Золотая осень. Из сборника "Походы"


В.К А Б А К О В


Осенние просторы.

В ожидании большой поездки в Восточный Саян, я решил сходить в лес со старшим братом, живущим на даче, вместе со своей собакой – лайкой Кучумом…
Выбрав время, мы с другим братом, младшим, на его машине, уже поздно вечером, в темноте приехали на Генино садоводство.
Остановившись рядом с домом, в окне которого мелькали синеватые тени – братец смотрел телевизор - мы, стуча башмаками по деревянной дорожке, вошли на участок, где нас встретил яростным лаем Кучум, крупная белая лайка. Толя, младший брат, что - то выговаривал ему, уверенно продвигаясь в темноте, к двери дома, а я, идя сзади, всё время опасливо оглядывался и льстивым голосом уговаривал здоровенную, взъерошенную собаку, которая с рыком, следовала за нами по пятам, решая, кусать нас или нет. Кучум, тоже был немного в затруднении, потому, что незнакомые мужики, то есть мы, вели себя как свои люди, очень уверенно…
Наконец Гена отворил, мы обнялись и похлопывая друг друга по плечам вошли внутрь…
Кучум нервничая, ещё долго взлаивал по временам, за стенами домика…
Мы с Геной не виделись года три, но он не изменился, так же весело «сушил зубы» в улыбке, так же размахивал руками, когда говорил о походах в ближние леса.
Чуть погодя, сели за стол, и выпили водочки, закусывая маринованными маслятами, собственного приготовления. Толя спешил, и вскоре простившись, уехал, а мы, оставшись вдвоём и сидя на кроватях, друг против друга, стали вспоминать здешние леса и бесчисленное количество километров, пройденных по лесным окрестным дорогам.
Гена пожаловался, что зверя стало заметно меньше, потому, что весь лес застроили садоводствами, и к тому же развели беспривязных собак, которые как волки, подчистили всю дичь в округе.
– Тут один мужик - продолжил он, налив себе холодного чаю, - аж трёх держит и все здоровые, как овчарки. Так они утром со двора вырвутся, залив переплывут, и давай петрушить, всё подряд, что попадёт. Несколько раз видел, как они из леса, с окровавленными мордами прибегали. Видимо козёнку словили, а может и изюбриную матку…
Гена отхлебнул чаю и продолжил – раньше в округе кабанишка был, а теперь ни следочка – всех поугоняли…
Он, вспомнив, что-то, засмеялся. - Кучума, как - то они прищучили втроём…
Так он хвост поджал и у ног моих вертится, только зубы скалит, огрызается. Думаю, могли бы его задавить, если бы я не вмешался…
После короткого молчания, поговорили об Англии, о моих детях, которыми я справедливо гордился, но с которыми у меня были сложности в отношениях…
Потом я незаметно задремал, и в конце услышал голос брата. – Ну, наверное, спать будем, а завтра с утра в лесок сбегаем…
… Утром, я проснулся, когда в окно, зашторенное белой занавеской, заглянул первый лучик солнца. Полежав пять минут, я вскочил, натянул спортивные штаны, сбегал во двор, вернувшись помылся под умывальником, и поставил чай. Гена лежал и смотрел по телевизору теннис, изредка комментируя: – Справа, надо накатывать, справа!..
Вскоре поднялся и он. Покормив Кучума, вернулся в домик, и собрал небольшой рюкзачок, с котелками и бутербродами. Закрыв домик на замок, Гена прихватил пару гребных вёсел, и мы пошли на залив, который тихо плескался метрах в тридцати от его дома…
Лодка – плоскодонка, была полна воды, но Гена посмеиваясь, взял с кормы, алюминиевое ведро и мигом «перекачал» воду изнутри за борт. – Ну, теперь можем ехать – ухмыльнулся он, и сел за вёсла. Я, оттолкнув лодку от заросшего травой берега, заскочил на корму, и устроился поудобнее…
Залив, расстилался перед нами, блестящим сине – зелёным, водным зеркалом, обрамлённым, береговой рамой золотисто – жёлтого березняка с вкраплениями красно – лиственной осины. От воды шёл приятныё запах прохлады и разлитого по округе аромата подмороженного, преющего на земле, осинового листа…
Лодка, под «управлением» Гены, шла ходко и бесшумно, хотя воды под моими резиновыми сапогами прибавлялось заметно…
Уловив моё беспокойство, Гена засмеялся: – Это я специально не устраняю причины течи. Так, бросишь её на берегу и уйдёшь, зная, что никто, на такую развалюху не позарится. Приходишь вечером назад, а она как стояла, так и стоит на месте, только водой залита до самых бортов...
