Поход. Повесть. Полный вариант.



ПОХОД

Повесть


Жил Артур Рыжков в одном из пригородов, в рабочем общежитии. Ему дали маленькую комнатку, а в обмен, он, рисовал плакаты, писал объявления и числился художником-оформителем. Приглашали воспитателем, но Артур
отказался – так свободнее. Время от времени он писал в местную областную газету фельетоны о криминальных и полу криминальных делах, и эти фельетоны имели успех у читателей. Например, «Гера ищет лоха», очерк о картежниках, заинтересовал всех. Но главное его занятие в жизни, это путешествия, а точнее, походы по лесам.
В свое время он зарабатывал в лесу неплохие деньги, и тогда пристрастился, «отравился» лесным одиночеством и свободой. Тогда он от одного из приятелей узнал, что есть в лесу, точнее в сибирской тайге такой древесный продукт под названием «камедь». Это сок лиственницы, как определил позжеон сам эти потеки смолы. Похоже на сливовый сок, желто-коричневого цвета, и в свежем виде имеющего вкус, того же сливового варенья. Засыхая, «этот сок» превращается в«стеклянные» сосульки.
Несколько лет, он пропадал по дремучим лесам с приятелями, а то и вовсе с малознакомыми людьми и натерпевшись от их пьянства и причуд, начал уходить в лес один и надолго.
В начале было немного скучно, потом легче.
Он открыл психологическую особенность человека, известную для одиночек давно, но для него прозвучавшую новостью. На седьмо - девятый день одиночества наступает кризис, когда все кажется ненужным, бессмысленным и тревожно опасным. Нервы напрягаются, начинается бессонница и ночные страхи-кошмары.
По истечениидесяти-двенадцати дней, проведённых в одиночестве, наступал период адаптации - все становилось веселей, приятней и проще. Он, вдругначинал ощущать в себе состояние гармонии с природой, с окружающим, лесом, холмами, небом.Делался спокойнее и рассудительнее, часто улыбался и любовался красивыми местами и панорамами.
Днем, захотев есть, он у ближайшего ручейка едва заметно поблескивавшего под солнышком в траве, останавливался, разводил костерок, обедал, а потом рядом, лежа на спине, засыпал на несколько минут, проснувшись, поднимался бодрым и свежим и, не уставая, ходил с горы на гору до вечера.
На бивуак приходил довольный и без суеты готовил ужин и отдыхал. Он переставал вздрагивать от треснувшего за палаткой сучка или непонятного шороха и, наоборот, старался угадать, какой зверек произвел этот шум. И часто ему удавалось подсмотреть интереснейший эпизод из жизни природы.
Однажды видел чёрную норку, блестевшую под солнцем, как ртуть, которая перебежала дорогу перед ним и через какое - то время появившуюся вновь, но на сей раз с лягушкой в зубах. Глазки её озабоченно поблескивали и затаившийся Артур, определил, что она тащит лягушку на корм своим щенкам в гнезде.
В другой раз, он долго разглядывал ворону, которая прятала кусочек сухаря, оставшегося от его обеда, закапывая его в землю, а потом схватив сухой лист клювом, положила сверху тайника, маскируя его…
И таких необычных случаев было множество…
Однако, чаще всего он выходил в лес на пять-шесть дней, ровно настолько,сколько продуктов мог унести, идя в лес. Ружье брал с собой обязательно, но стрелял чрезвычайно редко: боялся нарушить лесную тишину, и главное, опасаясь лишних хлопот с добытым крупным зверем. Зайцев, глухарей ирябчиковон стрелял не на бегу и не в лет, а только сидящих - боялся промахнутьсяи зря расходовать заряды, которых брал с собой всегда немного.
Ночевал во время таких коротких походов в зимовьях, хороших, похуже и вовсе плохих. Летом и осенью во многих из них жили мыши, и это раздражало и досаждало Артуру.
Нервы в тайге напряжены и без того, но если ты в полночь, вдруг, чувствуешь на лице прохладные лапки, то спать после этого очень трудно. Бывало, что и домик чистый внутри и снаружи, и теплый, и печка с хорошей тягой, но если есть мыши, то Артур долго оставаться в нем не мог.
Как-то, остановившись в глухом, заросшем молодым березняком распадке, он сидел рядом с землянкой и варил ужин на костре. И вдруг, услышал прыжки маленького животного, из кустов направлявшегося прямиком в зимовье. Были сумерки, и в сером полумраке ничего не было видно, но он догадался, что это мышь мчится в жилье человека на поживу.
Спал он ту ночь урывками и ушел из землянки на рассвете, разбуженный шуршанием мыши бумагой, на столе, у печки.
В этом зимовье он никогда больше не ночевал…
Но, Боже мой! Какая благодать, теплота и сонные мечты были связаны с зимовьями хорошими. Одно из главных условий – это широкий обзор окрестностей. Легко и свободно дышится и живется в домике, который стоитна бугре, сухом и светлом, а еще лучше, если на небольшой поляне. Хороши зимовья в сосновых лесах, на холмистых опушках с протекающим неподалеку незамерзающим ручейком, а еще лучше, если рядом бьет из земли незатухающий родник, с холодной до ломоты в зубах водой и летом, и зимой.
Хорошо, когда в округе много валежника, хотя в некоторых охотничьих зимовьях, постояльцы готовят дрова на зиму; пилят «сушины» и колют чурки, складывая поленницы дров у стены.
Лучшие зимовья над речной поймой, на сосновом бугре, когда, сидя на закате солнца, видишь перед собой большую речную долину, а где-то, километрах в двадцати-тридцати, синеет хребет водораздела, охватывающего пол горизонта. И стоит избушка, как раз на припеке, напротив южного полуденного солнца, и целый день купается, греется под лучами светила, от восхода до заката…

…Рейс был обычным. «Комсомолец» от порта «Байкал» отошел перегруженный, но все брал и брал пассажиров на борт, на следующих остановках, пока не стало казаться, что уже не только лечь, но и сесть в каютах негде.
Артур загрузился «на старте». Бросил рюкзак в общей каюте под капитанским мостиком и вышел на палубу, где толпились возбужденные пассажиры. Байкал открывался впереди, во всем могучем величии тёмно-синих, зеркально отражавших полуденное солнце, масс чистейшей и холодной воды.
Горные хребты, поросшие дымно-серой щетиной тайги, вздымались справа и слева вдоль борта, скользили, отбрасывая мохнатые, колышущиеся тени гор на воду. Их берега, круто уходящие прямо от воды вверх, заканчивалисьокруглыми гребнями, с расселинами ущелий и овальными, луговинами долин, вначале широких падей.
Кругом царило безмолвие и только дробный, размеренный шум машины «Комсомольца» нарушал извечную тишину здешнихмалонаселенных мест…
Вскоре гомон и возбуждение утихли, пассажиры разошлись по каютам,по палаткам, которые стояли одна к другой, впритык, на верхней палубе.
Артур, оставшись один, прислонился к теплому металлу борта, прогреваемому изнутри работающим двигателем, и задумался.
Загорелое лицо, вылинявшие за лето мягкие волосы, свежая щетинистая бородка, застиранная штормовка, залатанные брюки такого же защитного цвета, говорили о том, чтопутешественник он бывалый.
Он смотрел на таёжно-озёрные панорамы, но задумавшись о чём-то, казалось не замечал красот природы...
А берега, то, приближаясь, то, убегая в сторону, открывали все новые причудливые панорамы!
Вот стометровая скала повисла над озером, ступив в глубокую воду, а вот маряна, - горный луг, раскинулась на покатой плоскости склона футбольным полем, посередине которого, росли две молодых сосенки.
Дальше, по засыпанному щебнем руслу, прыгая с уступа на уступ, белел пеной ручеёк, берущий начало где-то в глубине материка, за кулисой левого склона распадка. На изгибе его течения, стоят искривленные ежедневными прибрежными ветрами, изумрудно-зеленые сосны с желтыми мазкамипричудливо изогнутых стволов, святящиеся сквозь зелень хвои.
А тут, ложбина, берущая начало у белопенной кромки воды, поднимаясь, раскрывается ладошкой, навстречу солнцу. А там, чуть отступив, вода тихомоет укромный желто-зернистый дикий песчаный пляж, на который редко-редко ступает нога человека. И постоянный запах холодной байкальской воды вокруг, напоминающий запах свежевыловленной рыбы…
Часа через два озёрного путешествия, горы впереди, чуть разошлись, и открылась километровой ширины долина, с небольшой речкой и поселком, с избами крестьян, поселившихся в устье давным-давно, когда еще гоняли через эти места кандальных каторжников.
Некогда здесь был порт. До войны, здесь добывали золото, разворотив берега реки, бульдозерам. После, здесь стало тихо и пустынно...
По солнечным утрам, в деревне задорно поют петухи,а на закате, возвращаясь с пастбищ, с выменем, полным молока, коровы, торопясь к теплому домашнему пойлу...
Здесь погрузился на теплоход хромой старик с раскосыми глазами в старенькой пилотке и сапогах. Артур отметил про себя его доброжелательную улыбку и тут же забыл о нем, но старичок вышел вскоре на палубу, и подошел к нему.
Постоял немного, поулыбался,а потом, достав начатую бутылку водки, предложил выпить вместе, по глоточку, и Артур удивился, но не отказался. Захмелев чуть,разговорились...
Старичка звали Тимофеем, и он был тунгус, родом из тунгусского поселка Уоян, что неподалеку от Нижнеангарска.
Артура это заинтересовало. И начались разговоры, в которых Артур спрашивал, а Тимофей отвечал, рассказывал, объяснял…
- Раньше, мы жили в чумах и время от времени переезжали с мест на место, перевозя все на оленях: зимой на нартах, летом – вьюками. Ни деревень, ни поселков не было, и между Нижнеангарском и Витимом, на севере, пролегала только оленья тропа - «аргиш».
Потом, уже советская власть организовала тунгусский колхоз и построила в хорошем месте, наберегу верхней Ангары поселок, в котором поселились тунгусы…
Тимофей рассказывая, курил папиросы «Север», изредка посматривал на проплывающий берег, а Артур запоминал и расспрашивал.-Но, однако, - продолжал рассказ Тимофей, - для тунгуса дом – это тайга,а работа – это охота. В избах люди разбаловались, разленились, стали водку пить без меры.Он помолчал, сплюнул за борт, достал бутылку из кармана, откупорил бумажную пробку, сделал несколько глотков и протянул ее Артуру, и тот для виду отхлебнув, вернул бутылку. Тимофей, не торопясь, запихнул в горлышко самодельную пробку, и продолжил:-Раньше, однако, тоже пили, но только тогда, когда охота заканчивалась, и охотники отдыхали. Сейчас же, иногда, такой горе-охотник с промысла бежит в поселок, все бросив и продав два-три соболька,гуляет, пока денег хватит, а потом злой и похмельный бредет в тайгу. И какой же из него охотник после этого: ни собак хороших, ни зимовья, ни чума давно уже не ставят, ленятся. Да и привыкли к теплу в избах. Опять же магазин рядом. Совсем разленились, - сокрушенно покачал головой и, чиркая спичкой, держа папиросу в заскорузлых пальцах с толстыми, изломанными ногтями, прикурил и втянул дым папиросы в легкие.Артуру, запах его папиросы казался необычайно вкусным, и он, некурящий, подумал, что в тайге, это не только дым, но еще и необычный для леса табачный аромат...
Свежий озерный ветер дул, ддавил навстречу «Комсомольцу». На берегу, ложбинки и дремучие пади круто уходили к вершине, смещая одна другую, а Тимофей все рассказывал.
- До войны, в Нижнеангарске, была одна кирпичная школа, но и ту на лето превратили в тюрьму. Тогда шла борьба с вредителями. Мой знакомый,председатель Потребсоюза, тоже попал в эту тюрьму. Тогда ведь не церемонились. Потребсоюзовский катер ночью выбросило штормом на берег - матросы с вечера перепились и обо всем забыли...
Взяли за жабры председателя... Вредительство!
Тимофей помолчал, докуривая очередную папиросу… - Его, тоже в кутузку посадили. Признавайся, мол, во вредительстве…Тот ни в какую… Не виноватый я, мол… Но кто ему поверит? - Тимофей отхлебнул, сделал паузу, а потом,вглядываясь в темнеющий впереди мрачными сумерками берег, произнес: - Однако, Песчанка скоро…
- Ну а чем закончилось-то? – нетерпеливо спросил Артур, и Тимофей, как бы нехотя завершил свойрассказ: - Посадили его... Но вначале, чтобы бумагу подписал, привели к колодцу, руки связали, ноги связали, прицепили к колодезному журавлю и туда его,вниз головой, чтобы вспомнил и признался… Но, председатель тот характерный был мужик. Не виноват, и все! - говорит... Его в колодец. Подержат, пока воды нахлебается, вытащат, отойдет, суют бумагу: - Подписывай! - Нет! Ах, нет!? Снова туда…
Говорю, характерный был мужик. Так и не подписал, Посадили. Зато в начале войны ушел на фронт, старшиной стал в штрафбате, и, говорят, Героя заработал, но наградные бумаги где-то затерялись...
Старый тунгус еще помолчал, потер ладонью правой руки глаза: - Однако, спать надо, рано сегодня поднялся, на рыбалку…
И, хромая, чуть пошатываясь, ушел к себе в нижние каюты, унося недопитую бутылку.
Наступил вечер…
Подходили к темнеющему провалу бухты Песчаной. На турбазе горели огоньки, было почти светло, а теплоход тоже включил все освещение, и нарядные блики ламп и прожекторов отразились в черноте ленивой непрозрачной волны за бортом.
«Комсомолец» встал на рейде. Спустили шлюпку, затарахтевшую мотором. Проворно «сбегав» к причалу, она вернулась, полнаяпассажиров, и разгрузившись, снова, быстро убежала к берегу...Какое-то время спустя, вынырнув из полумрака, доставила, кнеобычно большому в темноте, играющему огнями, теплоходу последнюю порцию пассажиров, суетливо высадившихся на высокий борт и, замолчав, поднятая канатами, заняла свое место на борту теплохода.
На турбазе, клубные репродукторы пели высоким мужским голосом: «Лето! Ах, лето..!»
По освещенному высокому берегу народ поднимался от пристани к клубу, на танцы, а теплоход задрожал железными боками, развернулся, густо прогудел: «До…сви…да…нья…» - и, отмечая свой путь бортовыми огнями, медленно провалился в прохладную тьму ночи, исчез, будто его и не было…
Артур постоял, подождал еще, перешел с борта на борт, а когда спустился в каюту, то лежачих мест уже не было, а остались только небольшие незанятые пространства на толстой металлической, выкрашенной плотной белой красой, трубе.«Не холодно и то уж хорошо» - подумал Артур присаживаясь. Он продрог там, наверху, под встречным холоднымветром, и потому, согревшись, задремал, опустив голову низко к груди, а от неудобного положения часто просыпался... Ночь казалась бесконечной…
Еще в рассветном сумраке, выйдя на палубу, Артур почувствовал кожеймелкую водяную пыль, летящую по ветру. Спрятавшись под козырек капитанского мостика, слева, в середины палубы, он наблюдал обрывки береговой панорамы, то всплывающей, проявляющейся сквозь размывы туманной завесы, то пропадающей, и тогда, вместо, видел клубы серого,влажного воздуха.
Чуть погодя, развиднело, и берег приблизился, большой пологой долиной, с высокой травой на склонах и черными остроконечными елями по дну распадка.Они казались, чередой монахов, поднимающихся на предутреннюю молитву в скит, на гребневую скалу…
Вскоре долина скрылась, и скалы, спустившись к озеру, рассыпали в темную плещущую воду, черные валуны. Над прибрежным хребтом молочными привидениями повисли обрывки туманных бесплотных фигур, тающих под ветром. В распадках, в затишье, такие же химеры, казалось, вырастали из земли и чуть, оторвавшись от влажной травы, зависали на время, словно раздумывая, что же делать дальше.
«Суровые места, - подумал Артур, - вот, сколько уже плывем, а ни поселка, ни домика на берегу».
И, словно оправдываясь, из-за длинной песчаной косы, заросшей кустарником и маленькими кривоватыми березами, показалось несколько домиков, и даже маленькие человеческие фигурки, машущие руками, появившемуся теплоходу.
Теплоход оживился. Загремела цепями шлюпка, спускаясь на воду. Затарахтел мотор… Желающие погулять переправились с теплохода на сушу.
