Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Сотрясение души


СОТРЯСЕНИЕ ДУШИ.
В середине двадцатого века, два властных смерча пронеслись над сёлами Бессарабии, окончательно вбили в глубину земли порыв всякой страсти, сравнялись с холмами крестьянские чаянья; ни одна власть не позволит крестьянину свободу земле содержать, а ленивым отроду охота сладко кормиться, - они вечные хозяева чужого труда. Пляшут понятиями земного мира, общаются с духами, с самых первых дней труда, бьют в шаманский бубен, и подглядывают, что бы никто лямки орала - мозгами не мог расслабить, жертвоприношения ждут.
Христиан Лозаров смотрит на людскую стихию внутренним переживанием, он никогда ни обнимал мир чужими впечатлениями, что вылезают от пришлых людей. Они заставлены быть бездарно озабоченными от состояния личного сложенья в крестьянском труде.
Он же, сам хозяин своего умопостижения.
Ленивые хитрецы любят разрисовывать медовыми словами ухоженные поля посеянные крестьянином, увозят далеко обложенный урожайный сбор. В своей ожиревшей, разгульной сытости скрывают истину страды; с призрением щупают постромки крестьянских потуг.
Где тот колокол, что отбивает равенство народов? Нет его, - только праздные звуки пустоту небес сотрясают.
Лозаров, упористо выстаивал гулкие удары сердца в распаханном просторе степи, ужимал трудом многочелядной семьи гектары возделанные. И признание давал одному творцу мира, которого душой видит.
Наёмных работников не заводил, совершенно не терпел, когда в восходе солнца не ищут красоту труда, не широко косят в прохладу утра, ради денежного клада роются в распаханной земле.
Наёмные работники мешали ему ощущать тепло земли; подёнщики, восторженное восприятие чистого ветра заслоняли завистливыми мыслями.
Он давно заметил, что люди обедневшие состоянием души в прошлом , живут со скудными возможностями в новое время; лихо провожают ударами бубна свет дня – они люди прошлой тьмы.
Эй, гей!.. – куда пропала первооснова, где она в новом времени, не будут потомственные шаманы работать на общее благо, им подавай открытое удовольствия, что природа для тайны придумала. Они совершенно брезгают обучать своих детей собирательному труду. Придумывают законы, враждующие с окружением врождённой сущности. Хотят исполнять пришлые наставления, презрительны ко всему, что от предков осталось. Чуждыми языками изъясняются. Они враги крестьянского мира.
Лозаров усмотрел в том страшную, подбирающуюся беду, носимую ленью лживых наследников Капитала. Есть только два класса: - класс ленивых, и класс совестливо - работящих.
Носители власти, тупо соображают, неумело распоряжаются трудом и судьбой оборотистого крестьянства. От растерянности, не сумели разгадать состояние угрюмого Христиана, побоялись его отправить в холодную высоту земного клубка, заподозрили, что он уловил их вечное желание всегда насильно извлекать выгоду от человека труда, слишком презрительно смотрел он на их наглое поведение с нездешним духом. Их озабоченные нервы напряжены, как пряжа в ткацком стане.
А ну спроси ты, и я тоже спрошу, - где бывшие нивы Христиан Лозарова?
- Их присоединили для улучшенного севооборота будущих владельцев всех общественных полей. Его отказ работать на наследников бубна и дыма едкой травы всего мирового пламени, расценили как осознанное нежелание заранее стать вторичным трудовым классом, и нести подготовку к всеобщей бедности.
Завистливые носители заранее обдуманной выгоды, оставили дальнозоркому отщепенцу считанные приусадебные сотки, что бы он был доволен заботой выдумщиков, - о тёплой трудовой жизни всего человечества.
Христиан даже почувствовал удачу, когда у него не забрали душевную связь с мировым океаном, сидевшую в глубине давно вырытого колодца. Вода с самого утра успокаивала ежедневное восприятие обедневшего двора. В дне колодца, он усмотрел опасность для будущих хозяев, они не умеют черпать воду жизни, - вода по трубам к ним приходит.