Причалив к низкому берегу, заросшему подсыхающим, плотно растущим камышом, мы полу выдернули лодку на берег и пошли вверх, по петляющей между, крупными берёзами тропинке, заметной по примятой затоптанной человеческими ногами, траве. Я шел за братом и вдыхал прохладный воздух, посматривал по сторонам, в надежде увидеть взлетевшего рябчика, или убегающего зайца.
Но кругом было пусто, и я разочарованно вздохнул.
В Германии, где мы были, месяца за два, да моего приезда в Россию, даже в небольших куртинах леса, встречались косули или зайцы. А здесь, на этих безбрежных пространствах, заросших лесами, звери сейчас были чрезвычайно редки и так напуганы людьми и моторным транспортом, что прятались и убегали при малейшем шуме…
После того, как я спросил братца, что он об этом думает, он огорченно махнул рукой.
-Думаю, помимо того, что я тебе уже рассказывал, действует главная
причина всех перемен в худшую сторону - это время, которое нас старит, а других заставляет взрослеть. Будь моя воля, я бы запретил строить посёлки и садоводства рядом с городами. Это уродует природу, и заставляет вымирать не только животных, но и деревья…
Он помолчал шагая неторопливо, но широко, потом повернулся ко мне и показывая в сторону, заброшенных полей, продолжил: - Тут, неподалёку, лет десять назад, по весне, гуляя с женой, мы вдруг увидели матку изюбря, безбоязненно подпустившую нас на двадцать шагов. Когда мы прошли дальше, она обошла нас, но по-прежнему не убегала. И вдруг, в зеленеющей траве мы увидели маленького оленёнка, ещё в белых пятнышках, по светло – коричневому, который к нашему разочарованию был мёртв. Что послужило причиной его смерти, мы так и не узнали, и веселее от этого не стало. Оленуха же, так и не уходила от мёртвого детёныша, хотя вокруг него уже начали роиться мухи…
Гена помолчал, сплюнул и закончил. - Значит десять лет назад, здесь были ещё не только кабаны, косули, зайцы, но и изюбри…
… Поднявшись на гребень горы, мы перешли разъезженную грунтовую дорогу и лесом, напрямик, стали спускаться в долину, заросшую мелким, редким березняком и высокой, ещё зелёной травой.
В самой ложбине, я вдруг нашёл бывшую землянку, полуобвалившуюся, с торчавшим вверх бревном потолочного перекрытия. Она была выкопана, лет шестьдесят назад, когда, после войны, войска в ожидании демобилизации, и построения стационарных военных городков, стояли ещё по-фронтовому, в палатках и землянках, в пригородных лесах.
Тогда, здесь были сделаны замечательные дороги и мосты, через речки и болота. Часть строений в полуразрушенном виде, сохранились до наших времён. Иногда среди дремучего леса, вдруг видишь полусгнившие столбы, некогда широкой и прочной гати или основания для больших палаток, заросшие травой и малинником, посреди луговины, зажатой со всех сторон, крупными деревьями.
Однажды, над гребневой дорогой, на старой могучей лиственнице, я заметил, смотровую площадку, и ведущую наверх лестницу, из вбитых в ствол металлических скоб. Солдатики, оттуда, наверное, наблюдали и сторожили - не загорится ли где лес – известно, что таёжные пожары, опасны для зверей и конечно для человека.
Солнце, между тем, поднялось в зенит и начало припекать – горячее серое марево поднялось в чистом осеннем воздухе над горизонтом. Тёплый ветерок, пролетая над землей, шевелил листья и шумел высокой травой, чуть подсохшей после ночных заморозков. Над болотинками, в распадках, летали кулички тревожно «пиликая» и где – то далеко каркали вороны…
Пройдя, вдоль молодых густых, сосновых посадок, на южном склоне, мы пересекли ещё одну верховую дорогу, и спустились к широкому болоту. Гена оставив меня варить чай, отправился на заросшие осокой озёра, в болотине, на которых могли дневать стайки диких уток.