- Стоянка полтора часа, - объявил динамик, и Артур,спустившись в следующую шлюпку, поплыл на берег.
По-прежнему дул сильный ветер, тянувший по экрану неба ватные тучи,где-то за береговым хребтом,проливших из себя всю воду. Байкал, чуть пенился гребнями мелко-дробных волн и волнишек. Было холодно и неуютно.
Уже перезнакомившиеся пассажиры, доверчиво слушали добровольного экскурсовода. Кто-то бесцельно бродил по берегу, а Артур просто сел и смотрел на шевелящуюся воду, на красивый теплоход, стоящий на якорях у входа в бухту, на темнеющий далекой полоской противоположный берег. Потом, поднявшись, прошелся до домов и обратно, увидел источник прозрачно-светлой воды, бьющий в ложбинке, вода из которогонезаметным ручейком, заросшим полоской камыша, убегала к озеру и пряталась, растворившись в прибрежных галечниках…
Когда от теплохода бодро треща мотором, подплыла шлюпка, экскурсанты, подрагивая телом, с нетерпением переминались с ноги наногу…
… «Комсомолец» стал, для пассажиров, как дом родной. Казалось, что уж очень давно все на теплоходе знакомы, а кого-то уже в лицо узнаешь, и даже откуда он и кем работает.
Вот и старичок-тунгус со своей очередной или вчерашней бутылкой «Московской» вышел на палубу, к Артуру, как к давнему приятелю…
Утирая ладошкой, со щетинистых усов капли мороси, начал рассказывать, как втридцатые годы, когда еще совсем был молодым, какого-то его родственника,«первого умника-разумника, государственного масштаба человека», волк заел. Родственник, пешком, шел из села в село, во время покоса, в самые жары, читать какую-то там директиву из центра. Он в деревне был самый грамотный...- И наскочил тот волк на парня сзади, и схватил за горло,да так до кости и вырвал все… После приполз бедныйв село, да и помер около первых изб… Старичок почмокал губами, отхлебнул еще из бутылки... Его лунообразное лицо с рубцами морщин, задубевших от солнца и ветра, разошлось в подобие хмельной улыбки, но трезвые глаза смотрели холодно и серьезно.
- Здесь раньше народу селилось больше…Тайга, простор, зверя и птицы невиданно...Он окинул взглядом медленно тянущиеся с правой стороны крутые берега, скользнул прищуром по крутой маряне, с подъемом до гребня.
- Вот на такой же маряне, видел я весной как-то, с воды из лодки, по первой травке, девятнадцать быков. Раза три принимался считать, сбивался. От молодых, с рожками-спичками, светло-рыжих, до старых быков-рогалей с рогами в семь-восемь отростков... Рожищи, почти черные… Круп, как у быка племенного. Стоит, не шелохнется…
Старый тунгус, рассказывая это, преобразился, смотрел остро, дышал часто,волновался, как тогда…
- Ну, а медведи? – переждав паузу, подтолкнул старика к новой теме, Артур.
- Ну, а что медведи? – вопросил старый охотник.- Его в этих местах, - он махнул рукой в сторону берега, - всегда было много. -Раньше, по весне охотились на нерпу бригадами, на лодках, по плавучим льдинам высматривали и подкравшись, стреляли. Но не всегда на смерть. И зверь крепкий на рану. Съехал со льда в воду, и там остаётся. А потом тушу его ветерок волной на берег выбрасывает. Так тут, на берегу, под вечер, три, а то четыре медведя можно было видеть. Выходили по запаху, и шли вдоль берега,с разных сторон… Самый сильный других отгонял и трапезничал всю ночь. Так, к утру от нерпы, только куски шкуры оставались, да жирное пятно на камнях...
Он помолчал, закурил, долго смотрел, на клином, круто сходящий к воде склон и всмотревшись, указал Артуру на желтую ниткутропки, бегущей на высоте, параллельно берегу.- Видишь, тропка? Это звери набили. Чуть сумерки, и они выходят погулять, да порассмотреть озеро. Тоже тварь любопытная… Летом здесь комара и мошки меньше, ветерок поддувает весь день, утром и вечером. Зверь из чащи выходит кормиться и подышать воздухом. Отдохнуть от гнуса……Наконец, бутылка, из которой он потягивал водку, опорожнилась, закончилась...С сожалением посмотрев на дно, старичок-тунгус, неожиданно для Артура, ловко бросил ее за борт и вздохнул...
- Где-то в этих местах мой старший брат охотился, - начал он после длинной паузы, когда оба долго смотрели на заросшие густым лесом, убегающие в облака склоны.
- Там, за горами, был его охотничий участок, зимовья, стояли, путик был сработан. Сотни плашек стояли на путике. Он сильный и удачливый, много соболя добывал за зиму… Первым охотником был в промхозе… С осени зайдет на промысел, по чернотропу еще, несколько зверей стрелит, мясо разнесет по плашкам, разложит, зверька прикормит…
- Раз, вот так же зверя завалил и не успел разделать, ушел в зимовье.
Решил утра дождаться. А утром, от зверя, на него медведь бросился. Брат стрелял близко, но осеклась винтовка, патроны старые были... Может, капсули были плохие… Навалился медведь с разбегу, заломал, порвал брата…И бросил... Брат до зимовья дополз и через время умер… Нашли его недели через две и там же похоронили…
… Похолодало и быстро наползли сумерки. Старик запахнулся поплотнее в пиджак, сел на корточки, сжался в комочек, удерживая тепло. Артуру почему-то стало неловко, и он тихонько ушел в каюту…
Вечером, в темноте пришли в Нижнеангарск. Подошли к пристани, при электрических огнях сильных прожекторов и пассажиры, плывшие до Нижнего, пошли на деревянную пристань, - Артур вместе со всеми.
По тихой, безлюдной, освещенной уличными фонарями улице, дошли до гостиницы, - маленького одноэтажного дома с дощатыми стенами и умывальниками во дворе.
Артур быстро заполнил анкету для приезжающих, заплатил три рубля и, разместившись в маленькой комнатке один, перекусил бутербродами, запивая их кипятком из титана, пахнущего прелой заваркой и угольной золой.
Потом, быстро расправив холодную постель, забрался под одеяло и, уже засыпая, в тишине вечера услышал плеск байкальских волн наберегу…
Проснувшись, выбираясь на поверхность бытия, в начале слышал только тишину, внутри здания и за окном. Потом открыл глаза, через стекло увидел синее-синее небо, и услышал скрип дверей в коридоре и тихие шаги мимо… «Наверное, часов восемь» - подумал он, и ошибся. Было всего шесть часов утра. Артур потянулся, вылез из постели, поеживаясь оделся и потирая заспанное лицо, вышел узким коридором с номерами комнат на дверях, в полутемные сени, а потом во двор.
Ветер, наконец кончился. Обилие света и тишина, приятно поразили. Огороженный двор, порос зеленой густой травой, и посредине, к калитке шла деревянная «тропа» из толстых, струганных досок. Оглядевшись, Артур увидел слева, в углу навес, тоже деревянный, и пару металлических умывальников с плохо крашенным металлическим корытом для водослива.
Помахав руками, нагнувшись несколько раз вперед, касаясь ладонями земли, сделав десяток приседаний, он задышал, согрелся и уже с удовольствием, сняв футболку, стал мыться, фыркая и брызгая водой на траву мимо корыта. Потом отерся белым, застиранным почти до дыр, вафельным полотенцем и незаметно для себя, почти бегом, вернулся в комнату – очень захотелось есть. Достал из рюкзака сверток с хлебом и остатком подсушенной колбасы, расстелил газету, нарезал хлеб охотничьим ножом, достав его из деревянных самодельных ножен. Налил в стакан воду из графина, попробовал, почмокал губами: вода была вкусной, байкальской.
«Эх, эту бы воду, да в серебряных изнутри цистернах, жарким летом в Москву или в Крым. Вот был бы бизнес, - подумал и заулыбался. «Фантазии…»
Колбасу не резал, а рвал зубами, почти не жуя глотал и запивал водой. Насытился быстро. Убрал все со стола, разобрал рюкзак, озираясь на дверь, достал завернутый в мягкую тряпочку обрез шестнадцатого калибра. Осмотрев, вновь завернул, обвязал плотно бечевкой и положил в рюкзак на самое дно. Пощупал через карман коробки с патронами, но не стал доставать. Зато достал точильный брусок, и подточил и без того острый нож.
В рамочном рюкзаке, набитом до отказа, было все необходимое для большого похода: резиновые сапоги, спальник, кусок полиэтилена, брезентовый полог, два котелка, один в другом, кружка, ложка. Пластмассовая коробочка с компасом. Был еще небольшой топор, легкий и острый, с длинным и тонким топорищем из березы, который он сделал сам и дажеклин деревянный вклеил в обух, чтобы,если рассохнется, не слетел топор с топорища при сильном ударе. Была даже аптечка: йод, кусок бинта, таблетки от головы…
Осталось закупить продукты, и можно отправляться.
… Артура начинало жечь изнутри нетерпение. Так хорош был воздух, так завлекательны горы, привидениями стоящие в пол-горизонта, далеко-далеко, за Байкалом, на юго-востоке. Он, уже вглядывался в эти вершины, вспоминая, что по пути на Бодайбо будут и горы, не такие высокие, со снеговыми еще вершинами, как Яблоневый хребет, но тоже, наверняка, красивые и величественные.
Вдруг он вспомнил название тунгусской деревни на Верхней Ангаре и повторил несколько раз странно мягкое нерусское слово, почти из одних гласных. Уоян, Уоян…. Как это красиво и мягко звучит…
…Чуть позже Артур познакомился с соседом по гостинице, молодым парнем, едущим через Нижний, в деревню Верхняя Ангара. Вместе пили чай, и Артур предложил ему заварки, цейлонского чаю. Разговорились, и Коля, так звали паренька, стал рассказывать, о жизни на севере Байкала, о рыбаках и рыбалке. Артур намекнул, что он хотел бы написать об этих местах в областной газете, и, узнав это, Николай, патриот Байкала, оживился.
- Да, ты подумай! Здесь все люди хорошие. Вот я говорил, что сейчас редко где омуля свежего можно достать, но ведь здесь неподалеку холодильник от промхоза, так я сбегаю и, может быть, штучку омуля добуду, у меня там кладовщик родственник…
И точно, быстро собрался и убежал, и пока Артур расспрашивал старушку с худым лицом монашки, дежурную в гостинице, где и когда работают и открываются продуктовые магазины, Коля вернулся.
Мигнул, поманил незаметно рукой. Вышли в сени, и Коля показал большую серебристую, круглую, как батон, мороженую рыбину, завернутую в газету.- Ты хлеба прихвати, и если есть, то перца. Я тебя на берегу буду ждать,- и вышел.Захватив все и еще ножик на всякий случай, Артур вышелсо двора, обошелгостиницу и увиделдалеко у воды сидящего на бревне, полу занесенном мелкой галькой, Колю.
Увидев Артура, Коля развернул газету, положил на торец, тут же лежащей чурки и, взяв в правую руку тяжелую березовую палку, стал колотить по завернутой в газету рыбине.- Расколотка, - весело пояснил Николай и, ударив еще несколько раз изо всей силы, развернул сверток. Рыбина внутри от ударов потрескалась, и отслоившееся белое, холодное с льдинкой, омулевое мясо легко отделялось от костей, кусочками и щепочками. Коля показал, как надо солить и перчить, взял кусочек хлеба и стал, есть, чавкая и посмеиваясь. Попробовал и Артур.
Он уже раньше слышал от старых рыбаков о байкальской расколотке, но когда сам попробовал, то восхитился. Такое нежное, холодное, тающее во рту солоноватое и пряное мясо.
Омуль был необычайно вкусен, и новые приятели быстро покончили с килограммовой рыбиной. - Вот это вкус – вот это сочность, - урчал Артур, не переставая жевать, а Николай довольный тем, что угодил городскому гостю, гордясь за Байкал, за свои места, говорил: - Это что! Если это все под водочку да с солеными огурчиками или груздями – это сказка...
Артур охал, ахал от восторга, доедая рыбу, говорил: - Впервые такую вкусноту ем, и, главное, так все просто, ни жарить, ни парить не надо...
Через время они расстались. Коля вскоре уехал, - подхватив рюкзачок запрыгнул в кузов машины, идущей из райпотребсоюза в Верхнюю Ангару. Артур долго махал ему рукой…
… Пока новые знакомые сидели около гостиницы и ждали попутку, Коля рассказал, что каждый день в магазин, в деревню ходит бортовушка, и можно доехать до отворота, а там заросшая старая дорога в сторону Уояна и дальше. Когда Артур сказал, что он собирается идти тайгой в Бодайбо, Николай присвистнул, безнадежно махнул рукой, - мол, далеко это…
А, может, просто не поверил, потому стал меньше рассказывать, иногда исподтишка разглядывая собеседника. А Артур и не стал распространяться… Коля вскоре уехал, а Артур пошел в поселок за продуктами. У него уже был написан список, и потому, он знал, что ему нужно.Первым делом, галеты, потом несколько банок рыбных консервов, потом сухие супы с вермишелью и картофелем. Потом чай, сахар кусковой, соль, маргарин для жарки, и немного масла сливочного: в пачках, для бутербродов. Потом колбасы и сыру для завтраков, и гречки или вермишели несколько килограммов. Всего весу в продуктах было немного, так как их надо было нести на себе, - запасы на десять дней, за которые Артур собирался добраться до Бодайбо, весили килограммов двадцать…
Галет в прохладном магазинчике, полутемном из-за маленьких окон, конечно, не оказалось и пришлось купить сухарей вместо галет и две булки свежего серого хлеба с хрустящей корочкой. «Вначале съем хлеб, а потом уж буду подъедать сухари» - думал Артур.
Выглядел он уже после нескольких дней путешествия вполне по-лесному, а жесткая рыжеватая щетина и крепкая, ладно сбитая фигура придавали ему бывалый вид. Но ведь так и было. Он не был новичком - знал и мороз, и слякоть, ходок был неутомимый, мог за день отшагать под пятьдесят километров.
И, главное, он не боялся одиночества и таежной глухомани и знал уже, что люди бывают даже в самой глухой тайге. Пропасть не дадут. И потом, от одиночества человек становится доверчивым и не гордым, алюдям это всегда нравится. «Если что, буду просить помощи» – думал он, шагая под вечер в гостиницу, осмотрев Нижний, и полюбовавшись на безмерность и величавость Байкала. ...«Помогут! Не в джунглях живем».Он, на всякий случай, потрогал в нагрудном кармане энцефалитки мягкие листки удостоверения внештатного сотрудника областной газеты, где была заляпанная чернилами его фотография с большой бородой и улыбающимся лицом…
Вечер был свободен, и Артур, упаковавшись, долго сидел на берегу, на бревне и рассматривал горы на противоположной стороне...
В сумерках, возвратился в свою комнату, попил чаю, пожевал бутерброды с колбасой, еще раз посмотрел карту и потом лег спать. Однако, заснуть не мог, вспоминал походы...
… Как-то, раз придя вдальнее зимовье в километрах сорока от города, уже в начале ночи, он, в темноте в сильныймороз, долго вырубал нижний край двери изо льда. Потом, закрыв ее, растопил печь, зажег свечу и стал насаживать слетевший с топорища топор. Неловко и сильно стукнул, и точеный, острый как бритва, топор слетел с топорищ и ударил по правой руке. Боли не было, но мгновение спустя, Артур почувствовал, как рукав намок, и мазнув по рукаву пальцами левой руки, увидел на них кровь.
«Ну, вот приехали!» - мелькнулов голове, и, засучив рукав на правой руке, он увидел, что кровь течет обильно, и густая, капает большими каплями на пол. …Потрескивали дрова в печи,ровно и светло горела свеча, в избушке стало тепло, но Артура охватила невольная дрожь. Кровь продолжала сочиться из раны...Достав из рюкзака белый охотничий маскхалат из простынного полотна, он разорвал штаны на широкие полосы, как бинт, и стал неумело, торопясь бинтовать руку. Кровьлила, не переставая. «Кажется, перерубил вену, - думал он. - Если не остановится, надо затягивать узлом руку выше локтя и отправляться в сторону города». А в голове металась мысль: «Мороз, сорок километров, снег глубокий. Не дойду!»