Однажды заснеженной зимой он поскользнулся, и едва удержался за остов воротка. Стареющий Христиан огляделся, ему стало обидно, что место, где он начинает и заканчивает святость дня, могло опечалить его годы. Колодезный верхний остов, когда-то добротно выложенный пластами крупного дикого камня, начинал ползти, рушился от усталости назначения. Он восстановил восторг своего восприятия, обновлённым цементным материалом и тщательно скрывал от новой власти радость ежедневного волнения. Опасался, что власть почует его привязанность к вечной прохладе воды, и от бездушной зависти запретит ему иметь колодец. В глубине восприятия мира, у него была ещё одна, скрытая кочевым временем твердость сберегающего начала, он прятал в глубокие места то, что имел накоплением необходимой возможности. Именно эти искрящиеся блеском бесполезности прожигали завистливые глаза всего наступившего строя. Наблюдательный человек знал слабые стороны людей ставших властью, они все страстно любили то, что было запрещено им иметь, поэтому он, никогда не запоминал их имена и должности. Они все носили одинаковые несуразности, для себя знал, что нет среди них добродетельно намеренных людей.
Сам он всегда содержал безразличие к глупостям, которые творились вокруг, терпел поверхностные умозаключения новых начальников, хотя знал простоту всех решений: для упорядочения жизни - нужны усилия мудрых людей.
…В тот день, когда почувствовал, что старый уклад совсем разрушился, а нового долго не будет, он приказал дочерям, невесткам и жене снять с себя все украшения бесполезной дороговизны. Навески, кулоны, монисты, гривны, герданы, цепочки, крестики, заколки, нанизы, – всё вместе с алтынами, что он накопил в запутанности долгого земельного труда, вложил в пустоту уцелевшего, невзорвавшегося снарядного корпуса, который до этого служил ему наковальней для мотыг, и который никто больше не видел. К нему пришло ведение, что работа на земле будет бесполезно - изнурительной, и никогда больше не даст накопления, поэтому потребовал от всех забыть про то, что отягощало их кожу. Он ещё приказал всем, снять с себя всю приличную одежду, надеть предназначенную для работы латаную рвань, и не переодеваться даже в праздники, носить ветошь без уныния. Сам, помня все скорби, и потрясённый тем, что заставило его посягнуть на долгий уклад старой жизни, тут же забыл прошлое.
Едой всего дня для семьи определил только ужин из просяной бузы, и кукурузную мамалыгу. Человек рачительный, - один имел основание знать жизнь времени.
Когда бездельники от власти подъехали его раскулачивать, встрепенулись от увиденного. Измученные в тесноте жилья люди, в изорванной конопляной одежде, заедаемые блохами, исхудавшие состоянием тел и восприятием обезумевшего мира – теребили оборную шерсть и выискивали в волосах наступившую беду.
Уполномоченная комиссия, переворотила все сундуки, и везде увидела одну беспредельную бедность. Указания сверху, остаются совершенно безличными, когда не имеют предписываемого соответствия. Старший, один засомневался в наличие необходимых величин показывающих нужные данные для социально вырожденной семьи, не знал, как поступить, и всего только отменил отправку не определившегося класса в вечную мерзлоту земли.
Старый Лозаров тоже знал, сколько необычных понятий и рассуждений пришлось ему вложить в становление жизни, что бы отстоять право быть на родине предков. Ему пришлось усваивать новое терпение, в котором бездельная бедность несла преимущество перед деятельным трудом.
Черви тёплой родины подождут, какая тут спешка, - время необходимой задумки поглотит прошлое.
Ну, и устали же все от нововведений оглупевших, а они родятся без конца устали.
За низким овальным столом, ощущая непривычное смещение в отношениях возможностей, Христиан положил ложку на твёрдую акациевую доску и сказал: - Я больше не имею того влияния что прежде на мне держалось, одновременная работа для всех селян сразу – толковой не будет. Только одичавшие собаки, довольными рычат, когда копыта павшей лошади грызут. Мои годы поглощены осевшим пеплом, когда малым начинал своё бывание, для меня мир великим был, а теперь он одна пепельная яма. Я и на ней уцелею, мои глаза не покраснеют от трахомы души, но гурт…, - он водил кривым негодующим пальцем, понукал наступившее построение, – гурт никогда!
Вы все идите на кормление в коммуну, и не вспоминайте тот день, когда нищими стали, выпроваживаю вас с грустью, не тревожьте мою тень, за то, что приподнял вас в глазах гайдамаков. Когда усядется пыль негодования, время вернёт вас в прежнее седалище. Сила умеющая забирать без напасти переживания - увянет скоро. Они одно, а я сам в себе своё определение имею; мне не нужны чужие тропы, нет нужды превосходно относиться к руководителям личного труда. Превосходящих руководителей не бывает.
Своё добровольное принижение он опускал как пустое ведро в воду колодца, с учащённым сердцебиением топил своё былое жёсткое влияние.