Я, отмахиваясь от лосиных клещей, которые норовили, севши на одежду или на голову, проползти к открытым частям тела и «попить кровушки».
Разведя в небольшой ямке костёр, сходил за водой и поставив котелок над костром, прилёг, отдыхая и вглядываясь в синее, лёгкое, тёплое небо над головой, бездумно наблюдая за полётом пушистых облачков…
Вода в котелке быстро закипела и, заварив ароматный чаёк, я сел, достал бутерброды из рюкзака и поел с аппетитом, иногда бросая кусочки, привязанному к дереву Кучуму.
Вскоре вернулся Гена, молча развёл руками, подсел к костру, тоже поел и в конце уже прокомментировал: – Пустые места, а ведь когда то…
…И я вспомнил давнюю весну, жаркий день с синеватым маревом над широким, Хейским болотом, и лося, стоящего посерединке осоковой лужайки. Я тогда впервые увидел волосяную серьгу на шее этого зверя, и долго гадал, есть ли такие «украшения» на шее у лосих – маток…
Передохнув, отправились назад, по дороге рассуждая, и гадая, почему окрестные леса, несмотря на их величину, так пусты и скучны…
Возвратившись к лодке, сели в неё, а Кучум, которого в лодку не взяли, побегал по берегу, потом решившись, прыжками заскочил в воду и поплыл напрямую через залив - здешние места он знал отлично…
Пока плыли по тихой, гладко блестевшей воде, увидели стайку чирков, освещённых золотым, заходящим солнцем, пролетевших в исток залива, вдоль, высокого, заросшего красивым сосняком, берега…
Тихо поскрипывая уключинами лодка, почти не поднимая волны, незаметно но быстро продвигалась вперёд и когда братец поднимал на секунду вёсла, прислушиваясь, то капельки воды, тонкой струйкой скатываясь с плоскости весла, мелодично позванивали, упадая в воду…
Гена проследив в очередной раз утиный перелёт, погрёб к берегу, и причалив, на прибрежной полянке, прихватив ружьё, отправился скрадывать чирков…
Я разминая ноги прошёл вдоль берега всматриваясь в красивые, густые березняки и возвратившись к лодке, вдруг услышал парочку выстрелов: вначале один, а через паузу и второй, гулко раскатившиеся в предвечерней тишине и прохладе...
Вскоре возвратился Гена и принёс двух сбитых им уточек – чирков. Тут же он их ощипал и разделал. – А какой супец мы с тобой вечером сварим – ликовал он, показывая мне брюшка уток, залитые светлым жиром.
Делал он, всё привычно и уверенно, и я невольно позавидовал ему: «Живёт в таком красивом месте. Собаку имеет охотничью, да ещё и уточек постреливает, как у себя в огороде…»
Когда мы переплывали уже следующий залив, на дальнем, лесном берегу, залаял Кучум и Гена, прокомментировал: - Себя подбадривает. Знает, что всё равно надо плыть, но не хочет…
Через паузу он, оглядываясь на тот берег, показал мне: – Во – о – н его голова. Плывёт за нами…
И ещё немного помолчав закончил: – Я его приучил плавать с самой весны. Отплыву немного от берега, а потом его в воду сброшу. Ему деваться некуда, вот он и плывёт за мной. А потом привык и перестал воды бояться… Да это и физическая тренировка для него хорошая…
Мы уже поставили ужин в доме, и я во дворе, ел вкусную сладкую сливу, срывая с почти безлистых уже веток, когда появился Кучум, мокрый, но довольный, тем что снова дома и все испытания длинного дня позади…
Чуть позже, Гена, действительно сварил замечательно вкусный суп из уток, и я смаковал сочную утятину, разгрызая мягкие косточки, высасывая из них сок…
Вечером смотрели футбол по каналу спорт, когда в домик кто - то осторожно постучал. Гена открыл и вошёл Серёга, Генин приятель.
Узнав, что мы сегодня были в лесу, он зацокал языком и стал агитировать Гену, назавтра, сплавать на Курму – дальний, большой залив, протянувшийся в глубь тайги на десять километров.