На счастье, кровь вскоре перестала идти, и Артур, успокоившись, не снимая повязки, поел и повалился спать. Позже выяснилось, что вена была под раной, но осталась цела…

… Путешественник ворочался с боку на бок, слушая сквозь дрему неразборчивые голоса беседующих за стенкой женщин. Вскоре и они замолкли. Артур представил себе городскую комнату в общежитии, постоянный шум на кухне и в коридоре, пьяные голоса из комнаты напротив, где праздновали день рождения с водкой и проигрывателем…
...Проснулся поздно, вскочил, торопясь, оделся, увидел через окно солнце над горами и безоблачное небо. «Все не так плохо» - отметил про себя. Быстро умылся, позавтракал, оделся, попрощался с дежурной, с любопытством глядящейна него, и, вскинув неподъемный рюкзак, вышел на дорогу... Прошагав до зеленой луговины с тропками, пробитыми коровами и, выбрав место поприятнее, остановился у обочины грунтовой дороги -направляющейся на восток. (Он начинал уже мыслить категориями путешественника, непрестанно замечая и запоминая направление).
… Вскоре, урча мотором, от поселка появляется бортовой газик, и, чуть волнуясь, Артур забрасывает тяжелый рюкзак на плечи, выходит на дорогу и поднимает руку, хотя машина была еще далеко. Бортовушка тормозит, Артур здоровается с шофером и говорит: - Добросьте до отворота на Верхнюю Ангару?
А водитель и второй в кабине, пожилой мужик в кепке, смотрят на него с удивлением.
- Ну, садись.Когда надо сойти, стукни по кабине. Артур кивает, но, спохватившись, говорит: - Я тут первый раз. Не знаю, где сворот, - и водитель улыбаясь, закуривает папиросу и машет рукой: - Я остановлю...
С трудом, опираясь поочередно левой и правой ногой, вначале на колесо, а потом на кромку высокого борта, Артур переваливается внутрь и, сбросив рюкзак, поместившись на одном из ящиков, уже бойко кричит: - Поехали! Шофер газует, машина броском трогается с места и, набирая скорость, с ветром навстречу, мчится в сторону от Байкала…
Артур доволен, рассматривает предгорья слева, поросшие молодым сосняком, и справа, изредка мелькающую среди прибрежных увалов,заболоченную долину реки.
Дорога, каменистая, жесткая, его трясет на ухабах, но он доволен и вслух повторяет про себя, посмеиваясь: «Лучше плохо ехать, чем хорошо идти»...
Поход начался...
Через час тряской езды он видит развилку, и принимает ее за очередной объезд, но машина тормозит, и торопясь, ворочая рюкзак, с боку на бок, он перекидывает его через низкий задний борт и, помня о ружье и продуктах, осторожно за лямки опускает на дорогу, легко спрыгивает сам, подбегает к кабине сбоку, махая рукой, почему-то очень громко кричит: «Спасибо! Счастливо!».
Шофер, не улыбнувшись, поднимает руку и потом, переключив передачу, со скрежетомгазует. Машина дергается с места и разгоняясь удаляется, делаясь все меньше, ныряет в низину, и остается только звук, потом и он смолкает.
Жарко. Теплый аромат смолы и хвои. Солнце припекает, и в траве, начинающей подсыхать от росы, стрекочут, звенят кузнечики, и горы слева подступают ближе и темнеют щетиной деревьев…
«Ну, вот я и один» - весело говорит сам себе Артур, и садится на рюкзак, тут же, посреди дороги.Достав из нагрудного кармана карту в полиэтиленовой обертке, он долго изучает ее, отмечая про себя, что первые тридцать километров маршрута он преодолел за час.
«Неплохо, неплохо, - мысленно повторяет он, решив, что переобуваться в «резинки» еще рано, с кряхтением влезает в лямки рюкзака и, не торопясь,делает первые шаги по врезающейся в молодой и частый сосняк дороге, решает: «Обедать буду, когда солнце к зениту поднимется». Смотрит на часы:«А времени-то еще одиннадцать. Целый день впереди…»
Он весело и уверенно шагает вперёд, и его фигура постепенно становится меньше, меньше и, наконец, исчезает, растворившись в темном мареве, поднимавшемся над дорогой...

… Обедал Артур у очередного ручейка на крошечной песчаной отмели, сидя на гранитномвалуне, рядом с дорожным мостиком. Не торопясь, разведя костер из соснового сушняка, он подвесил котелок с водой на таган, вырезанный здесь же, вольшаном кусту, снял еще мокрую от пота на спине, энцефалитку, остался в, тоже влажной,футболке. Разулся. Посмотрел натертые морщинистые ступни ног, развесил носки сушить и достал из рюкзака резиновые сапоги. Дорога была жесткой, старенькие кеды не давали надежной опоры, и камешки больно кололиступню сквозь тонкую подошву.
Пообедав вкусным хлебом с маслом, с остатками особенно вкусной колбасы, он, запив все сладким, крепким чаем, залил костерок и прилег на лужайке среди кустов, чтобы подремать.
Однако, в жарком воздухе, вдруг стали появляться комарики, зудели над ухом и больно кусались. Несколько раз, хлопнув себя по рукам, он поднялся и решил идти дальше, и лучше пораньше остановиться ночевать.
Натруженная спина гудела, ноги без привычки подрагивали от усталости, но первые шаги в сапогахпо жесткой дороге обнадежили – идти было не больно и потому легче. Комарики, уже до вечера не отставали от ходока, и вились небольшой бандой кровопийц за спиной, изредка делая оттуда налеты. Пришлось выломать березовую ветку с густой листвой и беспрестанно обмахиваться.
День, как-то очень быстро подошел к концу. Солнце опускалось к земле, жара спала, и от распадков потянуло прохладой. Серые тени расчертили дорогу, все, увеличиваясь и удлиняясь, и обессиленный Артур решил остановиться на ночлег.
«Пока место найду, пока дров наготовлю,- думал он. - Пока кашу сварю и чай, солнце уже сядет. И потом надо выспаться, - я сегодня здорово устал, а завтра снова тяжелый день…
- Благо погода будет хорошая. Если сейчас прохладно, то, каково будет ночью? - сбивчиво рассуждал он.- Но зато, после холодной ночи будет теплый и, главное, сухой день,без дождя».
Артур знал уже, что в начале лета, на севере Байкала, дожди редки. Но на всякий случай готовился к худшему.
Сбросив на землю тридцати килограммовый рюкзак, он расправил плечи, и показалось, что может он, если не взлететь, то необычайно высоко прыгнуть – свое тело ничего не весило, по сравнению с весом рюкзак.
Попив водички из прозрачно холодного ручья, Артур спустился чуть вниз по течению и, найдя место на высоком берегу под большой сосной, стал собирать сушины и валежник и стаскивать их в кучу, ближе к сосне.
Собрав так целую гору дров, он сходил за рюкзаком и, подняв его, удивился, как он мог целый день тащить такую тяжесть! От пережитого напряжения и перегрева, чуть побаливала голова; от усталости нервы напряглись, и он нет-нет, да и оглядывался кругом, словно ждал кого.
Повеселел он, только когда развел костер и поставил варить гречневую кашу. Солнце садилось справа и чуть за спиной, безобидно поблескивая лучами сквозь лесные прогалы. Дрова горели весело потрескивая, почти без дыма, и пламя с едва заметными рыжими отблесками, высоко и прямо поднималось к небу. Аромат смолистого дыма растекался волнами от огня, постепенно заполняя всю округу.
Когда каша сварилась, Артур поставил котелок в мелкую воду остудить, вытащил из рюкзака спальник, полиэтилен, устроил себесиденье-лежанку, уселся поудобнее и не спеша,с аппетитом поел каши, а потом,заварив чай,не спеша попил обжигаясь, пахнущий смородиной,темно-янтарный напиток.
Закончив есть, убрал припасы в рюкзак, достал обрез, собрал его, вынул патроны с пулями и картечью, переложил их в нагрудный карман, зарядил ствол крупной картечью. Переобулся в кеды, залил костер водой и пошел погулять вниз от дороги, вдоль ручья, в сторону далекой уже реки.
...Солнце незаметно зашло за горизонт и прохладные сумерки поднялись над долинкой ручейка. Было тихо, и по опыту своей охотничьей жизни Артур знал, что в таких чистых лесах ни зверь, ни птиц не живут, разве, может быть глухарь. Пройдя метров двести-триста, он повернул назад и уже темнеющим лесом, незнакомым и таинственным, вернулся к рюкзаку.
Было немного одиноко и тоскливо, несмотря на отличную погоду, но Артур уговаривал себя, что это от усталости, и что в первый день в лесу всегда так бывает. Но его не покидала тревога и чувство опасности. Только сейчас он начал понимать, какой рискованной и тяжелый поход ему предстоит...
Разгорелся большой костер...
Чем темнее становилось вокруг, тем ярче делалось пламя, впитывая все больше алого, багрово-красного, тем отчетливей слышен треск разрушающихся в огне веток.
Отойдя на десяток метров от костра, в темноту, он глянул на небо и поразился обилию звезд. Казалось, на эту чернеющую бездну, набросили сверкающую бархатом, плотную звездную кисею.
Круг света у костра, сферой поднимался к вершине сосны и растворялся там, в необъятной, вселенской тьме. Черные тени от стволов по радиусу расходились вокруг, чистые и тяжелые вблизи у огня и невесомо исчезающие в отдалении.Настороженная тишина начинающейся ночи, замерла в ожидании: не вечно же так ярко будет гореть огонь, взвиваться в небо красочное пламя?!
Подойдя к костру, Артур почему-то подложил в него еще тяжелые коряги, и пламя резко поднялось вверх, опаляя хвою на нижних ветках сосны. Стало невыносимо жарко, и пришлось лежанку отодвинуть от костра..
Но вот Артур стал задремывать, поминутно оглядывая одежду и охлопывая себя в горячих местах. Потом моргая отяжелевшими веками, прилег на локоть...
Чуть погодя, подложил рюкзак под голову и прикрыв зябнущую спину брезентом, ненадолго закрыл глаза. Уже погружаясь в сон, открыл их, силясь рассмотреть что-то за кругом света и, не помня уже ничего, крепко заснул, под ночной яркой звездой медленно пролетающего по небу, спутника…
Над черными складками, гор взошел ослепительно серебряный серп растущей луны. Все замерло вокруг: ручей притих на ночь, сосны застыли, костер уже не трещал так оживленно. Человек, свернувшись клубочком, спал, отделившись от прошлого, не чувствуя настоящего, не ведая о будущем…
Ночь объяла землю…
Проснулся Артур от холода. Костер прогорел. Чуть светились огоньки угольков сквозь серую пелену пепла. Темнота подступила вплотную, затопила округу пугающими волнами. Только небо над головой светилось мириадами созвездий, да отчетливо низкая Большая Медведица перевернула свой “ковш»,на четверть горизонта, «наполовину»вылив воображаемое содержимое в бездны необъятного космоса.
Шатаясь, дрожа всем телом от холода и усталости, он встал, озираясь протер глаза, раздул угли, подкидывая тонкие веточки. С увеличением пламени,подкладывал все больше и больше, наконец, навалил сверху тяжелый обгорелый пень и, дождавшись тепла, вновь заснул, но уже ненадолго. Просыпаясь через полчаса, поправлял огонь, подкладывал новые ветки, подвигал к центру костра прогоревшие…
И засыпал, когда пламя поднималось, а от надвинувшейся темноты, просыпался, словно чувствуя это кожей…
… И так до утра, до рассвета... А при первом свете, уже уснул мертво, успокоенно. И проснулся от яркого солнца, появившегося из-за близких лесистых гор. Тело ныло от усталости, но хотелось есть, и это был хороший признак – значит все-таки выспался…
Спустился к ручью, долго, фыркая, умывался ледяной водой, смывая остатки сна. А когда напился чаю и позавтракал, настроение поднялось, и от ночных страхов не осталось и следа. Начался второй день похода…
Солнце, яркое, теплое, поднималось над горизонтом и быстро растопило утреннюю прохладу. Тяжелый рюкзак давил на плечи, ноги в резиновых сапогах вспотели, но воды кругом было так много, что переобуться Артур не мог. Ручейки, ручьи, речки текли прозрачными потоками слева, если смотреть по ходу движения и часто переливались через дорогу. Туда же, налево, косо уходили вверх «берега» падей и распадков, заросшие мелкой березой и осинником. А на каменистых возвышенностях разбросал свои лапы-ветки кедровый стланик, совершенно непроходимый. Стволы такого куста-дерева у основания толщиной в руку и чуть более, вырастали из центра, и одно дерево покрывало круг, диаметром до десяти и более метров. Ветки стлались над землей на уровне метра или полутора, и невозможно было ни перелезть, ни проползти по земле низом.
… Старая дорога, кое-где буйно заросшая травой, сохраняла колею, которая в сырых местах превращалась в такие грязевые лужи, что с трудом верилось в их проходимость для машин.
В таких местах, кое-где, как на пограничной полосе, хорошо были видны большие, глубокие, с широким шагом следы лосей, пересекавшие дорогу. Иногда по краю колеи, видны были медвежьи, с отпечатавшейся голой пяткой, и полукруглой гребенкой когтей, завернутых чуть внутрь. Артур, улыбаясь, думал: «Не даром их зовут косолапыми».
Однажды, дорогу по диагонали пересекли крупные,продолговатые, похожие на собачьи, но аккуратнее, идущие строго по прямой. «Волчки ходют», - шутливо, с деревенским выговором произнес Артур и улыбнулся, вспомнив модную тогда, среди городских любителей природы теорию, о санитарной роли волка в лесу.«Такие санитары, так подсанитарят, сломай я где-нибудь ногу, что от меня и косточек не останется» - он тихо засмеялся, вспомнив афоризм одного своего знакомого, который говоря: - Сильному - мясо, слабому- кости, - делал уморительное лицо, и задирал подбородок кверху.
«У волков – думал Артур, выьирая на дороге место посуше – все зависит от количества еды и от характера вожака. Много еды, ленивый вожак – могут и обойти, испугаться нападать. Если наоборот - пощады не жди...»
Тяжело дыша, поправляя врезавшиеся в плечи лямки рюкзака, смахивая соленые капли пота со лба, с бровей и даже с носа, он думал о чём-то своем, незаметно осматривал привычные для глаза зеленые чащи, с неподвижными тенями стволов берез и осин. «Дорогу когда-то прорубили в таежной чаще, и потом заготавливали лес и вывозили по ней — думал неутомимый путник.
На вырубке выросли лиственные деревья и кустарники. На возвышенностях кое-где осталась расти крупная сосна. Иногда встречался кедр. Все это по низу, заросло багульником и кое - где стлаником…
… Солнце поднялось к зениту. Наступило самое жаркое время дня, и Артур, дойдя до очередного ручья, сошел с дороги, с облегчением сбросил «каменный» рюкзак на землю. Стянув с плеч, влажнуюэнцефалитку, он, крякая, облился ледяной водой, смыл соль и пот с обожженного солнцем лица, сделал несколько глотков из правой ладошки, и повалился рядом с пропотевшим рюкзаком на травку.
«Буду здесь отдыхать часа три, пока жара спадет», - думал он, сквозь прищуренные веки, разглядывая кроны деревьев высоко вверху, и наслаждаясь свободой от груза. На плечах его розовыми рубцами отпечаталось место, где лямки рюкзака давили на мышцы…
Быстро разведя огонь, путешественник вскипятил чай и стал без аппетита есть обед. Он очень устал...
Наевшись, убаюканный шумом воды, падающей с камня на камень, задремал в тени кедра, прикрывшись брезентом с головой, - чтобы комары не мешали. Во сне видел теплоход, тунгуса-старика и пляж в Песчанке, где загорали туристы и туристки…
Проснулся неожиданно. Где-то далеко впереди, с воем мотора, буксовала машина. Он, торопясь, оделся, залил остатки костра,все сбросал в рюкзак, и, отойдя от дороги подальше, за кусты ольшаника, присел.
Машина приближалась, мотор выл все громче и пронзительнее. Артур почему-то не любил неожиданные встречи в лесу, и всегда избегал их. Люди были разные, а у него с собой в рюкзаке лежал обрез, который, конечно, нельзя было иметь.
«Идиотская власть», - ворчал Артур. - Оружие имеют только бандиты и браконьеры. Если ты простой охотник или походник, ты не можешь иметь даже ножа, который менты называют холодным оружием. Но именно охотники дорожат свободой, потому что им есть что терять. Они знают цену свободы».
Машина приблизилась, мотор вездехода прорычал совсем близко, и Артур даже пригнулся. Вскоре машина уже гудела где-то далеко позади, а обеденный отдых был испорчен.