Дальше он понёс свою жизнь такой, какую вынес из прошлых лет. Во всяком бездействий, единственное обнаруживал - любование ленью. Его личные усилия были постоянно несущимися явлениями жизни, он содержал облик, всегда единолично - работящего человека. Уставшее от выцедившейся силы, за долгие годы мышечного труда, его тело ссутулилось и высохло. Он тратил на себя – мелочь, и всегда находил - слишком многим; донашивал одежду старого покроя обветренную пылью солнца, летом его блёклая косоворотка белела солёными кольцами от высохшего пота.
Незаметная жена всегда следовала за ним, за мужем, такова гудящая традиция крестьянского оборота жизни в утверждённом порядке первичного соединения. Они запрягались в дышло легко слаженной повозки с большими колёсами от конной жатки, мяли землю, словно у них никогда не было своих лошадей.
Возили с карьера оранжевую глину для обновления стен старой мазанки, доставляли пресную питьевую воду в кадках из Учительского колодца. Нагружали тележку травой выкошенной в забытых неугодиях - возили на зиму овцам, чтобы успеть до наступления окончательного коммунизма, засолить твёрдую брынзу. Старики тянули годы без нужды в помощниках, их маленький сад и огород, орошаемый жёсткой водою колодца, - с умением плодил достаточный урожай.
Невестки и дочери приходили в гости, что бы уйти с обязательной ношей. Старуха наполняла фартук гостинцами для внуков: орехами, сушенками, кренделями… - не наполняла сердца молодых женщин, они у матери выведывали, не думает ли отец вернуть, снятые в девичестве украшения, что бы могли показать обещанное внукам. Когда вернёт?.. – хотели знать.
Старуха глазами затаённо водила по сторонам… и вверх уносила неведомое, показывала на того, кто знает – когда.
Старик тут имел обычную привычку, разумением вещей, память глубоко прятать, а воспитанные с детства широкой, тяжёлой ладонью, взрослые дети не раз собирались назревшее отцу высказать, …и каждый раз у них в горле айва тёрпкая застревала, - не смели требовательный голос упорядочить. Мать тут всегда повторяла: не хочет старый в упор сущность назревшую понимать, ничего не говорит, тем же кривым пальцем предстоящее обозначает, и в непонятную высоту мысль уводит.
Одна младшая дочь ничего не спрашивает, и муж её – продавец магазина съестных товаров и напитков Стас, интересовался у тёщи, и тестя: какая им помощь нужна?
- Никакой! – отвечал старый Христиан, мрачнел состоянием, глаза сморщенные выразительно тускнели.
Стас шептал жене: - Старый никому не отдаёт накопления, потому что тебе по праву младшей в семье оставить хочет. Не склонен при жизни упрёки содержать. Он один знает, как должно быть, верою живёт, знает - всё стоящим приобретал, не тот товарооборот, что бы лжи отдаваться. Все уже привыкли жить без дорогих прикрас, одни мы с тобой дорогая, украсим нашу жизнь после жизни старика.
Стас торговым чутьём улавливал всякую выгоду, его нервы в пятках заиграли, когда узнал, что тесть занемог, наконец, при смерти лежит. Пусть дочь оплакивает отца, она женщина, а он побежал бога опередить, первым руку хочет положить на холодную тайну непокорного чела, что только земле поклоны давало. Он вбежал в калитку запыхавшись, …обнаружил, - родня большая уже прохаживается дорожками двора, вымощенные хозяином, что теперь покидает вечность камня на вечное время. Задумавшиеся, опечаленные родственники, заранее говорят шёпотом, входят в мазанку, где старик лежит на жёсткой деревянной койке, и выходят, тяжело выдыхая прелый воздух, опечалены несообразительным концом старого мозга. Имел он дом немалый и комнаты, обставленные шерстяными ткаными полотнами, с печками и без них, а умирал в мазанке первично выстроенной из замесенной соломы в глине, крышей черепками красными крытую. Одно окошко малое сиротливо в стену впилось.
Часы, с гирьками подвешенными, тикают беспрерывно, не хотят с ударами сердца расставаться. Солнце осеннее ярко падало в узкое окошко, освещает койку и часы с тихим временем в стрелках.
…Сходил дед воды набрать в колодце своём, и упал возле колоды, ведро полное водой разлилось под ним.
