действительно, любые определения культуры таят нераскрытые модели личности. Ведь в этой взаимообусловленности личность сохраняет самостоятельность, либо выбирая борьбу и преобразования, либо подчиняясь социокультурной данности. Это происходит во все эпохи.
Оставаясь надличностной, культура дает возможность актуализировать личностный выбор, определяя себя в этой шаткой, но иногда стойкой оппозиции. Эта оппозиция застывает поставленным вопросом: в чем смысл истории культуры и контркультуры? Все-таки одним из лаконичных ответов становится модель взаимного отражения двух пространств. Эти пространства могут пересекаться в точке, которую можно назвать культурным сознанием. Это отражение производит метамарфозу смыслов, застывая иерархией ценностей и системой взглядов и мнений.
Но, прежде чем застыть, эти подспудные явления вздымают пену общественной жизни, отражая гримасы непонятой и вытесняемой субстанции духовного развития. Хоть иногда кажется, что тысячелетний опыт ничему человечество не научил, все же попробуем взглянуть искушенным и непредвзятым взором в одно из этих пространств.

* * *

Прежде чем подойти к детальному обсуждению, стоит осмыслить исходные обстоятельства и возможные подходы.
Начну с того, что эта работа, несмотря на внезапное предложение, имеет свои истоки. В какой-то степени данная тема является продолжением и ответом на серию незавершенных и ненаписанных эссе и статей. Безусловно, идеи, заложенные в „Феномене сексуальности в контексте образования”, „Личности в знаковой культуре”, „Демонологии и современности” и др., требуют раскрытия и полновесного осознания в предполагаемом контексте. Надеюсь, отсылки к персонажам незаконченного романа также будут не случайными.
И все-таки возможные ходы мышления так или иначе становятся рисунком намечающегося озарения.
Нужно ли напоминать, что сама ситуация возникновения контркультуры возможна при наличии определенного взгляда на окружающую действительность? Этот взгляд как бы фокусируает зарождающееся явление. Все эти явления становятся реакцией на сформировавшуюся официозную культуру. Сама логика зарождения подспудно вынашиваемых ценностей, норм и устоев предполагает образование цензуры, цепко охраняющей незыблемость окостеневших традиций.
Нуждающаяся в идеологии система неотрефлексированных глубинных смыслов приковывает к себе едкий и циничный ответ потенциального критика и бунтаря.
К этим тезисам можно добавить уместное замечание В. Налимова: «достоинство – понятие мировоззренческое. Оно возникает при самооценке, когда система личных ценностных представлений сопоставляется с оценками культуры. Но человек, активный по своей природе, должен быть бунтарем. Он действует спонтанно. Он может обретать достоинство и бросая вызов культуре.”
Для того, чтобы подойти к рассмотрению реальной ситуации в контексте контркультуры, необходимо сделать хотя бы беглый исторический обзор путей самоопределения и обретения достоинства. Ведь сама возможность возникновения этого явления складывается исподволь, проходя многие важные этапы. Чтобы основательно разобраться в этих противоречивых процессах, следует привнести некий дискурс в исторический разрез мировоззренческих антиномий.
Этот клубок диалектичных ситуаций подводит требовательного и искушенного читателя к важному этапу: середине прошлого столетия, когда понятие контркультуры появилось в обиходе гуманитарных дисциплин.
Найдя исходную точку последующих рассуждений, постараюсь бросить в воду невинности сознания камень проблематики, чтобы расходящиеся круги вопрошаний взбудоражили контекстуальную гладь житейских представлений.
Не будучи специалистом в области истории и философии, не претендую на исчерпывающие и категоричные выводы, но все же рискну сделать свой вклад в эту животрепещущую тему. Возможно,тематический рисунок подведет нас к чувствительным точкам культурообразующих смыслов и толчкам непроизвольных моментов псевдоисторических рефлексий.
Если же, после стольких отступлений, прямой разговор с читателем состоится, постараюсь завоевать вторичную углубленную простоту.

Под сенью пенящихся облаков
Скрывается солнце.
Чем осветить увядшую память?
Под обрывом небес
Воля тащит свои покрывала.

Плачет нежить, белеют оскалы,
Стелятся в тени холмов
Исхоженные дороги.
Клубится дымом пожарищ
Запечатленная горечь.