Посовещавшись, мы решили пойти на гребях, хотя, до противоположного берега залива, было километров пять…
Рано утром, когда мы ещё дремали в постелях, Серёга загремел вёслами во дворе и потом постучал – надо было вставать и собираться…
Выплыли на трёх лодках. Гена на своей плоскодонке, Серёга на недавно купленной «ангарке» – лодке, особой конструкции, которую используют ангарские рыбаки, и я на большой дюралюминиевой лодке, предназначенной для мотора, но хорошо идущей и под вёслами…
Над заливом висели космы белого тумана, передвигаемые утренним ветерком и когда я, сидя в своей лодке, отплыл от берега, то вдруг позади меня, ворча мотором, работающем на малом ходу, проявилась сквозь эту пелену лодка полная охотников, в защитного цвета куртках и с ружьями, на коленях.
Они, встревожено поинтересовались, какой это залив, и узнав, что в тумане заплыли в Калей, заматерились развернулись, и «поползли», на малом ходу, вдоль берега, вскоре растворившись в тумане…
Я неторопясь, погрёб вперёд и выплыл на чистое место. И, надо мной, открылось синее, словно умытое небо, залитое яркими лучами солнца, а белое облако тумана, ушло в исток залива, и теперь поднималось по лесистой долине к перевалу…
На воде появились небольшие волнишки, которые, чуть покачивая лодку на ходу мерно стучали в гулкие, дюралевые борта.
Когда я вышел на траверс, низкого лугового мыса, волны усилились и с Байкала подул бодрый ветерок…
Справа открылась, низкая песчаная дуга, очередного заливчика и я вспомнил, как много лет назад, мы сюда приплыли ночью, при сильном ветре и чистой луне, пробившись сквозь изрядный шторм.
… Тогда, волны почти заливались в лодку, мой друг, с побледневшим лицом, «рулил» на корме, а я надвинув меховую шапку на уши, залез головой в тень носового отсека и уснул – времени на сон, в те золотые времена почти не оставалось!
… Причалив к берегу в тихом заливе, мы долго искали в темноте знакомое зимовье, а когда нашли, то выяснилось, что целая стена домика была разобрана на дрова, хотя с другой стороны, входная дверь была закрыта на металлический замок...
Тогда, мы с грехом пополам, дрожа от предутренней прохлады, подремали несколько часов внутри на полатях, а на сумеречном рассвете встали на берегу в ожидании утиного лёта.
Помню, как вдруг, откуда – то слева, вылетела крупная птица, и я навскидку выстрелил и попал, потому, что птица шлёпнулась на воду. Я думал, что это чирок – свистунок, но когда окончательно рассвело, оказалось, что это дикий голубь, так и плававший на поверхности залива…
…Обогнув мыс, я, перекликаясь с Геной, получил команду, пришвартоваться к берегу, и ткнулся носом своей лодки в песчаную отмель. Мы несколько минут дожидались Кучума, пока на крепком галопе, он выскочил из -за берегового поворота, разгорячённый, мокрый и взъерошенный.
Нам предстояло форсировать двухкилометровый залив и потому, я взял собаку к себе в лодку и отплыл последним…
Мужики неторопясь гребли, озирая открывающуюся водную ширь…
Берег на противоположной стороне водохранилища, был покрыт густым лесом, среди которого в нескольких местах торчали крыши домов и высокая кирпичная труба, выделялась ярко – коричневым цветом на фоне жёлтых березняков…
Глубокая вода под килем поменяла цвет с тёмно синего на зеленовато – серый, и пронизанная солнечными лучами, пугала, непроглядной глубиной.
Мелкая волна ряби, позванивала, ударяясь с каждым гребком в борта и откуда - то издалека, с другой стороны широкого водохранилища, доносилось осиное пение лодочного мотора…
До заполнения ангарской водой Иркутского водохранилища, здесь были замечательные приречные, приангарские леса, и почти под нами, проходила железнодорожная линия знаменитой, Транссибирской магистрали, протянувшейся тогда, вокруг южной оконечности Байкала. Потом её затопило водохранилищем, и сохранился, лишь кусочек колеи, совсем рядом с Байкалом, в месте, где Ангара выбегает из этого сибирского озера – моря…
Кучум, сидя в носу, поводил головой нюхая воздух, и пристально, не мигая, смотрел в сторону, противоположного берега, который приближался медленно, но неуклонно.