Еще часа два Артур, ворочаясь, ждал спада жары, временами настороженно прислушиваясь. «А ведь были времена, - в полудреме вспоминал он, - когда я любил видеть людей в лесу. Попьешь чайку, новостями обменяешься, нового знакомого заведешь – и так приятно на душе – ты не один на свете.
То ли люди тогда были другими, после войны радовались что выжили? Думал он, отмахиваясь от надоедливого комара…- А может быть, законы тогда, еще были менее деспотические?! Что ни говори, а государство подмяло под себя своих граждан. И потому, сегодня уже не диктатура трудящихся, а диктатурачиновников и партноменклатуры…И перемены эти были такие быстрые…»
День словно потускнел, хотя так же светило солнце, так же, где-то в кустах за ручьем, птичка тонко-тонкопосвистывала одну и ту же мелодию из нескольких нот.
Наконец, Артур, решившись, взгромоздил неподъемный рюкзак на плечи и, выйдя на дорогу, пошагал в сторону Уояна – поселка тунгусов, живших здесь летом, а зимой, оставив семьи, уходящих на промысел в безбрежную окрестную тайгу.
Выйдя на дорогу, Артур увидел свежий след то ли Урала, то ли ГАЗ-66-го. Кое-где из колеи выплеснулось вода и грязь. «Наверное, из Уояна в Нижний поехали – подумал Артур. А может быть, геологи…»
До вечера он шел, напрягая силы, часто поправляя резавшие плечи лямки рюкзака, не обращая уже внимания на лес, воду, небо. Фигура его все больше сгибалась, и, под конец он шел, низко опустив голову, и, глядя только под ноги. Шел и терпел, говоря себе: «Вот пройду, последний километр и остановлюсь, избавлюсь от этой пытки тащить почти «каменный» рюкзак».
Где-то часов в пять он миновал поворот дороги на Уоян и поэтому, старался уйти от поселка подальше, чтобы не встречаться с местными жителями. Он вновь хотел быть свободным, каким был вчера и сегодня, до встречи с машиной.
Наконец, обессиленный, в восемь часов вечера, остановился, почти упал на траву, не снимая рюкзака, и потом, полулежа, вывернулся из лямок. На всякий случай он спустился по течению речки, гремевшей мелким течением по тинистым камням, пониже, подальше от мостика...
Хотя беспокоился он напрасно: местасделались глуше, горы придвинулись ближе, речки шумели и пенились на перекатах,а дорога превратилась в широкую тропинку с зарослями лозняка справа и слева. Видно было, что здесь давно уже никто не ездит и даже не ходит, кроме диких зверей. Но грязи стало меньше и следов видимых тоже.
Привычно и быстро насобирав валежника, Артур развел огонь, сварил очередную кашу, но добавил к каше рыбные консервы, и это стало небольшим праздником. Одолевало вязкое однообразие: тяжелый рюкзак, пот, мошкара и усталость…
Дневной жар, к счастью, сменилсявечерней прохладой, комаров стало меньше и. поужинав, он долго сидел у костра, пил чай и смотрел на закат, на незаметно растущие тени, охватывающие все большие пространства вокруг.
Сквозь прогалину ручьевой долины был виден крутой склон горного хребта, по гребню, уставленному острыми скальными вершинами, в небольших крутых распадках, рассыпаны были, пороховой серости курумники. Ниже, под ними, в безлесых расширяющихся к низу падях, солнце еще освещало лесные чащи и прогалы круглых полян...
Потом остались на солнце, только эти гребни, освещённые последними лучами, откуда-то из-за спины, со стороны далекого уже Байкала.
Костер быстро прогорел, но, накинув на плечи спальник, Артур,полулежа, на локте, долго смотрел наугли, из которых сочилось невидимое пламя, мелькая желто-красными язычками, выше превращаясь в теплый воздух и дым…
… Большой коричнево-рыжий медведь с линяющей клочковатой шерстью, в сумеркахвышел неслышно на край поляны за спиной Артура, плавно всплыл на задние лапы, поводил большой треугольной башкой с большим черным носом и маленькими глазками. Принюхался, заметил, наконец, костер, проворно повернулся и так же неслышно исчез легкой трусцой, неожиданной для такого большого зверя.
ААртур Рыжков вспоминал город, холодную пустоту набережной Ангары, широкий асфальтированный проспект, с гуляющими, звук ударов по теннисному мячу, восклицания игроков, красноватый цвет покрытия теннисных кортов, строй тополей вдоль притихших, полусонных, улиц, белый силуэт бывшего губернаторского дома, на набережной…
… Костер погас, дым попал в глаза, и он, смахнув набежавшую влагу, словно проснувшись, осмотрелся. Деревья большие и маленькие, одно около другого, а внизу кусты ольхи и багульника, составляли густой подрост. Тайга вогнутым ощетинившимся пространством поднималась все выше, выше, а справа, там, где река, - лес стоял стеной, и ничего не было видно далее ста шагов…
Артур поднялся, тяжело потянулся, чувствуя непомерную усталость мышц, топором вырубил два колышка, вогнал их в землю по обе стороны полутораметрового соснового стволика, сверху положил еще одно, разложил полиэтилен под этим низеньким заборчиком, одну часть в виде подстилки, другую в виде покрывала. Сверху постелил спальник, и потом уже развел ночной костер вдоль лежанки.
За работой незаметно наступила ночь, и разгоревшийся костер осветил чащу за ручьем, сделав ее непроницаемой. Свет был ярок перед лежанкой, но рассеивался на поляне позади костра...
Вновь зарядив обрез крупной картечью, положил его на землю в головах, и ворочаясь и устраиваясь поудобнее, лег. «Изголовьем к востоку – почему-то повторил он буддистскую фразу и стал смотреть на игру пламени в ярком костре.
Человек, вскоре задремал и не просыпаясь, надвинул на себя вторуючасть спальника и полиэтилена. Костер прогорел. Стало темно и холодно. Угольки сквозь пепел поглядывали на небо ярко-красными глазками...
Медведь еще раз появился на поляне, понюхал воздух, обошел спящего по большой дуге, краем поляны, перешел ручей и, потрескивая валежником, ушел, растворился в необъятной тьме под мерцающими далекими звездами, на черно-бездонном небе...
Проснувшись, дрожа от холода, Артур положил в костер веток, потом сухих стволов, сверху два-три березовых, чтобы дольше горели, и снова, согревшись работой, уснул...
Так, он поднимался и разводил костер несколько раз, пока не наступил рассвет...
Темнота рассеялась, обозначилась линия хребтового гребня, воздух на востоке посветлел полосой, и незаметно рассвело. Начавшийся новый день долго не хотел показывать солнца, но, наконец, не удержался, и первые лучи пронзили пространство и упали на темный, сонный лес.
Сквозь липкий, неотвязный сон, Артур слышал пенье птиц, стук дятла по сухостойной ели без хвои, но не мог заставить себя проснуться, незаметно сползая к потухшему костру и кутаясь в спальник.
Солнце поднялось над лесом, когда Артур, с трудом открыл глаза. От холода подрагивая всем телом, засуетился, подложил дров, поставил котелоки не торопясьумылся. Заварил чай смородинными веточками, сыпанул туда заварки из пригоршни, отворачивая лицо от жара, снял котелок с тагана и сел завтракать...

… И так было каждый день, каждую ночь, каждое утро…
Прошло восемь дней…
Путешественник отощал, зарос щетиной по самые провалившиеся, с темными синяками, глаза. Но и попривык, втянулся. Рюкзак стал вдвое легче и уже не так давил на плечи. Постепенноподнимаясь по долине Верхней Ангары, он дошел до перевала, перевалил седловину по петляющей тропе, и попал в высокую безлесую долину, между двумя каменистыми гривами.
Проходя через мшистые мари, впереди, под пиками елей, торчащих обгорелыми стволами, увидел стадо северных оленей, которые,заметив человека, поскакалив сторону гор и исчезли в крутом распадке справа.
Еще он видел следы медведицы с двумя медвежатами, какое-то время шедших по тропе, и даже оставивших на ней колбаски черного, ссохшегося помета. Артур насторожился, но следы вскоре ушли куда-то в сторону и, пройдя еще несколько километров, он сел обедать у горного ключа, бьющего из ямы, заполненной мелкими камешками.
Остановившись на границе сползающего со склона стланика, он, из одних сухих, до громкого треска при переломе, веток, развел костер и под прохладным ветром, сдувшем вниз,в еловые,мрачные пади, всех комаров,поел и попил чаю, разглядывая широкую долину впереди и внизу, и горные склоны противоположного высоко-вершинного хребта...
Спустившись в приветливую, теплую и сухую долину с зарослями прямоствольного сосняка на песчаных склонах, тропа, не доходя до речки, свернула влево, и здесь неподалеку, на берегу таежной речушки, под крупным кедром,Артур заночевал.
По карте он видел, что отшагал от Нижнего более двухсот километров, и осталось почти столько же.
Ночь была на редкость теплая, дрова сухие и жаркие, и потому он хорошо выспался, а проснулся отдохнувшим, повеселевшим. Утром, с аппетитом съел вчерашнюю оставшуюся в котелке кашу и, насвистывая, тронулся в путь.
Тропа шла достаточно далеко от реки, и с высоты предгорий он увидел первые озера, блеснувшие серебряной монеткой внизу, там, где петляла невидимая речка Муякан. А справа и впереди громоздились крутосклонные горы с остроконечными пиками. Курумник, сползая по долинам, доходил кое-где почти до тропы, стланик, цепляясь корнями за землю, рос, казалось, прямо из гранитных валунов, наползающих один на другой, похрустывающих под ногамикорочкой окаменевшего мха.
Однако, после обеда тропа стала спускаться в расширяющуюся долину и пошла низом, вдоль цепочки озер. Повсюду были видны следы лосей, оленей и медведей.
На берегу очередного ручья, текущего в глубоком русле, на бугре, на солнцепеке росла высокая толстая сосна с развесистой кроной. На коричнево-желтом стволе видны были следы когтей медведя, уходящие вверх в крону. Вглядевшись, Артур заметил волосинки, торчащие из обтертой коры. Вынув волоски из щелей, он подумал, что это медведь и олень чесались об эту сосну, оставляя свои метки для любопытных сородичей. «Сосуществуют, - констатировал Артур и тихонько засмеялся. - Им тут делить нечего – поэтому и не боится олень, медведя».
… Ближе к вечеру, на подходе к крупноствольному сосняку, Артур вспугнул с тропы нарядной расцветки, коричнево-желтую копалуху. Она взлетела, хлопая крыльями, подпустив близко и пролетев по прямой метров сто, села на самую высокую сосну, на крупную боковую ветку.Продукты у Артура заканчивались, отшагал он сегодня необычно много, и потому решил поохотиться, скрадывая глухарку.
Сбросив рюкзак прямо на тропу, он мелким березняком, крадучись, в обход этого дерева, пошел, держа наизготовку обрез, собранный и заряженный в минуту. Солнце было за спиной, освещая сосняк неяркими лучами. «Главное, не спешить» - удерживал себя Артур. Шел медленно от дерева к дереву, обходя копалуху. Крупная птица, хорошо заметная своим оперением, расхаживала по толстой ветке, щипала хвою клювом, отрывая ее с ветки, с громким хрустом.
Артур, прячась за стволами, подошел к ней шагов на двадцать. Медленно приложил ствол обреза кдереву, высунул голову, долго и напряженно искал глазами птицу.
Глухарка двинулась, прошла по ветке, обнаружив себя. Затаив, участившиеся от волнения дыхание, охотник прицелилсяи, стараясь не спешить, чувствуя громкие удары сердца,плавно нажал на курок. Гром выстрела улетел в окрестности, а птица стала падать, растворив крылья, и громко стукнула, ударившись о землю. Артур прыжками побежал к дереву и увидел:ярко-пестрое заломленное крыло, хвост и маленькую куриную головку с уже закрытыми серой пленкой глазами. «Вот повезло, так повезло! - ликовал охотник. - Это же еды на два дня,и какое у них мясовкусное! Как у крупной курицы»
Солнце уже село за хребет, покрыв противоположный крутой, высокий склон долины желто-розовым закатным цветом. Словно прозрачная акварель окрасила далекие пади и распадки с бегущими вверх цепочками темного ельника с камнелавинами, ссыпающимися с скалистых отрогов, ломаной линией, отделяющей хребет от темнеющего небосвода.
Артур,вернувшись на тропу, подхватил рюкзак и почти бегом, держа теплую еще птицу под мышкой, спустился к заросшему высокой осокой озерцу. Выбрав место посуше, он затаборился и, торопясь, стал готовить дрова. Позже, сидя у разгорающегося костра, ободрал и выпотрошил птицу, половину нарезалкусочками, сложил все в котелок и поставил варить.
Ему было хорошо, легко и весело на душе, несмотря на то, что место было низкое, сырое и мрачное. Остатки березовых высохших стволов стояли вокруг озеринки, в высокой траве, высвечивая белизной коры наползающие туманные сумерки.
В полумраке уже, откуда-то прилетели с пронзительным тонким криком две крупные хищные птицы и стали, плавно махая большими крыльями, летать низко над густыми кустами, за озером. «Гнездо, наверное, там»- подумал Артур, и на всякий случай придвинул к себе заряженныйобрез.
Но вскоре тревога улеглась,костер разгорелся ярко, кипяток клокотал в котелке, и запахло вкусно вареным мясом. «А ведь мясо у глухарей пахнет особо, ягодами» - глотая слюну, в нетерпении, охотник помешивал в котелке оструганной на конце, березовой веточкой… .
Он ел, не торопясь, чуть обжигаясь мясом, запивая бульоном. «Как это вкусно и как это здорово!» – думал он, сопя и похрустывая сухариками, обгладывая острые косточки, чмокая и чавкая от нетерпения. Наевшись, он не стал кипятить чай, а отвалившись, прилег и привычно вглядываясь в пламя костра, задумался.
«Ради таких мгновений стоит жить, - говорил он сам себе. - Я один, вот уже десять дней… Мне тяжело, и я стал уставать. Но сегодня и сейчас, я счастлив, потому что свободен. Именно, жажда подлинной свободы, непременно почему-то связанной с одиночеством, влекли меня в леса. Здесь вольно и свободно… Воздух чист, небо над головой всегда отрыто, есть огонь костра, горы, лес, озера и река. Есть звери и птицы, которые живут, не думая о богатстве, славе и почестях...
Больше того, они все живы, так же как я, но они не думают о смерти, не задают себе нелепые вопросы, зачем они родились. Они сейчас так же, как я – часть необъятной, строгой и равнодушной природы, где идет вечная борьба межу живым и мертвым. Одни убегают, улетают, уползают, чтобы жить…Другие преследуют их, чтобы выжить…
У каждой твари своя роль в многообразии мироздания: время расти, развиваться, осваивать опыт поколений, любить, оставлять потомство, драться за жизнь вида и умирать, часто не успев состариться…
Вот и я сегодня радуюсь, весел и бодр, а вчера еще был скучен, устал и тосклив. И сегодня я думаю о своей смерти с пренебрежением, потому что все умрут, но важно, кто как проживет эту Богомданнуюнам жизнь...»
Что-то треснуло в камышах за озером, и Артур насторожился. «Лось, наверное, на водопой пошел, как обычно, но учуял меня и забеспокоился» - отметил он про себя и продолжил размышлять.
«Мне повезло. Сама судьба привела меня в лес, и я понял, что такое свобода и счастье. Через усталость и напряжение, через страхи и бессонные ночи я пришел к осознанию гармонии и красоты в природе, и потому эту тяжкую свободу я не променяю на любые сокровища, ибо главная цель моих походов и блужданий – это не любопытство, не гордость, что я это сделал, и я это могу. Главное в этом ощущение независимости и свободы. У меня есть цель, но я могу ее поменять или даже вернуться, отменить цель...
Это все в моей власти. Я могу идти ночами,днем спать, могу свернуть налево, но сворачиваю направо. Я один, и вместе со всеми. Я возвращаюсь в мир, в город, чтобы вскоре,заскучав,вновь уйти, чтобы опять вернуться. И,если есть Бог, а он, конечно, есть, Создатель и Глава всего живого и мертвого, то, может быть, на Страшном суде…»
Тут Артур хмыкнул, иронично отмечая: «Эх, куда тебя занесло, - и продолжил, - … то, на Страшном Суде я смогу ответить, что, хотел быть свободным и изредка был им… И Бог зачтет мне это стремление!».
