ВЗОР-4


ВЗОР

Пятикнижие

Давно уж не возникал в моём опустошенном сердце тот знакомый с детства щемящий, волнующий трепет, который был явным признаком возникающих из каких-то неведомых душевных глубин таких же неведомых и загадочных стихотворных строчек.

А потом случилось самое горькое. – Открыл дневник на вчерашней записи «Неоплатоники, Платон, Прокл», взялся за вишнево-золотой томик Платона, чтобы найти в нём проявления диалектической категории, обозначенной Лосевым как «тело смысла» и завершающей первую, докосмическую, доматериальную тетрактиду. Вместе с «неоплатониками» мне оставалось написать лишь шесть небольших главок, и анализ темы был бы закончен, да, видать, не суждено было. Невозможно муторное, ядовитое отвращение какое-то навалилось на меня к философским книжкам (а потом выяснилось, и вообще ко всякому чтиву), что я тут же сбежал из дома в загородный парк: авось, хоть лес развеет черные тучи надо мной.

Сюда приезжал я в самые трудные дни; и сейчас шёл по знакомым аллеям и дорожкам, силясь прогнать духовную хворь. Но ничего не получалось.

Забрёл я в ту гористую часть запаркового сосняка, где когда-то всей семьей мы катались на лыжах. Я и жена скаты-вались с пологой части холма, а Денис быстро-быстро под-нимался к самой вершине, да ещё и разгон брал, и снежным вихрем подлетал к нам, ожидающим его у редколесого под-ножья...
Невероятные чудеса творит время. Четыре уж года, как сын живёт в Канаде. С женой и дочкой. Собирается к нам в гости, да ведь сколько на дорогу надо денег! Получится ли что-нибудь в ближайшие годы?

Печальные рассуждения совсем доканали меня. Всё бес-просветно! Сына моего выгнала равнодушная Русь за свои пределы. И вот своими почти уже не скрываемыми подлостями добивает меня. Ни стихи не идут, ни проза, ни главная работа – «ВЗОР»... А может быть, – и пропади оно всё пропадом? За каким чёртом надо «лететь в зенит»? Можно ведь и так, как у Есенина:

Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять...

Недаром же ни на каком у меня поприще ничего не выходит. Был бы талант – вывез бы из любой непролазной чащобы. Стало быть, нет его, нет, и не надо; вот так – через «не могу». Верши свое «хлебное», земное дельце и забудь о недоступном, поднебесном, не твоём. Чего ж маяться? Живут ведь лю-ди... Ну?..

И наступили пустые-препустые дни: без стихов, без прозы, без философии, без измучившего меня «ВЗОРа». Закончив по-быстрому дававшую хлеб работу, шёл я в соседний храм святого Иннокентия Московского, молился перед иконами и ехал на трамвае в загородный парк. Щемящая скорбь чуть отпускала меня; нахоженными тропинками бродил я по увалам заснежен-ных лесистых кряжей; и погружался в тишину, сначала лесную, а потом – душевную. Депрессия переливалась в какую-то новую, тихую-тихую, безмолвную печаль, от которой легко было заплакать.

Ничто не мешало думать о моём жизненном крахе. Что слу-чилось, то и случилось. Но в какой-то из дней неожиданно пришла догадка, что моё нынешнее никудышное состояния – это, возможно, лишь кризис переходного времени: придвинулась вплотную пора завершающей зрелости. А раз так, то моя тепе-решняя опустошённость завершится не чем иным, а новым на-полнением. И чтобы наполнение поскорее приблизить, надо хорошенько разобраться в себе самом, увидеть не одни изъяны, но и хоть что-то толковое. Ведь не может же быть, чтобы за свои пять с лишним десятилетий я так ничегошеньки и не добился!..

Как-то взбирался я по крутому склону продольного парко-вого хребта, ловил тепло пробивавшихся сквозь сосновые ветки розовых солнечных лучей и припомнил вдруг давнишний, случившийся еще в школьную пору, разговор с отцом. Поднимались мы с ним тогда вверх по протоке, на Муньки, одну из самых удачливых рыбацких стоянок, и возьми он да и спроси меня, что нам говорят в школе о Боге. После моей атеистической лекции, по-комсомольски горячей и бестолковой, – ливанул ушат холодной воды:
– От бляцкий нос! значица, нету Бога. Ну, а мир? Ежели бы Бога-то не было, как бы мир создался? Сам собой, ли чо ли? Не видал я такого, чтобы чо-то само по себе бралось...