Стас растолкал толпившихся у двери кухоньки женщин, с мужиками издалека движением глаз озабоченных поздоровался. Вошёл к недвижимо лежащему тестю, потрогал распрямившийся лоб, и устами блаженными, сладко произнёс: - Его организм совершенно устал от единоличия, тело холодом пошло содержаться, душа в груди движения начала, …у него больше нет силы, к нам вернуться.
Окружавшие умирающего старика родные и сторонние, смущают внутренние переживания зятя.
- Выйдите все, он одному мне как священнику хочет открыться, желает один остаться, и один только бог знает, куда поместит душу святого человека, не признавшего торжество безбожников.
- Непонятно, что ли!- сладкие уста горечью горячей заговорили. – Вышли, вышли все быстро!
О… о …у, важный для села человек! Слова важные говорит: не пахарь, не животновод, не мотыжник, - а торговец выученный!
Женщины, - дочери и невестки, другие окружавшие ложе, стали подниматься одна за другой, выходили со сложенным раздумьем, - а лицо младшего зятя всё продолжало строгость излучать, словно должников давних из магазина выпроваживает.
Они охали, разминали засидевшиеся ноги, стонали из жалости к родителю, тяготою упрямства удержавшего возмущение власти, каждая думала-гадала: куда отец спрятал то, что лежит ценностью двора куда большею, чем он теперь. Они вспоминали своё законное; не хочет ли младший зять всё утащить заодно со спустившеюся смертью. Давно ждут свет украшавший их молодость, гадают, где та темнота, что прячет свою стоимость из времён ещё старого сложенья.
- Дед, дед… - заботливый зять стоял над умирающим, - те кулоны, гримны, перстни, алтыны, что ты снял у большой семьи, для младшей всё предназначенное, я не видел ни разу. Где они?
Старик шевельнул веками, нюхал голос, что навис над ним. Где-то в поздних цветениях за окошком, жужжали пчёлы, перезревшие гроздья капали плесенью. Зятю показалось, что холодный лоб морщится, качнулись в беспамятстве веки, изобразили вечное упорство, они как будто говорили: - Никогда не найдёте!
Отец! – ценности, что ты предусмотрительно сберёг с заботой о нас. Мы будем смотреть на них, и оплакивать твою вечную душу. Скажи, где спрятана твоя любовь к нам?
Зятю показалось ,что старик улыбнулся, шевельнул губами, он наклонил ухо, кольнул небритой щетиной мочку, ждал... Ждал долго, но ничего не расслышал. Усмотрел в молчании разбуженное желание ещё немного подумать. Дед хочет сам, ещё раз переливы блестящие увидеть.
В коридоре, у закрытой двери толпилось много родичей несогласных: - Что там Стас этот, за попа расписывается, умирающий всем поровну наше разделит...
- А то не знаю, какую исповедь у отца, этот торгаш выбить хочет – крикнул обиженным пьяным голосом младший сын, он втолкнул вытянутой над чёрными косынками косматой рукой глухую филёнчатую дверь, и стал вталкивать косынки в комнатушку отца.
Стас смотрел уныло на всё, одел шляпу, затем снял, приложил к груди, над ложем умирающего поник, всегда умел своё сказать:
- Тут вошли все родные, братья и сёстры с зятьями - начал он. – Нам иногда трудно было понять его мысли, а он всё усыхал на скудной пище, не покорился всеобщему энтузиазму; и ещё труднее правильно рассуждать о своеволиях его, даже не верится, что такой человек собрался покинуть нас, не уведомив о самом главном. Но тесть всегда ходил ответственным человеком, он заверил меня знаками сокровенного завета, что именно мне вверит своё последнее умопостижение. Падайте, упадите на колени перед ним, он один, завет его один, а вас слишком много…
Стас вышел во двор орошённый богатым осенним солнцем, вошёл в круг мужчин ожидающих неминуемое. Его шляпа возвысилась стройностью над всеми, и он возвышенно заключил: - Все мы Там будем, – про себя подумал – неужели они думают, что им достанется не высчитанное. Сам, очень силён в арифметике. Все рассуждают о непокорном имении старика, а Стас в уме вес припрятанному складывет.
Сыновья и зятья давно знали, сколько было снято с нежной жены, и гордыми были, что без украшений усмотрели ту женскую красоту. А клад не женщина, он с годами привлекательностью хорошеет. Старик наработал алтыны в переходное время, Край в новую историю входил, осваивал накатывающееся перемены.