Задремывая, он вспомнил чей-то афоризм: «Свобода – это ответственность за свои слова и поступки…
- Мудро!»- отметил он про себя и улыбнулся…
« В городах сейчас, люди сбиваются в кучи, пьют, играют, веселятся или тихо и обычно ложатся спать в тесных комната, под теплыми одеялами. И те, кто сбивался в кучи, тоже, когда все кончится, разбредутся и, убаюканные сладкими грёзами-соблазнами чести, богатства, известности и комфорта, заснут в закутах, не видя неба, не слыша звуков, кроме шороха города, заснут, словно умрут на время…»
Артур, будучи один, ощущал свободу реально и готов был, ради этого испытывать лишения и трудности.
«Свобода внутри человека - думал он. - Это как инстинкт. У большинства он дремлет и только у одиночекпросыпается». Артур вспомнил описание каменных мешков, в которых монахи-буддисты приходят к нирване, то есть к внутренней свободе.
«А с другой стороны, человек социально адаптирован, когда имеет возможность стать, быть свободным. - Он вспомнил Сартра: «Хочешь быть свободным – будь им!»
И проговорив это вслух, засмеялся.
Мысли стали путаться. Он укрылся спальником и задремал, подсознанием слушая происходящее в природе, вокруг него. Из-за гор незаметно поднялась серебряным диском, осветившая все вокруг, луна. Беспокойно завозилась в камышах утка, испуганная громадной, темной тенью сохатого с молодыми еще рогами и болтающейся серьгой на шее. Он вошел в воду, потом поднял голову и застыл, вслушиваясь в тишину наступившей ночи. Капли, падая с морды, оставляли на озерной воде тонкие серебристые обручи – волны…
Артур спал…
… Утром он проснулся бодрым и веселым, может быть, впервые за весь поход. Пошли одиннадцатые сутки его лесных скитаний…
Рано поднявшись, он вскипятил чай, глядя на горы и сравнивая их сзеркальным отражением в озере, он думал о красоте, о том, что живое, реально одушевленное природой, не сравнимо с самой точной копией.
Хотя есть что-то загадочно назидательное в этом желании Природы делать свои копии. Наверное, в этом корни искусства. И в пещерах Альтамиры наглядно видно желание древних людей осуществить, воплотить такие копии живой природы, как реалистического символа, который с помощью человеческой фантазии можно было оживить.
«Параллельная реальность», - мелькнул термин. - Тут скорее чудо творчества. Человек, как Бог, когда он создает мир, которого до него не было. В этом волшебство и мистика искусства…»
Подул ветер, из-за перевала потянулись облака, как горы серого тающего снега в прозрачной воде…
Артур быстро собрался и тронулся в путь. Он сегодня решил сократить петлю, которую делала река, и идти по визиркам, лесоустроительным просекам, делящим лес на квадраты.
Остановился отдохнуть на склоне, заросшем стлаником, на ковре из брусничника. Вот где ягоды-то летом! Брусника цвела маленькими бело-розовыми цветами, и потому этот лесной ковер принял на время серо-зеленый цвет. Под ногами этот ковер скользил и , поднимаясь почти «в лоб» на гору, Артур запыхался. И тут в стланике он увидел, как гибкие, рыжие существа, очень близко от него, проворно перебегают по стволикам, гоняются друг за другом. «Соболь», - подумал он и стал вглядываться в хвойную чащу, пытаясь лучше разглядеть чудесных таежных жителей.
Артур, в зеленой кисее пушистой хвои стланика видел переливчатое мелькание гибких зверьков, то ближе, то дальше. Они совсем не боялись человека и даже любопытствовали: может быть, они впервые видели его так близко. Охотник в нем взыграл: и осторожно, медленно двигаясь, он выбрал место для наблюдения. Собольки гонялись друг за другом, перескакивая с ветки на ветку, шурша коготками по коре, мгновенно меняя направление; и вдруг замирали в неподвижности. А то подпрыгнув с земли высоко и пружинисто, цеплялись за тоненькие ветки и как акробаты влезали вверх.
Артур вспомнил Черкасова и его «Записки охотник Восточной Сибири», где он восхищался силой и смелостью соболя, говоря, что если бы соболь был величиной хотя бы с собаку, то страшнее хищник не было бы в тайге...
Вскоре собольки исчезли, так же неожиданно, как и появились…
Преодолев подъем и спускаясь вниз на небольшую террасу, покрытой кочковатой травой и густо-зеленым мхом, он увидел впереди странное сооружение, явно сотворенное человеческими руками. Подойдя поближе, он сбросил рюкзак на землю и стал осматривать сооружение. Это были четыре ствола, гладко ошкуренные и обрубленные на высоте выше полутора метров. К этим столбам, не вкопанным, а имеющим еще крепкие корни в земле, в форме прямоугольных ящиков, были прикреплены стволики лиственницы, один над другим.
Подпрыгнув, он заглянул в ящик, но внутри было пусто… И вдруг он понял, что это гроб, в котором еще совсем недавно хоронили своих умерших тунгусы. «Так вот как это бывает!» - погрустнев и утолив любопытство, подумал Артур. Он присел около рюкзака и оглядел окрестности.
Когда-то, не так давно, здесь от чего-то умер человек. Его родственники сделали этот гроб, домовину, усыпальницу и оставив в нем мертвое тело, ушли. Через какое-то время деревья стали гнить, разрушаться, в щели проникли мыши и птички, которые погрызли тело и кости. Потом привлеченные запахом пришли крупные хищники, растащили тело по кускам и кусочкам, и через какое-то время от человека ничего не осталось, даже костей…
Поднялся ветер. Из-за спины, откуда он шел, по небу поползли серые клочковатые облака. Свет дня померк, деревья нагривах, монотонно загудели. Артур, не замечая перемен, сидел и напряженно думал, о природе: «Она жестока и равнодушна. Ей нет дела ни до конкретного человека, ни до человечества вообще. Природа универсальна и многолика… Она породила человека, но она же без сожаления убьет его, когда наступит предопределенное время. Ей будет ни холодно, ни жарко, если над Землей заполыхают всеуничтожающие взрывы атомной войны, в которой погибнет все живое, включая творца атомной бомбы, Человека. И образовавшаяся пустынябудет всего лишь очередным лицом этой реальности, которую человек называет природой… И сама Земля – всего лишь песчинка в океане космической жизни, на миг блеснувшая… И нет и никогда не будет похожей на неё звезды, в просторах вселенной…»
Он содрогнулся от этих абстракций и словно проснулся. Лес кругом потемнел, помрачнел, загудел под ветром. Стало тревожно и неуютно. Надев рюкзак на плечи, Артур заторопился, почти побежал вперед,стараясь не потерять под ногами заросшую визирку….
Проходя вдоль крутого склона, спускающегося в долину ручья, он поднял глаза и на гребне, на мари увидел силуэты оленей, пасущихся там, почти под низко опустившимися облаками. Однако, Артура это не удивило – зверя кругом было много…
Он, не останавливаясь, подгоняемый непонятной тревогой, спешил выйти на тропу.
Вскоре начался дождик, мелкий, шелестящий, становящийся все сильнее. Артур промок, но штормовку из рюкзака не вынул. «Сухое пригодится еще, - думал он, вглядываясь в извивы тропы. – Дойду до устья Муякана и, если дождь не перестанет, то буду табориться и ночевать».
По карте он знал, что где-то здесь, Муякан впадает в Мую.
Вдруг из-под ног в сторону от тропы метнулась тропинка. Не задумываясь, Артур сбросил рюкзак под куст, на развилке, и почти бегом побежал по тропке.
Вскоре из-за сосен мелькнул черный силуэт избушки. Артур не верил своим глазам. Однако, это было зимовье.
Войдя внутрь, он в полутьме рассмотрел закопченные стены, нары в дальнем конце, от стены до стены,железную печку под маленьким грязным окном, едва пропускающим мутный полусвет. Был даже стол, сколоченный из не струганных досок. «Давно стоит», - констатировал Артур и, обрадовавшись, побежал за рюкзаком…
Вскоре в зимовье топилась печь, варилась ароматная каша, а человек, лежал на расстеленном, на нарах спальнике. Он, сняв мокрую одежду, повесил ее сушить над печкой и, задремывая, слушал сквозь наплывы сна потрескивание огня, мерный шум дождя, падающего на крышу…
«Жить все-таки хорошо. - лениво размышлял он. - Еще час назад я, мокрый, голодный и усталый брел по тропе, не зная, где устроиться на ночлег. И вот я под крышей, в тепле, варю кашу и думаю уже о завтрашнем дне. Я прошел две трети пути. Окреп, приноровился к одиночеству и усталости. Недолго осталось ждать, и мой поход закончится…
И немножко жаль, что рядом нет никого, кто мог бы разделить тяготы пути, и мои восторги перед красотой и величием тайги. Но ведь я могу потом все это описать. Могу собрать книгу очерков о своих странствиях. Ведь не зря же я заканчивал журналистику… Артур медленно перевернулся с боку на бок… - Работать в газете я не могу. Там такая суета, так много неумных начальников, и так много идеологической цензуры. Это не для меня. Но ведь писать рассказы я могу…»
Почувствовав запах горелой каши, он вскочил и, обжигая пальцы, убрал котелок с печи.
- Пора и поесть, - проговорил он вполголоса, и поймал себя на этом. « Я уже сам с собой разговариваю, - нахмурился Артур. - Ну, ничего, это обычное для одиноких людей дело».
За ужином съев кашу сверху, пригорелую залил водой и оставил до утра. Ему стало жарко, и он открыл двери зимовья. Снаружи стояла мокрая темнота, шумел и покачивался под ветром темный лес. Однако, за толстыми стенами избушки он был в безопасности и, поеживаясь, думал, каково было бы ночевать под дождем у заливаемого костра под продуваемым брезентовым пологом. Перед сном он занес в домик охапку дров из поленницы, и при этом думал с благодарностью об охотнике, живущем здесь зимой на промысле.
Неподалеку от зимовья был срублен лабаз на верху ошкуренной сосны, метрах в пяти от земли, а у избушки стояла прислоненная к крыше высокая лестница. «Перед охотничьим сезоном на лодках завезут продукты, чтобы звери не разорили зимовье, спрячут их на лабазе, куда даже соболек не залезет, дверца то закрыта…
Вечером, он сквозь дальние деревья видел, чуть в низине, широкую реку, наверное, Муякан, но спуститься к воде, не было времени….
Заснул он, разморенный теплом и безопасностью, очень быстро, и видел приятные сны: мать, от которой давно уехал в город, старшего брата…
Поселок, в котором он родился и жил, был не велик и находился далеко от Сибири и лесов, на Украине, в Черниговской области.
Учился он хорошо и по окончании школы решил ехать в Иркутск поступать на журналистику. Там и конкурсы были поменьше, да и жить, казалось, будет интереснее. Про дом и родных он почти не вспоминал, жизнь закружила, но иногда, во сне он видел улицу поселка, шоссейную дорогу, по которой мчались машины в Киев и из Киев, мужиков летним вечером, толпящихся перед пивным киоском…
… В тепле спал, не просыпаясь до утра, и проснулся с улыбкой на лице…
Выйдя на воздух, глубоко вдохнул влажный, пахнущий сосной воздух и огляделся. Дождь кончился недавно, и серые тучи быстро неслись, подгоняемые ветром на север. Иногда, кое-где, в просвете мелькало синее небо, но тут же пряталось за набежавшей тучей. Было прохладно...
Артур сходил к реке, умылся речной водой, вгляделся: и вниз и вверх по течению, но ничего, кроме зарослей кустарников и высокой травы под деревьями, не высмотрел. Возвратившись, он развел костер, вскипятил чай, отмыл горячей водой котелок из-под каши, позавтракал, открыв последнюю банку консервов, поел, хрустя начинающими пахнуть плесенью, сухарями. «Надо сегодня какую-нибудь птичку добыть», - думал он, укладывая отощавший рюкзак. Уходя, помахал избушке рукой, так она, кстати, оказалась на его пути.
Рюкзак показался необычайно легким, и тут же Артур вспомнил, что продукты кончаются, и почти бегом возвратился в зимовье. На окошке, изгрызенные мышами лежали засохшие горбушки, и он, собрав их, положил в продуктовый мешок. «Пригодятся, - думал он. – Буду перед едой обжигать на костре. И еще придется охотиться на птиц, не жалея времени». С утра в животе голодно урчало, и, запыхавшись, он тут же вспотел…
«Слабею», - равнодушно отметил он…
Выйдя на тропу, Артур скоро промок от падающих с веток стланика холодных, крупных капель от прошедшего ночью дождя. Чтобы согреться, прибавил шагу, но несколько раз поскользнулся на мокрой тропе и старался идти осторожнее…
Вскоре тропа превратилась почти в дорогу, расширилась, и кое-где были отчетливо видны лошадиные подкованные следы. «Человек где-то недалеко живет, - отметил про себя и стал прислушиваться и вглядываться. Невольное беспокойство вкралось в сознание. Он такпривык быть совершенно один на сотню километров вокруг, что готов был пожалеть о приближающемсячеловеческом жилье…
Большая река возникла неожиданно, словно вывернула из-за поворота.«Это уже Муя, - проговорил Артур вслух. - И какая она большая. От берега до берега будет метров сто, а то и больше. И течение быстрое», - отметил он и спустился к воде, оставив рюкзак на верху крутого берега. Солнца не было видно сквозь тучи, но чувствовалось, что погода налаживается, и кое-где у горизонта светились синие дыры ясного неба.
Походник ступил на плоский камень, лежащий в воде, присел и, с удовольствием хлебнув несколько глотков вкусной воды, умыл лицо, чувствуя под пальцами отросшую, помягчевшую бороду. Потом, взобравшись к рюкзаку, присел на травку, и стал следить за течением на реке, выдавливающей на поверхность водные струи из глубины. Чуть дальше середины, вдруг выпрыгнула и шлепнулась в воду большая рыбина.
«Ну, почему я не рыбак!? - сокрушался Артур. - Здесь в реках столько рыбы, что можно кормиться и вареной, и жареной, и пареной рыбой», - он сглотнул слюну и почувствовал сосущий голод…
За время похода он сильно изменился, похудел, оброс бородой, и на голове волосы грязные и давно нечесаные торчали во все стороны. Глаза ввалились, и черные зрачки блестели беспокойно. Кожа на лице и шее загорела до черноты, и светлые морщинки разбегались от глаз к вискам. Руки тоже были коричневыми с множеством ссадин, больших и малых. Одежда стала серо-зеленого грязноватого цвета, от ночевок у костра и пропахла дымом, так что Артур сам чуял этот запах…
Сапоги он вымыл в речке, и они были более или менее чистые.
Но человек не обращал внимания на свою внешность, и ему даже нравился этот запах копченостей от одежды, струйчатая мягкость бороды, длинные волосы на голове…
Речная долина расширилась, и на противоположном берегу за предгорьями виднелся высокий горный хребет с белыми снежными шапками вершин. Тропа, коричнево-серо-зеленой ниточкой мелькала впереди, извиваясь по берегу, то, удаляясь от воды, то бежала по береговому краю.
Пара белых лебедей, медленно махая крыльями, летела вверх по течению и видела и широкую серо-стальную реку, и ленту тропы, и маленькую фигуру человека, одиноко шагающего им навстречу, вниз по реке. Гортанно перекликаясь, шурша большими крыльями, они вскоре скрылись, за сосновыми пушисто-зелеными вершинами прибрежного сосняка.
А человек шел и шел, неуклонно приближаясь к заветной цели. Вдруг из-под ног с громким хлопаньем вылетела парочка рябчиков и, лавируя между хвойными лапами стланика, вскоре, вновь сели на землю.
Человек замер на секунду, потом сбросил рюкзак, достал сверток, проворно собрал обрез, зарядил дробовым патроном, клацнул замками, взвел предохранитель и, крадучись, нагнувшись, осторожно сделал несколько быстрых шагов в сторону рябчиков.
Переждав, сделал еще перебежку и, вглядевшись, заметил мелькнувшего, бегущего в стланниковой чаще рябчика. Вскинув ружье, он взвёл курок прицелился, но рябчик, мелькнув еще раз, словно растворился в хвойной зелени. Человек поводил стволом, потом медленно опустил ружье и, глубоко вздохнув, выпрямился. Чуть погодя, он сделал несколько шагов вперед и вновь, как ему казалось, увидев птицу на земле, снова быстро прицелился.