Скалы и локти, поглаживания и расстояния.
Станут колосьями радости вечеров.
Стынут украдкой молва и новость,
Уходит слава, тянется поросль.


* * *


Как уверяет С. Аверинцев , ситуация с античным культурным наследием в христианском мире довольно сложная. У одних и тех же авторов можно найти места как будто бы противоположного значения. И все же приходится признать, что отношение представителей христианской мысли патристической поры варьировалась от суровой анафемы до принятия и проработки античной культурной традиции.
Конечно, эта эпоха донесла до нас аскетические усилия представителей патристики, перестраивающих иерархию ценностей внутри не только своего, но и общественного сознания.
При этом нельзя не сказать о том, что употреблявшееся со времен Античности, на протяжении Средневековья, Возрождения и раннего Нового времени словосочетание cultura mentis – возделывание ума, сохраняло статус метафоры. В связи с этим С. Аверинцев указывает, что «...только в XIX веке в немецком языке укореняется употребление слова «культура» в терминологическом значении».
Чем же становилась культурная и (как антитеза) контркультурная ситуация в современном значении этого термина на протяжении раннего Средневековья и вплоть до позднего Нового времени?
Перенятые символы Римской империи и атрибуты власти прочно слились с Небесной Иерархией Нового завета в структуре правления Византийской теократии. Хотя с самого своего зарождения христианская культура невольно несет в себе отшельническую традицию катакомбного периода.
Появившееся в недавнее время понятие андерграунд вместило в себя диссидентские смыслы предшествующих веков. Думается, что «андерграунд» (понимаемый буквально как подполье) соотносится с известным понятием «маргинальность» (от marginalis –находящийся на краю) Под этим словом обычно понимается пограничное положение личности или группы по отношению к какой-либо социо-культурной общности. Это понятие подчеркивает особый социальный статус, принадлежность к меньшинству которое находится на границе или вне социальной структуры, ведет образ жизни и исповедует ценности, отличающиеся от общепринятых норм. Это понятие раскрывается также в терминах «отчуждение», «нетипичность», «инаковость» и др.
В данном случае маргинальность прослеживается как в отношении Древне -Римской и Византийской государственности, так и к античной и христианской культуре. Как известно, христианство с момента возникновения состояло в конфликте с Империей и следствием этого конфликта были, с одной стороны, «официальные» гонения, а с другой –неприязнь большей части населения. В то же время основным предметом обвинений ортодоксальных православных полемистов были гностические секты. Так, Ириней Лионский в своих трудах выступает против еретиков, укоряя их в идолопоклонстве, занятиях магией или аморальном поведении. Следует отметить, что гностицизм оказал влияние на средневековые ереси и неортодоксальную мистику Нового времени.
Эпоха «великого переселения народов» III-Vв. привела к тому, что Запад был буквально наводнен различными магическими практиками. Так, вместе с манихейством (религиозно-философским учением персов, возникшем в III в. ) на Балканы проник и зороастризм. Предполагается, что он оказал влияние на формирование мистического учения секты богомилов. Последнее через катаров (альбигойцев) достигло юга Испании и Франции, пока все сторонники не были уничтожены крестоносцами в XIIIв. В период позднего средневековья католическая церковь утверждала свою власть посредством репрессий и гонений, учредив т.н. суды инквизиции. Вытесненный официозной теократией, неоплатонизм стал сферой инакомыслия, подспудно и стыдливо лелеемой образовательной линией средневековья. Перемежаясь с астрологической традицией, пробивались ростки возрождения эпикурейской этики.
Стоит напомнить, что взгляды Эпикура на проблему этики были оформлены в целостную систему, которая часто называется эпикурейской этикой. Для Эпикура счастье- это удовольствие. Под удовольствием следует понимать отсутствие страданий. Этический принцип удовольствия подразумевает свободу от телесных страданий и душевных тревог. Эпикур считал , что удовольствие -это критерий блага. При выборе удовольствий человек должен руководствоваться принципом благоразумия. Только в этом случае он получит истинное наслаждение. «От благоразумия произошли все другие добродетели». Этические воззрения Эпикура представляют собой разновидность утилитаристского толкования морали. В некоторой степени предваряет теорию общественного договора.
По мнению Эпикура, главные препятствия достижения счастливого состояния человека – страх перед богами и страх смерти. Этика Эпикура рекомендует избегать общественной деятельности, занимаясь частной жизнью.