Тогда слова эти я безжалостно осмеял по молодой глупости, а припомнил о них лет тридцать спустя, когда с развалом Союза в пух и прах развалилось и моё школьно-атеистическое мировоззрение. Ничего оно уже не могло объяснить – ни социалистического крушения, ни открытого в те годы учеными Большого Вселенского Взрыва, ни возвратно-поступательного движения жизни, с ее взаимно сменяющимися периодами то относительной демократизации, то возвращающегося тоталитаризма, так напоминающими действия разжатия и сжатия.

Вот тогда-то я и пристрастился к теоретическому конструи-рованию Мироздания; тогда-то и пришел к убеждению, что мир создается Творцом, разрушается, растворяется, исчезает после завершения заданной ему программы и затем возрождается вновь для выполнения задач более сложных; тогда-то, пере-брав множество вариантов, обнаружил я триадную формулу развития Вселенной и с определенного этапа совпадающий с нею код жизни на Земле.

Пожалуй, вот это-то и есть моё главное достижение, и то, что я не подумал об этом, оказавшись под мутным, тяжким и удушающим валом захлестнувшей депрессии, в жестоких тисках разочарований, было моим непростительным недомыслием, моим отходом от новой, с таким трудом возникшей веры, моим ещё одним тяжким грехом. Из-за того, что я больше не мог писать ни стихов, ни прозы, ни набросков «ВЗОРа», я не мог преодолеть отвращения к чтению мудрых книжек, безвольно погрузился в мрачное, разъедающее душу уныние, а ведь мне, как я только-только начинал понимать это, надо было светло радоваться уникальной, может быть, лишь однажды дающейся возможности НИЧЕМ НЕ ОТВЛЕКАЕМОГО ОБЩЕНИЯ С БОГОМ. Теперь уже с охотой бродя по белоснежным кряжам загородного парка, я беспрепятственно, каждый день мог изливать Творцу свои горести и сомнения, просить у Него помощи и совета, мог, как книжку по листику, перебирать всю свою жизнь, посмотреть на неё с высоты давно уже не молодого возраста. И чем больше ходил я с этими заструившимися во мне раздумиями, тем яснее и спокойнее становилось внутри. Не пишутся стихи с обличительными статьями, не читаются учёные трактаты, – значит, так тому и надо, не в них сейчас дело. И «ВЗОР» застрял на месте, возможно, тоже не без смысла. Как-то не так я его начал. Не подготовил себя к этой предельно ответственной работе. Не дозрел до нее душой...
Самой великой моей немощью, как я сейчас вижу, было то, что, убедившись в существовании Бога теоретически, я в душе-вных своих глубинах всё ещё оставался язычником, атеистом, робко и слишком замедленно шёл к Творцу Мира, стеснялся лишний раз обращаться к Нему в минуты сомнений, осознания ошибок и падений. Особенно отбросили от веры годы остро осознанного сиротства, всё большее и большее погружение в угрюмую и отчаянную нетрезвую разгульность, полное отстранение от прежних сочинительских опытов, как никому не нужных, откуда-то появившаяся уверенность, что и открытый мною ВЗОР так же никому не будет нужен.

Мои зимние хождения по парку встряхнули меня, как встря-хивает сильный ветер обросшее снегом дерево. Ему далеко ещё до весеннего цветения, но очищенными, голыми ветками своими оно уже ощущает, ловит солнечное тепло, проникающее сквозь прокалённую космическим морозом земную атмо-сферу. Тихо-тихо, незаметно-незаметно отходила душевная бо-лезнь. Полегоньку созревали планы. Помаленьку приобщался я к новым делам.