Но проходила секунда за секундой, а выстрела не было. Через время. человек, опустив ружье, зашагал вперед, и уже с другого места справа от него, из кустов раздалось хлопанье крыльев взлетевших рябчиков. Раздосадовано махнув рукой, неудачливый охотник, держа ружье в правой руке, стволом вниз, левой отводя ветки стланика, вышел на грязную после дождя тропу, и тут за спиной его в просвете туч вспыхнуло яркими лучами полуденное солнце…
Он, направляясь к рюкзаку, повернул голову в сторону этого яркого света… Правая нога, ступив на скользкую кочку, поехала по липкой грязи, и охотник, сохраняя равновесие, взмахнул правой рукой с ружьем. Пальцы напряглись, сжались, и указательный, резко нажал на курок…
Грянул выстрел, и человек упал - заряд попал в левую ногу, идробь, пробив сапог, раздробила кости и хрящи голеностопа с такой силой, что почти оторвала ступню…
Артуру почему-то показалось, что он сильно ударил стволом по ступне, и потому, подвернув ногу, упал. При падении он выпустил ружье. Оно, курком сильно ударило отдачей по пальцу.
Не понимая, что произошло, он пошарил рукой по траве, опираясь на нее, попытался встать, согнув левую ногу, но от огненной боли в ступне потерял сознание и упал лицом в мокрую грязь…
Грохот выстрела прокатился над рекой, ударившись о другой берег, ответил эхом и растаял в необъятных просторах тайги…
Все так же несла прозрачноструистые воды река, так же летели по небу на север лохматые облака, ветер шелестелхвоей и перебирал зелеными листочками на белокожих березах.
В кустах на берегу размеренно тенькала суетливая птичка. И темнела на краю черной грязевой лужи скорченная фигура человека, лежащего в странно неудобной позе…
Человек дышал тяжело, со свистом воздуха в крепко сжатых зубах, и пальцы правой руки, сжимаясь, царапали грязь ногтями. Он был в беспамятстве.
…А в его голове быстро, быстро сменяя друг друга, пришли, затеснились картины из детства и юности – из прошлой, кончающейся жизни…
…Вот ему три года, и они со старшим братом идут на запретные озера, чтобы купаться с остальными дворовыми ребятами. Он никого из них не помнит, но слышит треск прозрачных крылышек стрекозы, пролетающей мимо, чувствует зной и запах разогретой воды и разопревших корешков осоки, торчащей сплошным ковром из кочек и влажных промежутковмежду ними, слышит бульканье грязи,по которой бредет братишка, почти захлебываясь ею, а на плечах у него сидит Артур и смотрит вперед, когда же закончится эта глубокая черно-маслянистая жижа…
Потом, возможно, в тот же день разгневанная мать по каким-то приметам узнавшая об их купании, колотит мягким тапком старшего брата по заду. Тот ревет и просит прощения.Артур тоже плачет и за это получает свою порцию шлепков…
Чуть погодя они на улице, едят хлеб с маслом, посыпанный сверху сахаром, изредка вытирая непросохшие еще слезы. В лицо светит теплое, большое, заходящее солнце…
… Зима. Ему десять лет. И он перед выпиской из больницы, в которой пролежал несколько месяцев, идет гулять. Снегхрустит и искрится под ногами. Высокий берег, укрытыйплавными, изогнутыми складками ковровой шубы синеватого, в тени, снега. И солнце над ним - золотое, ясное и лучистое среди синего, почти темного, глубокого неба…
...Вот уже ночь, и ветер с моря холодит, и толпа призывников, строем, не в ногу бредет по пирсу к невидимому катеру, который должен их переправить на остров в большой бухте. Запах соли и водорослей, и чуть неспокойно на душе. Начало службы…
А вот вечер по случаю окончания университета. Он здесь гость, хотя начинал учиться с этими нарядными девушкамипарнями вместе на дневном, но заканчивает уже как заочник. Банкетный зал, звуки музыки из большого зала, и он словно посторонний, сидит и решает - кто с кем пришел, и кто в кого влюблен. Всплеск музыки за перегородкой, и потом темнота, и он провожает смеющуюся Ольгу, и она, держа его за руку, говорит: «Я тебя никуда не отпущу. Квартира сегодня свободна, мы можем быть одни хоть до завтрашнего вечера. А тебе в твое общежитие уже не добраться. Автобусы не ходят»…
Он хочет ей возразить, что он и пешком может, столько раз ходил, но молчит, а она смеется и, обнимая, крепко прижимаясь, влажно целует в губы, щекочет языком.
И, наконец, он видит старичка-тунгуса, сидящего на корточках, опершись худой спиной о дрожащий борт машинного отделения, и емустановится грустно и даже тоскливо – старичок такой маленький и одинокий…
… Солнце, появившись на небе словно растопило тучи , и к вечеру небо очистилось, оставив прохладный ветер.
… Очнувшись от холода, Артур еще услышал свой бессознательный стон и, ворочая во рту сухим и распухшим языком, преодолеваябешеную боль, приподнялся на руках и глянул на ноги. Из левого сапога из небольшой дырки, после невольного движения ногой, медленно пульсируя, выливалась на грязь черно-красная кровь и стояла лужицей. Он почувствовал в сапоге мокроту и хлюпанье , и понял, что голеностоп разбит вдребезги, и что сапог ему не снять: разбухшая портянка заклинила.
Артур полежал, громко и натужно втягивая воздух, сжатыми губами, так что получался всхлип. Каждое движение причиняло невыносимую боль, после которой все тело сотрясала волна озноба. Повернувголову, он увидел лежащее рядом ружье. Очень хотелось пить.«Это финиш», - пробормотал он непроизвольно, тревожащую, бьющуюся в голове мысль.
Опираясь на руки, чуть толкаясь правой ногой, Артур, превозмогая боль, пополз по тропе к рюкзаку.
Он стонал, скрипел зубами, но двигался к цели, оставляя на тропе кровавый след.
За поворотом раненый увидел лужицу и, припав к воде, долго пил, поскрипывая илом и песчинками на зубах.
Смочив лоб, он почувствовал жар на коже и лег рядом с лужей, отдыхая. … Солнце, спустившись, садилось за снежные вершины. Похолодало. В левом сапоге, когда он чуть двигал ногой, перестало хлюпать, и, похоже, кровь перестала идти. Но поднялся жар, и Артура тряс озноб.
Полежав немного с закрытыми глазами, он заставил себя оторваться от земли и вновь пополз, вскрикивая от боли и, матерясь обессиленным полушепотом. Крови на следу не было. Солнце коснулось вершин и почти видимо, стало погружаться в пучину за горами.
Река, под невысоким берегом шумела быстрым течением, оттеняя плеском воды, тишину наступающего вечера…
Наконец, дрожащий, обессиленный Артур подполз к рюкзаку, с трудом, чуть не плача, преодолевая уже становящуюся привычной невыносимую боль, достал из рюкзака спальник, брезент, полиэтилен, морщась от боли, обмотался ими, как мог и, положив рюкзак под голову, замер, затих, согреваясь...
...В забытьи ему казалось, что он слышит голоса, скрип телеги и, прибавляясь, появился вначале едва различимый шум мотора. Но звук нарастал, приближался, и вдруг человек понял, что слышит, действительно слышит звук лодочного мотора с недалекой, как оказалось, реки!
Артур приподнялся на руках, и в вечерней прохладной тишине, слушал гул мотора, проплывающей под берегом, в ста шагах от него, лодки. Он стал шарить руками в поисках ружья, но вспомнил, что оставил ружье там, где произошел этот нелепый случай. Он пробовал кричать, слыша удаляющийся гул мотора, но вместо крика, услышал свой стон. Он бил кулаками по земле, скрежетал зубами…
Потом заплакал, и в это времямоторка, завернув за поворот реки, почти смолкла. Еще какое-то время далекий звук эхом отдавался от другого берега, но постепенно затих...
«…Все пропало, - шептал он, вытирая слезы грязными руками. - Это был единственный шанс, и я его упустил». Он уронил голову на прохладнуюземлю и плакал, горько всхлипывая.
Он хотел умереть и боялся смерти. В голове мелькали обрывки мыслей: «Я еще молодой… Я ничего еще не сделал… Но у меня никого здесь нет, и меня даже искать никто не будет… Никто не знает, где я»…
Он обессилел от боли и переживаний и стал терять чувство реальности...
И вдруг в его помутившемся сознании всплыл, вспомнился прочитанный в журнале «Охота и охотничье хозяйство» случай из жизни тунгусов-охотников где-то на Севере.
«Заезжая на промысел, охотник вместе с оленями и нартами попал под лед. Стоял мороз тридцатиградусный. И пока он ловил обезумевших оленей, пока запрягал внарты, одежду его и сапоги полные водой заковало льдом. Он свалился в нарты и пугнул оленей, которые домчали его до избушки. Он вполз внутрь, развел огонь в печи и упал рядом, гремя льдом…
Вскоре избушка нагрелась, и лед на охотнике растаял, но ступни он отморозил, и началась гангрена. Тогда напившись спирту допьяна, он отрезал себе ступни и, передвигаясь на четвереньках, сделал себе чулки из ичигов и закладывал туда лечебные травы. Этим он спасся…»
«Спасся – билось в сознании полумертвого Артура. – Но ведь я тоже могу спастись. Надо только не паниковать и бороться до конца. Есть шанс,- ведь у меня только одна ступня оторвана… Ведь сейчас не зима…»
Эти бредовые мысли придали ему сил. Он освободился от спальника, брезента и полиэтилена, запихнул, торопясь, все это в рюкзак, влез в лямки и, дрожа в ознобе, пополз назад, к ружью. Конечно, он пробовал подняться, но при неловком движении, падал от боли, как подкошенный…
Сапог, полный крови, с разбухшей портянкой был как мягкая шина, и потому Артур мог ползти…
Солнце давно закатилось на западе, и сумерки сменились ночным полумраком, когда Артур дополз к ружью. В кармане рюкзака оставалось три патрона, и он знал, что будет делать...
«Если лодка поплыла вверх по течению, то она рано или поздно будет плыть вниз, туда, откуда она пришла. Я должен выползти назад, на берег и ждать, а когда лодка появится, буду стрелять»…
Эта мысль его воодушевила. Перед ним была цель, и стоило побороться за жизнь…
Нога разбухла и болела непрерывно. Озноб не проходил. При малейшем движении острая режущая боль пронзала тело и мозг. Теперь, время его жизни тянулось трагически медленно…
Передохнув, по маленькой лощине, к счастью, без зарослей стланика, он тронулся к реке, огибая попадавшиеся по пути чахлые березки. Ползти вниз, было немного легче.
…Серые сумерки, к полуночи сменились холодной светлой ночью. Над лесом взошла полная луна, похожая на серебряную монету, полу-стершуюся от времени…
...Волк-самец, живший в этих местах уже несколько лет, отлежавшись за день в зарослях кустарника недалеко от норы, где жили волчица и пятеро маленьких волчат, отправился легкой трусцой на охоту вниз по распадку, по направлению к реке. Ночь была светлая, и острые глаза зверя хорошо видели далеко впереди, но и по бокам…
Пробегая крупным сосняком, на южном склоне распадка, волк услышал копошение, там, в кроне раскидистого дерева, большой птицы и остановился. Неотрывно глядя вверх, различая темный силуэт глухаря, он, подбежав к сосне и поднявшись на задние лапы, поскреб когтями по шершавой толстой коре. Глухарь зло закрякал, но, повозившись, успокоился и затих...
Волк тронулся дальше.
Выйдя на тропу, по которой уже давно никто из двуногих не ходил и не проезжал верхом на ушастых и рогатых животных, хищник все той же рысью бежал навстречу ветру, изредка останавливаясь и принюхиваясь.
Вдруг его чуткий нос уловил запах свежей крови и еще чего-то, пахнущего остро, едко и опасно. Волк подобрался, шерсть, не успевшая еще до конца перелинять, поднялась неровным ежиком, на загривке, и он, пустился легким, машистым галопом по тропе, навстречу запаху. Но, доскакав до места, где на тропе, несколько часов назад, раздался этот роковой выстрел, он резко затормозил, отпрыгнул с тропы и, тихонько зарычав, оскалился, сморщив нос, обнажив белые зубы и острые клыки.
Он вновь принюхался и, вздрогнув, услышал незнакомый шум, шуршание по траве. Глаза его блеснули зелеными огоньками. Хищник, напружинился, и легко переступая сильными длинными ногами, стал по дуге из-под ветра обходить место где, то замирая, то возобновляясь, с шумом полз кто-то, большой и неосторожный.
Вдруг из полутьмы раздался стон, и волк от неожиданности прыгнул в сторону. Он узнал голос двуногого существа, который слышал на этой же тропе уже несколько раз…
Однако, голод и любопытство толкали волка навстречу опасности, а запах крови, который он сейчас ощущал явственно, удерживал его от бегства. К запаху крови и мокрого кострового дыма примешивался волнующий запах физического страдания…
Звук ползущего по траве тела затих, но волк, уже обойдя человека по суживающейся спирали, слышал его громкое, воспаленное со всхлипами, дыхание.
Наконец, сквозь кусты он разглядел человеческое тело, лежащее ничком, неподвижно. Только по громкому дыханию было ясно, чточеловек еще жив. Волк прилег на живот и высоко подняв голову, следил, ожидая, что же будет дальше...
Прошло полчаса, и человек, наконец, поднял голову, потом поднял туловище на руках и, помогая себе правой ногой, пополз на правом боку, постанывая и шепча какие-то слова…
Недалеко, под высоким берегом шумеларека, и то тут, то там всплескивала рыба, выпрыгивая из воды и падая назад. Луна на темно-синем, почти черном небе, с видимыми крупными звездами, прошла половину полукруга и светила навстречу ползущему человеку, оставляя на бегущей черной воде широкую серебристую дорожку, которую изредка взрывали своим прыжком-полетом, отблескивающие синей сталью, изогнувшиеся рыбины.
Метров через двадцать, человек снова затих, уронив голову на руки, отдыхая. Его сознание работало только в одну сторону: «Надо доползти до рассвета до речного берега… Иначе смерть…Надо доползти…»
И это многократно повторенное «надо» заставляло его раз за разом поднимать голову и, преодолевая боль, тошноту и головокружение, ползти вперед к цели…
В очередной раз после забытья он резко поднял голову и увидел освещенный луной силуэт волка, отскочившего в куст, его глаза, блеснувшие в полутьме двойным зеленоватым огоньком. Страх сковал мышцы человека, озноб прекратился, и стало жарко…
«Неужели, волки, - прошептал Артур, и мысли, одна страшнее другой. понеслись в голове. – Набросятся, порвут… Я не смогу отбиться, если их много…»
«Санитары, - почему-то всплыло в голове, и испуг вдруг перешел в озлобление. На время он забыл о боли в ноге. Не отрывая взгляда от насторожившегося зверя, человек осторожно снял с плеча ружье, прикрыв его туловищем, дрожа от нетерпения, достал из нагрудного кармана заряд с картечью, вложил в ствол и, стараясь не шуметь, закрыл затвор. Потом, не отводя взгляда от стоящего в двадцати метрах насторожившегося зверя, он большим пальцем медленно взвел курок…
Услышав щелчок, зверь подпрыгнул, почуяв недоброе. Человек плавно поднял туловище, затем так же плавно, но быстро приложил ружье к плечу и выстрелил. Волк видел вспышку пламени, слышал гром выстрела, и одновременно, в грудь и в бок ударило несколько картечи, сбив его с ног. Теряя сознание, зверь высоко подпрыгнул и с предсмертным воплем-воем метнулся в чащу. Сделав несколько громадных прыжков, он рухнул в куст багульника. По телу прошла предсмертная дрожь, передние лапы несколько раз дернулись, инеосторожный волк умер.
Артур ругался, матерился вслух, и стучал кулаком по земле, почти ликуя: - Нет! Мать вашу так! Я не бессловесная и покорная жертва! И не нуждаюсь в ваших санитарах, чудовищные лицемеры, кабинетные охотнички!
Торжество победы над своим страхом добавило ему сил. Он пополз быстрее и, наконец, вскоре увидел и черную двигающуюся равнину реки,и серебристую дорожку на воде, и темной стеной стоящие на той стороне горные склоны в лунной тени…
Не теряя времени, вновь зарядил ружье, чуть помедлив, снял, стянул через голову энцефалитку и грязную с серыми пятнами, белую футболку. Из кармана рюкзака достал кусок веревки и привязал к короткому стволу обреза эту белеющуюдаже в темноте тряпку. Потом, теряя силы, вскрикивая от боли, одел энцефалитку, снова завернулся в спальник, брезент и полиэтилен и, дрожа от усталости, чувствуя непрерывную, разрывающую левую ступню на части боль, согрелся.