От высокого лесистого мыса круто поднимающегося от воды, на водохранилище падала тёмная тень, в которой были плохо видны, продвигающиеся на юг лодки, далеко нас с Кучумом опередивших, Гены и Серёги…
Наконец, обогнув мыс, мы вплыли в тихий узкий залив, наполненный солнцем и ароматами сосновой смолы. Здесь было почти жарко, воздух был тих и неподвижен, а по воде, от берега до берега, расстилалась солнечная дорожка, блестевшая искристым отражение на маслянистой глади…
Пристав к берегу, мы высадились на песчаную отмель и увидели большое кострище и утоптанную полянку, на которой кто - то ночевал совсем недавно, может быть прошедшую ночь…
Я вспомнил, что лет двадцать назад, часто бывал здесь летом и даже нашёл наверху высокой горы, на противоположном берегу заливчика, барсучьи норы. Однажды, я жил здесь несколько дней с молоденькой лайкой Зельдой, и как-то, возвращаясь из дальнего похода, я потерял её, и ночевал у костра в одиночестве. Утром, собираясь идти её искать, я допивал последние глотки чая, когда она появилась, на другом берегу, старательно обнюхивая мои следы на траве. Когда, встревоженная собачка, обогнула заливчик и приблизилась, то подойдя к моим сапогам, сушившимся на солнышке, она, по запаху, «узнав» в них хозяина, «заулыбалась» прижимая уши, и виляя хвостом. Кода я её окликнул, она поняла свою ошибку и, подскочив ко мне, старалась лизнуть в лицо, выражая полный восторг и преданность…
…Мы только собрались доставать вещи из лодок, как с воды послышался звук лодочного мотора и к нам приблизились две лодки с пьяненьким охотниками. Один нервный и боязливый, тоном немного нахальным, но и трусливым, стал выяснять, не бандиты ли мы, и не будем ли качать права. Когда мы ему объяснили вежливо, но сдержанно, что это не так, он невнятно пояснил нам, что они здесь ночевали и хотели бы ночевать ещё…
Мы, посмеиваясь, объяснили ему, что мы нормальные граждане, а соседство такого психа, нам тоже не очень нравится.
Мы вновь сели в лодки и поплыли вдоль берега Курмы – так назывался этот большой залив - искать новую стоянку.
Наконец, после часа гребли наш караван вошёл в широкий залив, с плавучим островом посередине, заросший высоким камышом и деливший просторную заводь на две части.
Заметив, в одной его половине, стоящий на приколе катер и костёр на берегу, мы заплыли во вторую, и решили ночевать здесь.
Светило яркое, золотое солнышко. От залива, вверх поднимались лесистые берега, а на песчаный чистый пляж, накатывали с тихим плеском мелкая рябь с открытой воды.
Выгрузив вещи, прямо на песок, мы развели костёр и поставили кипятиться чай, а рядом на подстилке, разложили аппетитную еду: солёное и копчёное сало, с розовыми прослойками мяса по белому жиру, зелёный лучок, красные круглые головки редиски, ароматный хлеб ивыставили прозрачную как слеза водочку, в прозрачного стекла, бутылке…
Расположившись вокруг, мы выпили за удачное путешествие, закусили и насытившись, долго пили горячий, коричнево – золотистый, искрящийся под солнцем чай…
Кучум, лежал поодаль свернувшись калачиком, дремал, и изредка клацал зубастой пастью, стараясь поймать надоедливую муху.
…Посовещавшись, решили сходить на разведку в вершину большой пади Солцепечной, которая от нашего залива была отделена невысоким таёжным хребтиком.
Убрав продукты, в вытянутые на песок лодки, мы выстроившись цепочкой, вошли в лес. Преодолев заросший багульником и крупным березняком склон, поднялись на гребень, обдуваемый ветерком, и по нему, пошли в вершину пади, преодолевая неглубокие ложбинки попутных распадков.
Кучум, на время куда то исчез, но вскоре, с противоположного склона долины, раздался его призывный лай. Мне даже послышалось, какое-то неясное ответное ворчание и я предположил, что это медведь. Мы остановились, послушали, но лай прекратился и чуть погодя, среди высокой зелёной травы появился скачущий на галопе Кучум, с озабоченным видом, склонивший голову к земле и что - то старательно вынюхивающий…
Разочарованно вздохнув, тронулись дальше…
Ещё примерно через час неторопливого хода, мы поднялись на водораздельный хребет, по которому проходила старая, почти неразличимая, заросшая дорога, по которой, я в далёком прошлом, тоже часто уходил в сторону Байкала, в замечательное зимовье стоявшее в излучине широкой таёжной пади…
…Здесь мы немного разошлись и Серёга, двигался метрах в ста от нас, правее, когда Кучум снова залаял, теперь уже азартно и даже яростно. Через время грянул выстрел, и всё затихло.