Следует отметить, что для католической церкви слово «эпикуреец» всегда было синонимом гедониста и безбожника, а сам Эпикур –покровителем распутства и порока. Его изображения помещали в одном раду с Олоферном, Сарданапалом, Иродом, Иудой и Нероном. Также обвинения некоторых ересей в страшных заблуждениях связывались с эпикуреизмом.
Но изменение отношения к эпикуреизму , также как переосмысление средневековой картины мира, отказ телеологизма и теоцентризма, перенесение философского интереса на проблемы морали, связано с возникновением гуманистической философии. В своей статье М. Шахнович пишет, что «начавшаяся еще с Эразма христианизация Эпикура привела к возникновению парадокса: эпикурейский атомизм был очищен от еретических идей (прежде всего, отрицания провидения и смертности души) и соединен с креационизмом, а сам Эпикур был превращен в моралиста – аскета пуританского толка».
Со времени уничтожения гностического христианства, вслед за Расколом, своего часа ожидал герметизм, претендовавший на натурфилософию. Под герметизмом понимают религиозно – философское учение эпохи эллинизма, сочетающее элементы популярной греческой философии, халдейской астрологии, персидской магии, египетской алхимии. Представлен значительным числом сочинений, приписываемых Гермесу Трисмегисту («Герметический корпус»,II – IIIв.) В расширенном смысле – комплекс оккультных наук. Традиция герметизма получила продолжение в европейском Ренессансе ( М. Фичино, Дж. Пико делла Мирандола), повлияла на Дж. Бруно и И. Ньютона.
Следует сказать, что Corpus Hermeticum был целой утопической религиозно – социальной системой, на основе которого стала возможна реформация католицизма. Эта система включала в себя описание обрядов, церемоний, солнцепоклонничество. Отношение к герметизму в разных странах было различное. В Британии герметизм считали католической ересью. Во Франции признавали христианскую герметику без магии. При дворе Екатерины Медичи ставились специальные балеты. Церемониальная магия была также связана с талисманами. Дж. Бруно разработал мнемотехнику как разновидность магии.
Натурфилософией называют философию природы, умозрительное истолкование природы, рассматриваемое в ее целостности. Интерес к природе в эпоху Возрождения вызвал новый расцвет натурфилософии ( Дж. Бруно, Т. Кампанелла, Парацельс).
Догматика, выстраиваемая в аскетическом опыте, сталкивалась в умах вольнодумцев с потребностью в символических актах. Прежде всего в акте катарсиса (очищения) – свежего восприятия, новизны. Что приводило к появлению особого языка.
Как известно, в богословских школах была создана и изучалась система «правильного» понимания и «правильного» толкования текста Библии. По этой системе в тексте Библии надо одновременно усматривать тройственный смысл : чувственно – буквальный, отвлеченно – нравоучительный и идеально – мистический. Таким образом, обращение к Священному тексту преобразует буквально понимаемые образы в многозначные символы, открытые неоднозначному толкованию. Всякий символ, требующий своего раскрытия, представлен логосной составляющей, объемлющей сокровенные переживания аскетического опыта. Конечно, любое истолкование требует новизны, привнесенного личного смысла. Духовное преображение герменевта образовано этими открытиями.
К примеру, для М. Экхарта как мистика сущность человеческой мысли и божественной –одна. Бог мыслит Себя в человеке. Мысль мистика – органичная жизнь его «я», раскрытие этого «я» , основа и сущность которого божественна. Живое откровение, которое как нечто безусловное открывает в ясности и радости погрузившийся в себя дух, - не нуждаются во внешнем закреплении, в символе, в догмате. Сливая свое «я» с мировым, человек постигает мировую волю как свою.
Преодолевая окостенелость символа, мистик оказывается охваченным движением мировой творческой воли, то есть светом божественной, сверхчеловеческой силы. Парадоксальная двойственность внешней устремленности к завершенности в символе и внутреннего прозрения прослеживается в истории религиозного опыта.
И не случайно, что спустя два года после смерти М. Экхарта появилась папская булла, признающая 26 положений учения Экхарта еретическими.
В полемике номиналистов и реалистов формировалась неотомистская программа, лежащая в основе жестко структурированной ритуально-церемониальной системы. Неотомизмом называют наиболее влиятельную философскую школу в католицизме, исходящую из учения Фомы Аквинского. Фома Аквинский сформулировал 5 доказательств бытия Бога, описываемого как первопричина, конечная цель сущего. Утверждал, что природа завершена в благодати, разум – в вере, философское познание и естественная теология, основанная на аналогии сущего – в сверхъестественном откровении.