Дрожь прекратилась. Стало даже жарко, и на грязном лбу выступила испарина.
«Теперь я буду ждать - повторял он, теряя сознание… Буду ждать и слушать, столько, сколько понадобится… Я не умру, потому что я не жертва…»
Уже в бреду, он вспомнил слова молитвы, увидел картину из детства: дорожка к дверям маленькой деревянной церкви, в которой, как рассказывала ему мать, его окрестили младенцем. И, содрогаясь, всматривался в безногих, безруких, инвалидов войны, двумя рядами сидящих вдоль этой дорожки. «Боже! Спаси и сохрани!»…
Ему казалось, что он кричит, но губы его едва шевелились…
Луна спряталась, стало очень темно, но через некоторое время на востоке посветлело, и тьма, редея, отступила…
Артур, то проваливался в горячий бред, то всплывал на поверхность сознания. Он ждал эту спасительную лодку нетерпеливо, даже в бредуповторяя: «Она вернется. Она скоро приплывет назад…»
...Отец и сын Кирилловы едва успели закинуть сети по свету и уже в темноте пришли в зимовье. Открыв дверь, они учуяли запах недавнего тепла и печного дыма.
- Кто-тотут был, батя, прошлой ночью”- обеспокоенно, высоким, не по фигуре голосом произнес Семен – младший Кириллов.
- Сам вижу” - недовольным голосом ответил Петр Семеныч-отец и, почесав бородку, стал щипать лучину. Семен, бросив рюкзак на нары, вышел наружу, прикрыв скрипнувшую дверь и загремевведром, проворно принес воды, занес две охапки дров и, пока отец ставил котелок с водой на печку, приставив лестницу, слазил на лабаз, достал банку тушенки, металлическую банку с крупой, спустился, заодно закрыв дверку лабаза на щепочку. - Вроде все цело, батя - довольным голосом произнес он, с кряхтеньем, подражая отцу, снимая сапоги.
- Да и я вижу, что все вроде на месте - и, помолчав,добавил: - Кажись, одну только ночь ночевал.
Быстро сварили кашу, поели и легли спать. Не сговариваясь, решили, что встать надо пораньше, снять сети и уплывать домой от греха. Петр Семеныч недовольно сопел, потом притих, только зевал, крестясь.
Семен заснул мгновенно, по-молодому, а отец ворочался, проснувшись, слушал тишину за стенами и засыпал снова.«Кто бы это мог быть? – спрашивал он себя. – Может, охотовед районный пожаловал порыбачить, но если он проскочил незаметно мимо села, то у геологов, которые стоят отсюда в двадцати километрах, обязательно бы знали, что он пожаловал, и предупредили бы».
Он прикидывал и так и эдак, но совсем не думал, что кто-то может зайти со стороны Нижнего. На его памяти, в одиночкуникто из Нижнего на Мую не приходил….
В пять часов утра, в избушке уже топилась печка, и чайник закипал, когда Петр Семеныч толкнул в бок сына: - Семка, вставай, зорю проспишь!
Семен вскочил, ошалело, хлопая глазами, приходя в себя после сна, посидел минуту, а потом быстро обулся и, выскочив на улицу, фыркая умылся, звякая кружкой о ведро…
Когда гребли к сетям, на востоке разлилось яркая заря, окрашивая воду попеременно, чуть ли не во все цвета радуги. Семен греб, а Петр Семеныч, захватив тетиву сети перебирая клещневатыми, заскорузлыми пальцами, выбирал, аккуратно и быстро освобождая трепещущую, извивающуюся, крупную, блестящую боками рыбину, одну за другой.
Через полчаса, уложив выловленную рыбу в черный толстый полиэтиленовый мешок, бросили его под сиденье, а сети тоже спрятав в чистый мешок из-под картошки, забросили в бардачок и закрыли замок. Петр Семеныч позволил Семену сесть на мотор, и тот молодецки дернул, ловко намотав на шкив кусок бечевы, с узлами для сцепления. Мотор взревел, и недовольным голосом отец проворчал сыну: «Легче ты!»…
Улыбаясь, держа ручку газа, после прогазовки на малых оборотах, Семен аккуратно переключил скорость, и лодка сначала медленно, задирая нос, натужно завывая, тронулась, толкая воду перед собой, потом, набрав скорость, поднялась, волны все более острым углом уносились за корму, и лодка пошла, полетела вниз по течению, мерно урча мотором. Петр Семеныч сидел на переднем сиденье и вглядывался из-под мохнатых бровей, остренькими глазками в проплывающие берега.
… Плавно обогнув тупой угол косы при впадении Муякана в Мую, лодка шла вдоль левого берега и, пройдя несколько километров вниз, они оба услышали выстрел, близко, на берегу.
- Вороти! – через небольшую, паузу после выстрела, закричал отец, и Семен, напрягшись, повернул мотор от себя, и лодка пошла почти перпендикулярно к противоположному берегу.
- Близко не рули! - прокричал сквозь ветер и шум мотора Петр Семеныч, и Семен послушно выправил мотор, посылая лодку, как коня, вдоль берега. Оба смотрели назад, и почти напротив снова раздался выстрел, и затем отец и сын одновременно увидели белую тряпку, качающуюся справа налево и назад, почти у земли.
Мотор сбавил обороты, и отец крикнул: - Тормози!
- Там, кажись, человек, один, и тряпкой машет, - нерешительно произнес Семен, а отец,уже различивший фигуру человека, почему-то сидящего на земле, и машущего тряпкой, скомандовал: - Заворачивай!
Когда подплыли к берегу, Семен плавно наплыл на берег, и отец, спрыгнув в воду, затащил лодку, как можно дальше в берег. Проворно вскарабкавшись на обрыв, Петр Семеныч увидел грязного бородатого мужика, полулежащего и завернутого в какие-то лохмотья.
Человек протягивал ему навстречу руки и хрипло повторял: - Братцы! Братцы! Спасите! Нога!..
Семен из лодки кинул наверх бечевку, отец подхватил ее, и вдвоем они еще подтащили лодку повыше в берег. Отец привязал бечевкук низу березы,растущей почти на обрыве, и осторожно подошел кчеловеку. Семен тяжело дышал за спиной…
- Братцы! – бормотал Артур, едва слышно, теряя сознание. – Нога… Спасите! - и повалился навзничь головой в траву…
Кирилловы засуетились. Осторожно освободив бесчувственное тело от тряпья, намотанного вокруг туловища, разглядели дырку в сапоге и сукровицу, сочащуюся наружу. Кряхтя, опустили тело в лодку, подстелив спальник и брезент, на мокрое дно. Отплыли от берега подальше, и посредине реки, понеслись вниз по течению. Артур что-то бормотал в бреду и стонал…
Солнце поднялось над лесом на востоке, яркое, словно умытое. Стали видны заросшие ельником крутые распадки, уходящие к каменистым вершинам,справа, и сумрачная тайга, полого уходящая вдаль, слева.
Вскоре там же, на левом берегу, примыкая к воде начались просторные покосные луга, и завиднелось небольшое поселение. Из трубы избушки шел дым, и неподалекупаслась коричневая, стреноженная лошадь.
Когда причалили, и Семен побежал к начальнику геологов, Артур очнулся, огляделся,измученно улыбнулся, неотрывно смотревшему ему в лицо Петру Семеновичу.
- Ногу отстрелил - прохрипел он и облизнул пересохшие губы. Петр Семеныч достал кружку и, зачерпнув воды за бортом, подал ему. Артур жадно пил, стучазубами о край кружки и проливая воду. Он был страшен: лохматые грязные волосы, худое, изможденное лицо в полосах грязи, с дико блестевшими глазами, грязная, рваная одежда.
- Откуда ты? – спросил Петр Семенович и удивленно покачал головой, когда услышал: - Из Нижнего… Две недели иду…. А вчера, в полдень, ногу случайно отстрелил. Забыл, что курок взвёл - слабым голосом объяснял он.
По берегу, клодке уже спешили мужики во главе с Семеном, неся в руках старую дверь, снятую с петель. Когда Артура вытаскивали из лодки и клали на дверь, он скрипел зубами от боли, но молчал…
… Начальник геологической партии, молодой еще, светловолосый, с рыжей бородой, Володя Бахтин, связавшись с Бодайбо, говорил в микрофон: - Ступню отстрелил парень. Мы сапог не снимали, но, видно, что мужик едва живой. Надо санитарный вертолет высылать.
Поправив наушники, он выслушал ответ, покивал. Потом сказал: - Да. Хорошо. Ждем - и, спохватившись, добавил, - Связь будем держать каждый час, по нолям...
Артура внесли, толпясь и сопя, в кухню и положили прямо на двери, на пол. Он кусал губы от боли, но улыбался и повторял: - Хорошо… Так, хорошо...
- Ты точно пришёл из Нижнего? – спросил Бахтин, подойдя и недоверчиво улыбаясь. Артур поднял на него глаза и ответил: - Две недели иду, - потом помолчал, улыбнулся. – Сегодня ночью волка стрелил - криво ухмыльнулся, обнажив чистые белые зубы.
- Убил, кажется… Санитара, - пробормотал он, невнятно.
Мужики сели вокруг, Бахтин тоже присел на край скамьи.
- Как же ты так, один? – недоверчиво произнес он. Артур виновато улыбнулся. - Ведь умереть мог, или медведи бы заели...
Он помолчал, вспоминая. - Прошлой зимой у нас волки одну собаку утащили и съели...
Стряпуха, баба Настя стояла в кухонных дверях и, скрестив руки на животе, с жалостным любопытством смотрела на Рыжкова. Потом, спохватившись, всплеснула руками: - Что же это я? Ведь его умыть надо.
Она вскоре принесла таз с теплой водой, мыло, чистое вафельное полотенце.
Обмывая лицо, шею, руки, она вздыхала и приговаривала: - И зачем же тебя, касатик, понесло по тайге, дав такую даль. Сроду здесь не бывало, чтобы кто из Нижнего, да пешком сюда, в этакую даль. Это ж, какой черт тебя толкал! … Артур слушал, улыбался, так, что уже устали щеки.
- Вот захотел пройти до Бодайбо. Посмотрел карту и захотел...
Мужики удивленно и настороженно качали головами. Пожилой рабочий, смолящий цигарку с едким табаком, не удержался и прокомментировал: - Тут только тунгусы на оленях аргишили, да и то давно это уже было...
Помолчал, выдохнул клуб табачного дыма: - А мы еще лет десять назад на лошадях подходили к перевалу. Недельная была дорога. Еще Димитрий Петров, медвежонкана кедрухе стрелил. Матка ушла, испугалась нас, а Митька, глядь, медвежонок наверху, и сбил его.
Пососал цигарку, потом помял окурок желтыми от табака пальцами, бросил, и заключил: - Мясо у медвежонка дюже вкусное было…- и после паузы закончил - Энергетическое…
Мужики, посидев еще немного, разошлись на работы. Бахтин ушел к себе в каморку и начал писать отчет в полевом дневнике. Баба Настя накормила отказывающегося и стесняющегося Артура манной кашей с маслом и напоила горячим крепким чаем с сахаром, и все расспрашивала, как да что…
… К обеду прилетел санитарный вертолет, и там был врач. Первым делом он тщательно вымыл руки, потом попросил поднять дверь с Артуром и положить ее на столы. Расспросив походника, он между разговорами сделал ему обезболивающий укол, потом, дождавшись, начала его действия, раздел Артура, безвольно опустившего руки и часто моргающего полусонными глазами на суетящихся людей.
Ножницами, разрезали штанины и уже потом, осторожно стали резать сапог, с которым пришлось повозиться. Кровь внутри превратилась в водянистое, фиолетовое желе.
Артур морщился от боли, когда неловко прикасались к ступне, но молчал. Доктор, осмотрев стопу, осторожно обмывал распухшую покрасневшую ногу. Баба Настя привычными к грязной работе руками крестьянки, обмыла Артура, осторожно клоня его то в одну, то в другую сторону, и, вытерев полотенцем, дала чистую белую длинную рубаху, в которой он чувствовал себя неуютно.
Доктор, протерев стопу спиртом, ушел к Бахтину в каморку, о чем-то поговорил, и потом оба вернулись. При этом Бахтин смущенно улыбался и, подойдя, стал над головой лежащего Артура. Доктор еще раз осмотрел ступню, словно примериваясь…
Заряд дроби, войдя в голеностоп с внутренней стороны, разбил кости сустава в мелкие щепки, порвал сухожилия, превратив мелкие мышцы в немыслимый фарш. Ступня висела на сухожилиях и коже, куском мяса, набитого дробью и обломками костей.
Сделав еще местную анестезию, врач ткнул металлической иглой выше сустава и спросил, почему-то перейдя на ты: - Чувствуешь?
- Нет – ответил Артур. - Ничего не чувствую? Ничего!
Доктор аккуратно приподнял ступню и колено, и баба Настя дрожащими руками, подсунул туда свернутое полотенце…
- Не смотри, - приказал доктор, и Бахтин, положив тяжелые руки на плечи Артура, напрягся.
Доктор что-то ещё мазал. Запахло спиртом и йодом.
В полудреме, Артур иногда чувствовал удары боли, но после того, что было с ним ночью, в лесу, это казалось ему несущественным.
Закрыв глаза, он видел стаю волков, окруживших его полукольцом. Он повторял: «Ну, кто первый? Без бою не сдамся».
Самый крупный из волков, бросался вперед и успевал укусить его почему-то каждый раз за левую ногу, за разорванный уже сапог. Вдруг вдалеке загудел мотор, и волки испуганно отступили, а Артур, хромая пошел навстречу звуку…
… Сквозь пелену забытья он чувствовал, что его куда-то везут, ревел мотор и дрожал кузов, потом наступил тишина…
Он на несколько минут открыл глаза. Увидел над собой круг с лампами внутри рефлекторов, потом сверху наплыло лицо в белой шапочке и с повязкой на нижней части лица. На лбу человека блестели капельки пота.
- Еще анестезию! – приказал голос, и через какое-то мгновение, Артур вновь погрузился в мир нереальных видений.
… В Бодайбо, в больнице он пролежал полгода. Там же ему сделали протез вместо отрезанной ступни, и там же он заново учился ходить, вначале на костылях, потом с тросточкой.
За эти полгода он изменился, похудел, помрачнел и начал седеть…
…После выписки из больницы, он прилетел в Иркутск и снова поселился в общежитии, где мучились без художника, и были рады его возвращению. Хотя после его исчезновения, никто его очень не искал. Подумали: уехал на Украину…
- Мало ли куда может исчезнуть неженатый молодой человек, - хихикала начальница общежития…
После этого несчастья, Артур, всё свободное от работы время, сидел в своей комнате и читал книжки или писал статьи в газету.
…И как-то так случилось, что он начал писать сценарии для ТВ, вначале для эфира, в молодежную редакцию, а потом и сценарий документального фильма «Осенние песни».
Сценарий неожиданно всем понравился, а, когда отвезли в Москву, то там сценарий понравился самому председателю Комитета по ТВ и радиовещанию. Рыжкова все поздравляли, а он не знал, за что и почему: сценарий он написал за одну ночь и потом только поправил по просьбе редакторов студии телефильмов. Он стал постоянным автором на ТВ.
И вскоре написал второй сценарий к документальному фильму, который назвал: «Говорят, медведи не кусаются».
С работой и зарплатой все постепенно наладилось. Он привык и к протезу и ходил. Почти не хромая...
Как - то, проходя по улице, увидел в витрине большого магазина, мотоцикл…
Придя домой, некоторое время, о чём то, сосредоточенно думал, а потом, присмотревшись, купил себе, небольшой и недорогой мотоцикл «Восход».
… К тому времени он уже ушел из общежития, и снял квартиру в пригороде, рядом с загороднымлесом.
Постепенно, научившись водить мотоцикл, стал временами уезжать на нём в лес и, спрятав его в кустах, жил несколько дней в зимовье, делая недлинные прогулки.
Артур научился не торопиться, ходить тихо, смотреть внимательно… Красоты и загадки дикой природы, его по-прежнему восхищали и поражали. Он начал вести лесной дневник, в который вносил всё увиденное и услышанное в лесу, в таких поездках…
… В личном плане все тоже устроилось. Хромота не мешала ему ходить в гости, знакомиться с женщинами и девушками. Он был улыбчивый, спокойный, самостоятельный мужчина, а хромота делала его в глазах романтически настроенных женщин, ещепривлекательней.