Сначала дела эти касались только моего духовного про-светления, моего внутреннего переустройства: ставил свечки Пресвятой Троице, Христу, Богородице, святым, просил прощение за мою тугую, полуязыческую, срывчатую веру, вымаливал позволения и сил продолжить и завершить написание «ВЗОРа», делился малыми своими деньгами с нищими, которые всё чаще и чаще стали попадаться на улицах, старался побольше радовать знакомых и родных, сдерживал гнев свой, вошедшие в привычку брюзжания, осуждения, негодования, для которых, надо сказать, жизнь наша подбрасывала поводов предостаточно. Словом, дела мои с места стронулись, а уж по-том дошли они и до главных моих забот.
В эти дни приснился давно уже оставивший мои почти уже избавившиеся от хмурости и нескончаемой тревоги ночи уп-лывающий от пристани пароход. Это был старый, двухпалубный колёсник из моего детства. Черно дымя высокими полоса-тыми трубами, он боком разворачивался по быстрине реки и удалялся в начавшую забываться проточную сумеречную даль... Проснулся я с чистой, уверенной мыслью: «Всё! Надо садиться писать. Хоть по строчке в день».

И тут же подумалось, что не следует метаться по наме-тившимся главам «ВЗОРа», пока ещё не совсем мною пред-ставляемым и продуманным; надо начинать с самого начала, с простого вступления, объясняющего предстоящее необычное повествование, а потом – по логике, развивающей тему, и когда черёд дойдёт до неизученного вопроса – неторопливо по-изучать его, сколько потребуется, но вести и вести главу да-льше, хоть по одному предложению, хоть по нескольку связанных слов.
Весь день я думал о том, что меня всего больше терзало в последние годы – о нужности-ненужности моего открытия, о написании книги о Великом Законе именно мною и о способности моей проделать эту сложную работу. Видно, кризис прохо-дил, потому как стали появляться тропинки выхода из моей многолетней пустоты.

Да, – связывал я свои рассуждения, – не время сейчас, чтобы «ВЗОР» вызвал интерес у сограждан моих, измордо-ванных и униженных бесчеловечным правлением воспитан-ников Лубянки, лишь чуточку подновлённых ленинских боль-шевиков. Так ведь состояние подавленности и равнодушной беспомощности – не на века же вечные! Начнет страна выкарабкиваться из страшной своей пропасти, – и подавленность, равнодушие, погружённость только в свои личные проблемы и неудачи сменятся противоположными стремлениями, и тогда «ВЗОР», объясняющий непостигаемые разумом зигзаги нашего бытия, окажется к месту, привлечёт к себе внимание, и авось принесёт пользу. Верно ведь говорят, что если появится у пишущего хоть один-единственный читатель, значит трудился он не зря и назначение свое земное выполнил. Уж один-то чи-татель у «ВЗОРа», может, всё же появится. Стало быть, надо писать.

Основательно поколебались в тот день и великие сомнения относительно лично моей предназначенности писать о вещах наивысочайшего, метафизического плана. Где-то подспудно верилось, что придёт подлинный философ, откроет закон смены состояний, на который я натолкнулся совершенно случайно; рассмотрит его со всевозможных сторон и напишет о нём с безукоризненной профессиональной точностью и основательностью. Однако же теперь показался мне возможным и такой вариант: открытие состоится на много веков позднее или вообще не состоится, и о ВЗОРе не будет знать ни один человек Земли. Значит, и с этой точки зрения книгу писать надо.

Подобным же манером отпали сомнения по поводу посиль-ности предстоящей работы. Пусть как получится, так и полу-чится. Ведь я не претендую ни на писательскую, ни на фило-софскую славу, не тщусь разбогатеть на «сенсационном отк-рытии», не преследую ровно никакой цели, кроме одной-единственной – поделиться хоть с кем-нибудь истиной (хочется верить: истиной), которая мне открылась...
Вот опять же – мне. Почему именно мне – не богослову, не философу и не учёному? Может быть, и это не случайно, а для того, чтобы не было пристрасного, узко-мастеровитого взгляда на проблему и поменьше было занаученности и уверенности в непогрешимости открытия? Однако – если уж Вселенский Разум дал мне счастливую наводку на Общекосмический Закон, если, по мере слабых сил моих, помог понять механику его жизнен-ного воплощения, если убедил меня в его всеохватности и всемогуществе, – что же мне может помешать поделиться всем этим с другими грешными, как и я, людьми? Стало быть, надо писать! И тут остается только одно препятствие. – Препятствие самое главное. Позволит ли мне это сделать Сам Творец...





Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 17
© 09.01.2017 Борис Ефремов

Рубрика произведения: Поэзия -> Прозаические миниатюры
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0














1