В недрах католического образования зрела необходимость в выработке особого языка описания религиозных переживаний. В процессе перевода текстов Евангелия и Нового завета Лютеру открывалась возможность непредвзятого подхода к основополагающим символам христианства. Перевод, сопряженный с сопоставлением и толкованием, придавал новый смысл понятию воли, продолжая традицию антропоморфного взгляда на Творение. В этих на первый взгляд невинных штудиях вызревало и формировалось протестантское движение. У Лютера появились последователи, обогащавшие протестантизм мистическими изысканиями.
Назревало новое мировоззрение, которое подпитывало искру народного недовольства, вспыхнувшую в серии погромов церквей. Стихийные бунты стали продолжением идей протестантского обновления. Призыв к реформации католицизма привел к неизбежному противостоянию и вылился в череду революций и войн.
Одухотворенные порывы богоискательства, стремящиеся к построению новой идеологии, подспудно и неизбежно подымали волну воинственности, суровой непреклонностью нашедшую искомого врага. Позднее, читая и толкуя Библию по-своему, - в меру своего образования, в соответствии со своим личным религиозным мировоззрением и в меру социальных потребностей, протестантизм породил множество враждующих между собой церквей и сект.
Полузабытые античные трактаты стали востребованы в закономерном возрождении интереса к натурфилософии. Необходимость в обосновании своего миропонимания влекла за собой символические переживания. В недрах теологической догматики зарождались новоявленные измы постсхоластической философии.
То есть, завершенность естественного движения к финальной причине, у Фомы Аквинского – к вере и благодати, предполагает законы 4 –х Аристотелевских причин. Но позднее в возможности наблюдения возник статус человека, работающего со знанием и, таким образом выходящего за законы 4-х причин. Это также проявлялось в критике магии и астрологии. Если движение наблюдаемо, его можно привести в стабильную картину мира. Наблюдение стало построенным воображением; посредством вывода законов структурировалось восприятие. У Джордано Бруно связывание мыслей оформилось в мнемотехнику как вид магии. В это время П. Пампанацци заканчивает свой «Трактат о причинах естественных явлений или магии».
В период неутихающих катаклизмов причины осуждения Джордано Бруно все же были обусловлены тем, что развивая учение о множественности миров, он пошел гораздо дальше своих предшественников, и, в частности, сумел выявить антихристианский потенциал этой древней идеи. Достигнутое в 1598 г. соглашение о примирении между протестантами и католиками, ставило обвинение перед необходимостью нахождения более весомых причин осуждения.
Многовековые исследования этой темы подталкивают к выводу, что основная цель судей состояла в дискредитации мыслителя. В своей статье Ю. Л. Менцин указывает, что „»основную опасность представлял уже не сам Бруно, а его учение, которое могло распространяться благодаря тому, что ряд книг философа был издан». «Это учение и требовалось как-то дискредитировать, продемонстрировав, что из себя представляет его автор – „нераскаявшийся, упорный и непреклонный еретик».
Но все же сейчас важнее понять, почему учение Бруно представляло опасность для церкви? „Из материалов процесса было действительно видно, что перед инквизицией предстал не мирный философ, а матерый враг, причем не только католической церкви, но и всего христианства”, - пишет Ю. Л. Менцин.
Существенным во взглядах Бруно было то, что он отрицал конечность, и, как следствие, завершенность привычного христианину мира. „Все эти небесные тела составляют бесчисленные миры. Они образуют бесконечную Вселенную в бесконечном пространстве». Резонный вопрос, куда же теперь поместить Творца со всей небесной иерархией с противостоящими ему антагонистами? Образно-мифологическая картина мира пошатнулась. Это явилось продолжением развиваемой Бруно версии пантеизма, как бы отождествляющего Бога и мир. Подобные идеи приводили к зарождению понятия бесконечности как свойства Творца, и возможному нетривиальному толкованию.
Следует добавить, что неоплатонизм и ставшая популярной натурфилософия опирались на причинность в привычном аристотелевском понимании. Происходил поиск понятийного языка описания психо-физиологических состояний (в современном значении), в противовес наглядно-образной демонологии традиции католицизма. Впервые зародилась предпосылка позитивистского типа научности. Причинность уже не имеет ничего общего с качеством.