Вскоре, среди кустов ольхи и березняка, замелькала Серёгина фигура, и мы увидели, что он, что - то несёт в правой руке. Подойдя, он положил к нашим ногам некрупного барсука, и мы принялись, охая и ахая, поглаживая Кучума, рассматривать мёртвого зверя…
Это был барсук, первогодок, килограмм восьми весом, с коричнево – серой шерстью и длинными острыми когтями на аккуратных лапках. На голове отчётливо были видны две белые полоски, а рядом, кровавые круглые пятнышки - следы картечин, попавших в голову и убивших зверька наповал.
-Я иду - рассказывал возбуждённый Серёга – и вдруг, вижу: на всём
скаку, несётся белый Кучум, а впереди, мелкая в зелёной траве, серый барсучок. Собака быстро догнала зверька, и тот остановился, развернулся и сев на зад, угрожающе оскалил острые белые зубки. Кучум с яростным лаем, пытался бросками схватить барсука, но тот увертывался и рычал…
-Я вскинул ружьё, но Кучум заслонял от меня зверя и я крикнул ему: –
Кучум, отойди в сторону!
-Словно услышав мою просьбу, собака чуть отпрыгнула вбок, и я, прицелившись, выстрелил…
Глаза Серёги довольно блестели и он был рад удаче, как впрочем и мы сами… А я ещё подумал, что барсучок, может быть родом из того большого логовища, которое я нашёл неподалёку от маленького заливчика, лет двадцать назад.
Я знаю, что если не мешать барсукам, то они живут на одном месте помногу лет, сменяющимися поколениями и норы их становятся похожи на обширное городище…
Насмотревшись на трофей, Серёга положил барсука в рюкзак и мы, пройдя ещё с полкилометра, сели на склоне, под старую, разлапистую сосну и стали слушать, лежащую внизу густую тайгу. Было время начала изюбриного рева, и мы надеялись встретить здесь оленей. Однако тайга молчала, а надвигающийся вечер заставил нас отправиться назад к водохранилищу.
Шли быстро и я с непривычки, стал отставать, хотя старался и очень спешил…
В какой-то момент, мужички, намного опередили меня, и я, видя, что нам уже пора сворачивать и спускаться к воде, свистнул и показал рукой в сторону, предполагаемого залива.
Однако Гена, не обратил внимания на мои призыва и вместе с Серёгой, ушёл дальше, пропал меж деревьев, а я свернул направо, попал в короткий распадок, свернул ещё чуть правее и через десять минут, вышел прямо к нашей бухточке…
В ожидании заплутавших приятелей, я разжёг костёр, поставил кипятить чай, потом поднялся на высокий берег, где было старое кострище, натаскал дров для ночного костра, и вернувшись к лодкам за вещами, услышал, как с противоположной стороны, разговаривая вполголоса, в бухту, по заросшему ольхой склону, спустились Гена и Серёга…
Разводя руками и вздыхая, Гена объяснил: – А мы пролетели по верху, чуть дальше, свернули направо и вышли на крутой склон, поняли, что промазали, огляделись, сориентировались и двинулись сюда…
Перенесли вещи на стоянку и стали готовить ужин. Тогда, я решил подняться на таёжную гривку над заливом и послушать изюбрей, взяв с собой маленький фонарик.
Я тихо пошёл по широкому логу, поднялся наверх уже в надвигающихся с востока сумерках, сел на наклонную берёзу, и стал, затаив дыхание, слушать окружающий меня лес.