В него влюбилась Люся, студентка филологического факультета, проходившая практику в молодежной редакции местного телевидения.
Неожиданно для всех, они стали жить вместе. Досужие сплетницы поговорили, перемыли косточки необычной паре и успокоились: появились другие новости. Да и что особенного, когда тридцатипятилетний мужчина живет с двадцатипятилетней девушкой…


ЭПИЛОГ

После полудня в пятницу Артур выехал на мотоцикле в лес. Люся, как всегда, насовала в рюкзак и консервов, и бутербродов, и пирожков, стряпанных ею утром….
За это, он, на прощание, с чувством поцеловал еев губы, иона, оставшись одна, долго ходила из угла в угол, оправляя на кофточке несуществующие складки…
Он уже выехал за город, поднимаясь по асфальтированной дороге, в березняке. Въехав наверх, он остановил мотоцикл, полюбовался открывающимся с холма видом на леса и залив, покрытый синеватым, размокшим льдом.
Леса стояли голые, темно-коричневые, в ожидании тепла. Было вокруг пусто, тихо и просторно. Холодный порыв ветра заставил Артура плотно застегнуть полушубок и отправляться дальше.
По синему небу бежали, подгоняемые ветром легкие, светлые отдельные облака. Грунтовая дорога, по прямой бежала с горы на гору, и Артур добавил газу.
На водораздельном хребте он свернул налево, почтипод прямым углом. Проехал еще несколько километров по щебенчатой дороге, свернул еще раз и уже по глинистой проселочной колее, изрытой грузовиком-вездеходом, по узкой тропочке, рядом с колеей, покатился дальше. Все время приходилось лавировать, держаться тропки, уклоняться от нависающих веток и полу упавших стволов. Мотоциклист разогрелся, расстегнул одежду. Дышал часто и напряженно...
Проехав так больше часа, он свернул впоследний раз, на малоезженую, заброшенную дорогу и, тарахтя мотором на малых оборотах, медленноогибая, а то и переезжая с ревущей прогазовкой, упавшие на дорогу деревья, осторожно приближался к токовищу. Раза два с обочины слетали рябчики и без страха садились на голые ветки осин, растущих вдоль дороги.
… Лес становился все глуше. Солнце, опускаясь, вот-вот должно было коснуться гористого, синеющего вдали таежного хребта...
Пройдя через крупный и чистый сосняк, дорогапо большой дуге повернула вправо и вниз. И минут через пять, спустившись к, небольшой покосной поляне перед болотом, закончилась.
Наверное, когда-то было и продолжение пути, гать, а потом и мост через Курминку, но это было давным-давно, после войны, когда здесь стояли войска, в ожидании строительства военных городков. Здесь чувствовалось еще это давнее присутствие многих людей, и потому места были ухоженные, необычайно красивые: повсюду полу заросшие лесные дороги, поляны среди бора, на берегах, заросших, болотистых таежных речек остатки мостов и гатей, все поросшее мхом и осокой, полусгнившие деревянные столбы, и даже скамейки в красивых местах. На полянах ещё видны были заросшие малиной и крапивой остатки фундаментов и квадратные валы оснований под большие армейские палатки.
На одной из могучих лиственниц, догнивала бочка наблюдательного пункта, с металлическими, поржавевшими скобами лестницы…
Закатив мотоцикл в кусты, Артур, по едва заметной тропинке, обогнул сосновый мыс и вышел на следующую сенокосную поляну с старой березой посредине. Перейдя ручеек, журчащий под березой, он, поднявшись на несколько метров, вышел на крошечную полянку, посреди которой чернело старое кострище, и торчали рогульки для тагана.
Сбросив рюкзак, он огляделся, разминая ноги и спину, походил, чуть припадая на левую ногу, в пять минут набрал сушняка и, не спеша, развел огонь, иногда прислушиваясь к шуму соснового леса за спиной…
Похолодало. Незаметно тень от леса надвинулась, укрыв поляну. Потемнело. Костерок, разгораясь, затрещал. Пахнуло ароматным дымом.
Подвесив над костром котелок, Артур разобрал рюкзак, достал войлочную подстилку, полотняный мешок с продуктами. Заварив чай, отставил его в сторону от костра. Снял с рогулек и отбросил в сторону таган. Разобрав продукты, сел и вытянул уставшие ноги в резиновых сапогах, (весной в лесу очень мокро) налил в кружку чаю и стал, есть пирожки, поджаристые, ароматные, еще почти теплые,запивая чаем…
Солнце село на вершины деревьев на хребте, и неторопливо, показывая золотой с отливом край, скоро исчезло, опустилось куда-то вниз, за горы. Стало ещё темнее, хотя охотник различал ещё, впереди, далеко за речкой, краешек освещенного осинового леса.
Наевшись, остатки чая Артур выплеснул в костер, хромая, спустился к ручью, кружкой набрал воды в черный, покрытый коркой сажи, котелок.Подойдя к костру, плеснул из кружки и из котелка через край. Угли под струями воды зашипели, фыркая. Ногой в резиновом сапоге притоптав костер, Артур убедился, что огонь погас полностью, отставил котелок с водой подальше, под корни упавшего дерева, спрятал рюкзак в кусты и, надев полушубок, не торопясь, пошел в глубь леса.
Когда он поднялся на холм, над головой пролетел крупная птица, шумя крыльями, и вскоре впереди, в маленькой полукруглой долинке, с большими хвойными кронами старых сосен, раздался шум, хлопанье крыльев и даже, как показалось Артуру, недовольное кряканье… «Ага – первый глухарь прилетел» - подумалон.
Выбрав место на склоне, опустился под сосной на землю и оперся усталой спиной на ствол...
Откуда-то снизу, из пади, поднялись ночные сумерки. Однообразно пели тонкими голосами птички в кустах на дне долинки. Сбоку из-за спины раздалось близкое шуршание серой сухой травы, и раздалось квохтанье. Замерев, охотник скосил глаза: на полянке стояла пестрая, коричнево-серая копалуха. Она деловито осматривалась и квохтала, в такт, дергая маленькой головкой с черными бусинками глаз. Артуру стало трудно косить глаза, и он поглядел перед собой. Шорох возобновился, и глухарка стала уходить в лес... Изредка останавливалась, она встревоженно квохтала и пережидая, прислушивалась, словно ожидая ответа.
Через какое-то время она скрылась среди стволов.
Прошло ещё несколько минут и Артур увидел далеко внизу, в сосняке, какое-то копошение и, достав бинокль из чехла, разглядел, ясно увидел глухаря,который, разгребая прошлогоднюю травяную ветошь, что-то клевал, совсем как петух на просторном колхозном скотном дворе.
Артур невольно улыбнулся, и его строгое серьезное лицо смягчилось - такой занятой вид был у этого петуха…
Сделалось совсем темно и тихо, и только холодный ветер налетал порывами…
Невдалеке шумели сосны, и человек не услышал, когда глухарь взлетел на дерево.
В наступившей ночной тишине,его ухо, вдруг, различило тревожную, шелестящую музыку глухариного токового пения: «Тэке,тэке, тэ-ке, - стучали глухариные «кастаньеты» из невидимого сосняка, а потом шипящий яростный звук точения... А потом, вновь: тэ – ке, те-ке…»
- Ох, разошелся, - шептал Артур…
… Уже, уходя, на гребне холма, его слух, ещё улавливал чуть различимую песню…
...Привычно, даже в темноте не сбиваясь, выйдя прямо к биваку, охотник, не спеша, снова развел огонь и, немного погодя, стал пить чай…
Темнота объяла землю, и в небе, высыпали бесчисленные блестки звезд. Привычно найдя взглядом, Большую Медведицу, охотник долго осматривал небо вокруг; высчитал Полярную звезду, в очередной раз, удивляясь этому небесному «гвоздю», вокруг которого все небеса крутятся…
… Потом, повозившись, устроился поудобнее, застегнулся на все пуговицы, подложил рюкзак под голову и задремал. Костер прогорел, стало сосем тихо. Изредка по небу пролетал неяркиесветлячки – спутники…
Стоялаобморочная, полуночная тишина…
Проснулся Рыжков от холода. Глянув на часы, - всего два часа ночи. Побаливала натертая протезом левая нога, и устало ныли мышцы плеч – вести мотоцикл по лесным дорогам нелегко.
Не торопясь, поднялся, потоптался на месте, разминая ноги, хромая, сходил к ручью за водой. Разгреб угли и раздул огонь. Подкинул веток в костер. Поставив котелок на огонь, сел, устраиваясь поудобнее. Не вставая, снял котелок, заварил чай, достал из рюкзака сахар и бутерброды. Закусил и долго пил чай, заглядевшись в разгоревшийся огонь…
…Часа в три, почти посередине ночи, далеко и страшно заухал филин. «У-у-ух - долетало из темноты, и где-то, далёким эхом вторил этой угрозе ещё один…
Дождавшись, пока костер прогорит, охотник залил угли остатками чая, притоптал его. Постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте.
Потом сходил в чащу кустов и достал спрятанное там ружье. Вернулся. Вынул из бокового кармана рюкзака коробку с патронами, заряженными единицей (это номер дроби). Несколько штук положил в нагрудный карман энцефалитки, неловко попрыгал, проверяя, не гремит ли. Спрятал рюкзак и с остановками, через лес, пошел к току…
… Не спеша, вышел на вчерашнее место и тихонько сел под дерево, опершись спиной о ствол.
Пока шел, разогрелся, а, посидев немного неподвижно, начал подмерзать. Застегнулся, подоткнув полы полушубка и снова замер.
Через время, опытный слух Артура уловил шевеление и хлопанье крыльев, на одном из тёмных деревьев и потом осторожное тэ-ке – тэ-ке...
И снова всё замолкло…
Через время это вкрадчивое тэ-ке повторилось, и вдруг, костяная дробь тэканья разнеслась по округе и сменилась точением.
Артур напрягся, осторожно поднялся, чтобы лучше слышать, постоял, определяя направление и расстояние до токующего глухаря. Потом не торопясь, делая по два-три шага под точение, двинулся к токовому дереву…
Довольно быстро подойдя на выстрел, он затаился за стволом и, подняв голову, высматривал птицу в густой кроне толстой сосны. Но было еще темно, и Артуру чудилось птица то слева, то справа от ствола…
Где-то далеко, над чащей сплошного леса, вновь угрожающе заухал филин, а чуть погодя, на болотах в долине Курминки пропели первый раз своигрустные песни,звонкоголосые трубачи весны – журавли…
Небо на востоке чуть побледнело, и тьма заметно поредела. Внизу, под холмом, пролетая над речной луговой долиной, захоркал вальдшнеп, и охотник проводил этот волнующий звук, поворачивая голову вслед…
Глухарь, распевшись, тэкал и точил почти без перерыва, итут Артур стал различать, какие-то посторонние шорохи, идущие снизу, из долинкии, кажетсяприближающиеся к токовому дереву…
«Неужели?» - подумал он, и тут же подтвердил сам себе.
«Да – да – это другой охотник под песню крадется к моему петуху»…
И в это время по какому-то едва различимому дрожанию в сумеречнойкроне, он определил, наконец, где сидела птица, различил туловище, длинную шею и даже голову. А дрожала, в азарте песни, борода под клювом, и ещё, со звуком «вжик-вжик», раскрывался веером и складывался глухариный хвост.
Однако, Артур недаром беспокоился…
Под очередную песню, внезапным громом, грохнул выстрел… Глухарь, на мгновение замер неподвижно, и потом стал падать, но выправился, спланировал и, коснувшись земли у ног Артура, ударил несколько раз крылом и, затих. Раздались поспешные шаги, и Артур, различив фигуру человека с ружьем, громко проговорил: - Он, здесь!…
Голос человека прозвучал в рассветной тишине неожиданно громко…
Фигура охотника, замерла на какое-то время, а позже, осторожно шагая, подошла ближе.
Это оказался молодой паренек лет двадцати, в очках, и с двустволкой за плечами. Остановившись над глухарем, он поздоровался и спросил: - А я и не слышал, как вы подскакивали к петуху, - и стеснительно улыбнулся...
- А это мой первый глухарь, - не удержавшись, похвастался он, и приподнял тяжелую птицу за шею.
- Ого, какой тяжелый, - искренне удивился он.
Артур внимательно наблюдал за ним, и ему казалось, что он узнает себя, в молодости. В его поведении, не было вражды, не было недоверия. Паренек не боялся встречи и смотрел прямо, не заискивая.
- Как тебя зовут? - спросил Артур молодого охотник и услышал в ответ: - Роман.
- А меня- Артур, - и он, протянув руку, пожал крепкую ладонь паренька.
… Заметно рассвело, и в лесу поднялся неистовый шум: разнеслось стук-токование несчетного количества дятлов, песни дроздов - рябинников, свист и звон пернатой мелочи…
Постояли, послушали, но в таком гаме, уже невозможно было разобрать глухариные песни.
… Ну, что же! – вздохнул Артур. – Пошли на бивак, чай пить.
Роман с удовольствием согласился, и уже на ходу стал рассказывать, какпо снегу еще, нашел этот ток, по следам на насте; как вчера вечером вышел из города, и шагал почти всю ночь по дорогам, чтобы поспеть к утру.
Артур шел впереди, слушал, поддакивал, но, заметив, что тяжелая птица мешает идти Ромке, остановился и показал, как надо закладывать голову под крыло, и тогда глухаря можно нести под мышкой, чтобы не мешал при ходьбе…
Придя на бивуак, разожгли большой костер, вскипятили чай, открыли консервы и поели. Артур слушал болтовню Ромки и думал, что надо иметь характер и любовь к охоте, чтобы вот так, за ночь, отшагав более двадцати километров, не проспать, придти на ток вовремя и добыть петуха…
« Будет из него хороший охотник, любитель природы и культурный,грамотный человек» – думал он, подливая гостю, горячего чаю…
Ромка показал Артуру двустволку и, с гордостью отвечая на похвалы, произнес: - Батя подарил на восемнадцатилетие. Он тоже охотник, только сейчас редко в лес ходит – артроз...
И рассказал далее, прихлебывая чай и зевая, что он учится на втором курсе мединститут и хочет стать хирургом, что, если бы провалился на экзаменах в медицинский, то пошел бы на охотоведение. - И ничего, что я в очках…
А почему вы хромаете? Ногу подвернули? – спросил он. -Нет, - усмехнулся Артур, - тоже ноги побаливают…
Так они сидели и говорили ещё долго…
Золотой шар солнца показался из-за лесистых холмов, осветил токовой сосняк, крупные, раздельно стоящие ветвистые сосны, потом покос и ручеек с круглой чашей родничка, охотников, сидящих у обесцветившегося костра, затем коричневатую долину речушки с тунгусским названием Курминка, заросли ивняка по берегам полной, почти вровень с краями черной, стремительной речки.
Синее, прозрачное небо подчеркивало серость весеннего леса. И молодой березняк вдруг выступил вперед, заиграл сочетанием бело-розовой коры стройных стволов, и коричнево-фиолетовым цветом веток и почек, набухающих зелеными листьями…
Над головами охотников с шумом пролетел глухарь и сел, покачиваясь, на молодую сосенку на краю поляны. Его привлек дымок костра, синеватой струйкой поднимающийся над вершинами леса.
Некоторое время, замерев, охотники смотрели на сильную, черную, краснобровую птицу, с клювом как у беркута, цвета слоновой кости.
Глухарь сидел, качался на хвойной ветке, балансируя лопаткой черного длинного хвоста.
Потом Ромка шевельнулся, протягивая руки к ружью, лежащему на рюкзаке. Глухарь всплеснул оперением, свалился с ветки, захлопал крыльями и, мелькая среди стволов, круто взмыл вверх, появился еще раз над деревьями и исчез, скрылся за стеной леса.
Ромка растерянно вертел ружье в руках, а Артур улыбнулся и, понимая состояние молодого охотника, проговорил, отпив чай из кружки, которую все время держал в руке:
- Пусть живет. Мы его следующей весной можем здесь услышать и увидеть…

Остальные произведения автора можно посмотреть на сайте: www.russian-albion.com
или на страницах журнала “Что есть Истина?»: www.Istina.russian-albion.com
Писать на почту: russianalbion@narod.ru или info@russian-albion


2000 год. Лондон.







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 253
© 24.01.2017 Владимир Кабаков
Свидетельство о публикации: izba-2017-1888313

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1