Следующим важным этапом становится дуализм Декарта, непосредственным образом связанный с рассмотрением проблемы протяженности. Символическая проработка сделала из человеческого восприятия что-то иное. А именно: когитация как базовое понятие дальнейших умопостроений. Факты сознания стабилизируют и обосновывают категории времени и пространства (протяженности). Вовлеченность в естественный ход вещей сформировалась в интенцию. Трактат «О страстях души» стал важной вехой в истории психологии, философии и науки.
В философии Декарта человек- связь безжизненного телесного механизма с душой, обладающей мышлением и волей. Безусловное основоположение всего знания, по Декарту, - непосредственная достоверность сознания. Для него сомнение как существенная черта мышления служит именно установлению несомненной достоверности представления. Декарт говорил, что «истина и заблуждение могут иметь место только в рассудке». Это подразумевает готовность реформировать собственное мышление, отречься от всех суждений, принятых ранее на веру. Эту решимость Декарт описывает следующим образом: «кто, думается мне, как ваш художник, примется за возобновление картины, тот скорее сперва пройдет губкой, чтобы стереть все нанесенные черты, нежели станет терять время за их исправлением…» Неудивительно, что через тринадцать лет после смерти Декарта его сочинения были внесены Ватиканом в папский „Индекс запрещенных книг”...
Как это часто случалось в ту переходную эпоху, именно иезуиты, его будущие заклятые враги, стали его учителями. На протяжении всей жизни он боялся иезуитов, пугался каждого их осуждения, радовался редким, небрежным похвалам. Еще свежа была память о судьбе Галилея.
Католическая система образования, основанная на экзальтированном восприятии религиозных догм, продолженная в законодательной и судебной власти, довлела над мечущимися умами вольнодумцев.
Тем не менее появление нового подхода к попыткам доказательства бытия Божия, резко противопоставлявшего себя всем предыдущим попыткам, стало неизбежным. Но кантовский постулат чистого разума все еще оставался в рамках традиционной системы аксиом.
И в отличие от чистого разума, т. е. разума, не ставящего человеку ориентира, а занимающегося отвлеченным рассмотрением предметов, практический разум, т.е. разум в той его функции, в которой он ориентирует человека в бытии, выдвигает постулат бытия Божия, ибо человек все-таки должен иметь абсолютный ориентир – ориентир своего совершенствования.
С. Аверинцев также указывает, что «целый ряд более или менее традиционных религиозных мыслителей в Х1Х-XX веке – и католические неотомисты, и православные онтологисты, такие, как о. Павел Флоренский, как Эрн и т.д склонны были рассматривать Канта как предельную противоположность христианскому сознанию. „Столп злобы богопротивныя”, - говорил Флоренский о Канте.” И все же при всем своем субъективизме, ненавистном и неотомистам, и Флоренскому, и Эрну Кант остается в истории философии значимым верой в объективность хотя бы моральной задачи человека. Другими словами, если у человека есть задача совершенствования, то совершенствование предполагает вечные и объективные критерии совершенства.
Постулат чистого разума, продолжая проблематику наблюдения и воображения, связан с формированием социальности в контексте практического разума и дальнейшей институализацией общества. Неявные идеалы и критерии совершенства становятся сферой непсихологического и надиндивидуального.
Вышедшая в свет осенью 1774г. книжечка под названием «Страдания юного Вертера” малоизвестного тогда автора И. В. Гете стала своеобразным исследованием общественной жизни той эпохи. Герой романа, способный молодой человек, попадает в мир- перевертыш, где талант наказывается, а бездарность и посредственность поднимаются на самый верх, чтобы диктовать законы миру. Ведь, чтобы понравиться сильным мира сего, нужно быть как все.
Вертер сталкивается с какими-то могущественными и незримыми силами, которые называются «социальными отношениями”, „человеческими привычками”, „раз и навсегда заведенным распорядком мира”, - с этими силами главный герой обречен враждовать самим своим устройством, как обречены враждовать пламень и лед. Он выстреливает ехидными и гневными репликами: „А это блистательное убожество, а скука в обществе мелких людишек, кишащих вокруг! Какая борьба мелких честолюбий; все только и смотрят, только и следят, как бы обскакать друг друга хоть на шаг, дряннейшие и подлейшие страсти в самом неприкрытом виде.”
Вертер стал одним из первых образов романтического героя, бросившего вызов непринятому им обществу; прототип героя – диссидента, бунтаря и вольнодумца. Зовущие к совершенству идеалы сталкиваются с мелким честолюбием и амбициями посредственностей, унифицирующими и профанирующими духовные устремления философских поисков.