Тишина заполнила необъятные пространства тайги, и когда я успокоился, то за спиной, откуда - то издалека, с другой стороны Курмы, услышал лай дворовых собак, брехавших от скуки, в расположении большой турбазы, в начале залива. Передо мной же, постепенно заливаемый тьмою лес, напряжённо молчал и как я не вслушивался - не было, ни треска валежника под неосторожным оленьим копытом, ни тем более, азартного, вызывающего соперников на бой, рёва, который эхом самых высоких нот изюбриной песни летает над тайгой октябрьскими тёмными ночами…
Уже в темноте, я спотыкаясь и падая, возвратился на бивак и подходя неслышно, к краснеющему среди чёрных силуэтов деревьев, костру, различил негромкие разговоры, сидящих у костра Гены и Серёжи…
Я наступил на сучок и тут же с лаем, мне навстречу выскочил задремавший было Кучум, но в ответ на мои успокоения, он узнал меня и подходя поближе, обнюхивая, завилял хвостом…
Я поужинал вкусной кашей, выпил водочки и стал устраиваться у костра на ночлег. Мужики расстелили свои спальники подальше от огня, а я взял у Серёги кусок полиэтилена, расстелил ватную телогрейку и с облегчением вытянув натруженные ноги, лёг, и глядя в костёр, задремал, под тихие разговоры друзей…
… Над лесом взошла яркая полная луна и от высокой стены сосняка, на краю которого горел наш костёр, на камышовый остров в заливе под нами, упала контрастная тень. На открытых местах, луна светила почти как солнце и можно было различить мелкие подробности противоположного берега и деревьев на нём…
Но свет её был жёлт и таинственен, и вызывал внутри чувство тревоги и напряжения, которое мы испытываем, становясь свидетелями природных феноменов. Кажется, лунный свет действует на человека возбуждающе и порождает причудливые сны. Ещё, каким-то образом, лунный свет связан с волшебством и даже с ведьмами…
Костёр горел ярко, обдавая меня жаром высокого пламени и я несколько раз с тревогой ощупывал себя – не горю ли…
Потом пришло полузабытье, уютное и освежающее…
Проснувшись от холода, поправил полупогасший костёр, сдвинул дрова поплотнее, завернулся в полиэтилен потуже, и вновь провалился в сон. Потом, уже перед рассветом поднялся, шатаясь и теряя равновесие, в полусонном состоянии, подбросил в костёр последние дрова и заснул снова.
Проснулся в последний раз, когда услышал разговоры Серёги и Гены.
Поднявшись сел, и стал тереть заспанное лицо, а потом, поняв о чем, они говорят, заметил в заливе, напротив того места, где стояли наши лодки, стаю уток.
Они, тёмными силуэтами, то приближаясь, то удаляясь от берега, плавали и ныряли, на тёмно - стального цвета воде, от которой вверх поднимались струйки тумана, заполнявшего всё пространство не только большого залива, но и нашей бухточки.
Я заставил себя подняться, выпил крепкого чаю с сахаром, и потом пошёл по крутому берегу залива, посмотреть, нет ли где поблизости кабанов, покопки которых я увидел на берегу, ещё вчера.
Выйдя на седловину, разделявшую залив и падь Солнцепёчную, я прислонился к берёзе и долго слушал и осматривал, окружающий меня лес.
День постепенно приходил на место утра…
Из небольшого светлеющего пятна, в дальнем восточном конце леса, постепенно разливался, распространялся на округу, солнечный восход и наконец сквозь стволы деревьев, в перспективе, стоящие плотной стеной, проник первый серебряный лучик света. За ним последовали другие и наконец появился край золотого светила, на которое невозможно было смотреть, как на земного Бога, из - за его яркости и великолепия…
Наступил новый день…
Возвратившись к костру я позавтракал, и мы не торопясь собравшись, погрузились в лодки, поклонились гостеприимному, красивому месту и отплыли назад, в сторону дома…
Я вновь вёз Кучума, в своей лодке, а он, увидев, что Гена уплывает в другую сторону, завыл и запричитал почти человеческим голосом, показывая намерение прыгнуть в воду и последовать за хозяином.
Гена и Серёга, решили поблеснить щучку, в широком прогретом солнышком заливчике напротив, а я погрёб по диагонали, направляясь в сторону садоводства.
Когда причитания собаки мне надоели, я начал уговаривать Кучума не закатывать истерик, объясняя, что хозяин, скоро нас догонит.
Когда вопли достигли неприличного трагизма, даже для такого обширного пространства, я поддал псу несколько раз по заднице, ногой, после чего он недовольно лёг на дно лодки, мешая мне грести.
Я отодвинул его, матюгнувшись притворно сердито, и пес, наконец успокоившись, положил лобастую, с острыми ушками, голову на лапы и задремал...