Подойдя к необходимости осмысления истории меняющихся мировоззрений, парадигм, философских и богословских школ и течений, выстраивающихся в линии, противоборствующих, отпочковывающихся во взаимообуславливании и столкновении подспудно ожидающих своего часа образов мыслей и идей, постараюсь сделать кое-какие замечания и выводы.
Очевидно, что ситуация культурного излома актуальна на протяжении столетий. Как пишет В. Налимов: «сокрылись основополагающие смыслы, скреплявшие ее (культурную) целостность». Мы можем повседневно наблюдать стремление к созданию глобализированных межгосударственных структур и всевозможных общественных, экономических, политических, идеологических институтов. Неявная дегуманизация регулирующей социальности порождает бунтарские настроения. Культурные компоненты: система ценностей, норм и предлагаемые нераскрытые смыслы предстают перед стремящейся к организации импульсивной натурой потенциального вольнодумца. И все-таки в череде сменяющихся картин мира, мировоззрений и идеологий потребность в смыслополагающей актуализации личности остается неизменной.
Возделывание, взращивание того, что проявляется в опыте отношениями и связями ума, устремляется в возможности концептуализации к трансличностной целостности. Следствием может явиться искомая терапия сознания, т. е. улучшение человеческой натуры, которое понимается как функция культуры. Культура как особый надличностный организм, собранный усилиями символической проработки онтологического основания, предлагается к принятию и усвоению. Но возможно ли пассивное усвоение (в надежде на выработку каких-либо навыков) как механическое воспроизводство утративших жизненный импульс системы знаний, этики, эстетических достижений и любых знаковых (культуросоставляющих) форм?
Как показывает исторический опыт, группировки инакомыслящих и потенциальных реформаторов имеют некую склонность к реализации уникальной в своем роде психической реальности (системы душевных свойств, установок и особых проявлений – комплексов), называемой индивидуацией (в теории К. Юнга). Индивидуация ведет к переживанию Самости как регулирующего центра психического. Этот надличностный центр может быть актуализирован как возможность онтологического переживания в своих символических выражениях. Эти символические выражения с трудом поддаются рациональному осмыслению и нуждаются в особом языке; этот язык, вырабатываемый в сознании основоположника какого-либо неортодоксального направления, является результатом тяги своеобразия личностных свойств (мировосприятия) к особой свободе по отношению к культурным механизмам. Многозначность культурообразующих смыслов, многогранность мироотношений обусловлены этой потенциальной свободой, свободой от явленных содержаний, стремящихся к укорененности в систему ценностей. Любая культура требует оформления и несет в себе ограничения. Что приводит к потенциальной маргинальности и всевозможным явлениям, противостоящим консервативным устоям и устоявшимся традициям. Но эта ситуация указывает также и на некую меру и отношение, устанавливаемую человеком, отделяющим себя от привычного бытия особой культурообразующей деятельностью.
* * *










Рейтинг работы: 8
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 65
© 16.02.2017 Айвис Гришко

Рубрика произведения: Разное -> Философия
Оценки: отлично 3, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 4 автора



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1