Вода тихонечко журчала под днищем, когда я усиливал и учащал гребки; солнце почти отвесно светило на неподвижную воду и я, дыша полной грудью, думал, что такое блаженство, такой земной рай может быть только на твоей родной сторонке, которая, знакома тебе с детских малых лет и которая на чужбине снится и порождает ностальгию; от этого, так грустно порой бывает на сердце, даже живя в самых богатых и благоустроенных странах…
Свернув в свой залив, я разогрелся, снял рубашку и футболку и, радуясь здоровью и силе не старого ещё тела, погрёб вперёд сильно и мощно, старясь развить максимальную скорость.
Скоро на берегу, показались яркоокрашенные домики и дома знакомого садоводства, и я проплывая мимо, вглядывался в разнокалиберные, деревянные брусовые и бревёнчатые, кирпичные и шлакоблочные разных вкусов и стилей постройки, занимавшие пространства от берега, до далёкой берёзовой рощи, по всему пологому, южному, солнечному склону…
Вспомнил, что на месте этого садоводства, лет сорок назад были колхозные поля и берёзовые перелески, среди которых жил тогда, с недельку и я, в маленькой избушке знакомого егеря…
Тогда было тёплое сухое лето, и я загорал на бережку или ходил в походы по округе. У меня не было ни ружья, ни удочки и я просто жил, наслаждаясь бездельем и хорошей погодой…
… Незаметно доплыли до места…
Причалив лодку к берегу заставленному металлическими водозаборными конструкциями, лодками и лодочками и даже старыми катерами с растрескавшейся краской на бортах и сломанными поручнями – леерами, я выпрыгнул в мелкую, заросшую водорослями воду, подтянул своё суденышко поближе на берег. А Кучум, спрыгнувший в воду на подходе к причалу, успел уже у ближнего домика, выпросить у нашей соседке по даче какие - то косточки и радостно, с хрустом, разгрызал их, не обращал на меня никакого внимания.
Подойдя к нему, я взял собаку за ошейник и приведя во двор нашего дома посадил на цепь.
Кучум сразу погрустнел и в знак протеста залез в конуру, несмотря на мои извинения, что я только выполняю наказ хозяина…
Я уже сидел в доме и смотрел спортивную программу, когда приплыли Гена и Серёга. Им не повезло, и они не поймали ни единой рыбёшки…
Принеся все вещи из лодок, сказали друг другу до свиданья, и Серёга ушёл, а мы, переодевшись в цивильную одежду, уехали на Гениной «Ниве» в город…
Там, собрав сменку белья и прихватив сушёный, берёзовый веник, пошли в знакомую с детства поселковую баню…
Русская парная банька, после ночёвки на холодной земле, особенно приятна. И мы парились с большим энтузиазмом, в несколько заходов, а потом, отдохнув и обсохнув в предбаннике, оделись, и пошла к брату домой, где сели за стол сервированные разными кушаньями и закусками.
Выпив, холодной водочки, закусили хрустящими, солёными рыжиками, и повторив заход, стали есть уже рыжики в жареном виде. Грибочки эти Гена набрал в перелесках за садоводством, и они были такие плотненькие и ароматные…
Третья рюмочка пошла сама собой и после, я расслабился и почувствовал, что ради таких моментов в жизни, стоило лететь через всю Европу, через всю Россию, сюда, ко мне на родину, в мой родной город, в прибайкальскую тайгу…
Поразительно, как хороша, бывает порою наша жизнь, вообщем - то наполненная заботами, тревогами и суетой!
…Недавно, созвонившись с братом Геной, я узнал, что прошедшей осенью, на утиной охоте в своём заливчике, он одним зарядом дроби, добыл четырёх крупных кряковых уток. А через несколько дней, сбил гуся, из которого приготовил чахохбили на несколько дней!
И я, искренне позавидовал ему белой завистью!

Остальные произведения автора можно посмотреть на сайте: www.russian-albion.com
или на страницах журнала “Что есть Истина?»: www.Istina.russian-albion.com
Писать на почту: russianalbion@narod.ru или info@russian-albion

8. 02. 2006 года. Лондон. ВладимирКабаков.









Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 118
© 08.01.2017 Владимир Кабаков
Свидетельство о публикации: izba-2017-1875432

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ











1