Куда он мог их спрятать… – думал каждый. Стас же ещё осуждал понимание бумажных денег своих, что копил, - фальшивыми по времени могут оказаться бумажки, вслух для всех сказал: - Да…, износился старик, всего второй день из всей долгой жизни без работы лежит. Неожиданно упал, и самое страшное онемел сразу.
Он с незаметною медлительностью отступил от круга горюющих людей, стал искать место, откуда начал удаляться старик, прежде чем упасть в беспамятство. Стал рассматривать потаённые места сарая, хлева, кладовки, - внимательно оглядывал места, что для укрытия бы сгодилось. Сам своё внутреннее сокровение тоже носил. Заглянул под верстак, в чулане мучной ящик перерыл, знал, что затянувшаяся тайна не лежит на поверхности ожиданий. Тяжесть бочки с прошлогодним вином ощутил. Сколько властей поменялось ни одна, не в силе вино упразднить. Зуд желания угадать заветное место, свербел нестерпимо. Он скрипнул чопом, наточил кружку с искрами новыми… У старика бочка, - всегда запах айвы содержит.
Стас уловил, что за ним следят, нестерпимую горечь изобразил, подумал: если кто, что-то подозревает, он тоже сообразит сочинить нужный оборот, скажет:
- Я расцениваю эти ваши порывы, как сытые замечания истине.
Негодование ещё больше терзало его стремление разгадать давний стон тестя, не высчитанную арифметику пощупать. Так долго ожидаемое время, вдруг остановилось заодно с неподвижностью старика, тихая осень нервною сделалась; неопределимы стоны умирающего, вдруг место заветного томления ненайденным останется, дно колодца одним песком и глиной устлано будет.
Стас заспешил в кухоньку вернуться, к месту печали пробрался. Наклонился над сухим телом, …не слышно – содержится ли ещё дыхание. Сурово на всех зять смотрит: - не так жизнь скрытую надо провожать.
- Дед, отец – взмолился он - не разочаровывай нас, покидая этот мир, скажи: где спрятал то, что тебе уже не пригодится.
Старик утянул веки под лоб, приоткрыл рот…
- Дед, дед! – Закричал Стас, растопыренными ладонями надавил на груди умирающему, душу удерживал, не давал ей выползать изнутри.
Старшая дочь зажгла свечу, и поднесла к отцу, хотела вложить ему меж пальцами.
- Зачем ты преждевременно делаешь то, чему время не пришло. Когда я здесь, все должны удаляться, разве не понимаешь, что мне одному положенное выскажется до того как скончание наступит, я один среди вас достойный услышать заветное, неизбежное взять. Выходите, выходите, - быстрее оставьте нас одних.
Замолкшее дыхание, участило секунды в громких часах, они мешали слушать своё уверенное ожидание. Зять снова трогал пальцами рёбра, тряс сухое тело: - Скажи, скажи наконец куда спрятал то, что сорок лет грело тебя, где красота моей жены скажи, ты незаконно её приданное отнял! Зачем всем нашим годам - упрямство твоё проклинать… Дед! Я не позволю тебе успокоено уйти, пока не изведаю, где лежит весь ювелирный товар!
Из-за двери прикрытой родственники ревниво поглядывали на умирающий единоличный характер, на выразительное желание торговца выведать ожидаемое наследство, прислушивались к затихающему, уставшему шёпоту его мольбы.
У старших дочерей, давнее упрямство отца и жалость за душу вымученную, - в открытое негодование к торговцу разрастается; как не глянут глаза, - дрожат ненасытные руки, душу умирающего душат, не дают ей покой свой найти.
Три дня ненасытный мучает бедного, не даёт ему умереть. Пусть отец, кому хочет тому откроется, может меня, только видит… - говорит старшая, матери, сжимает грустным объятием старую. - Воля бога – сильнее земной жадности.
- Гоним жадину с ложе отца! – крикнула она.
Старик напряг увядшие узлы, глазницы выровнялись в потолок, сухая рука едва приподнялась: - Тамм…м, - еле произнес он, и пропал присутствием, …освободился.
Зять выскочил, растолкал женщин, побежал, на чердак стал забираться. Все мужчины за ним устремились. Потолки в комнатах большого дома загремели, стуки сыпались сверху заодно с побелкою. После долгого шума, мужчины разочарованно с чердака спускались, принялись по закоулкам всего дома рыться. Женщины за мужьями следовали, подсказки сочиняли.
Никто ценности не находит. Нет клада. Обиженными все возвращаются в пустоту стариковскую, шумно входят к непокорному человеку, - толпятся, толкают друг – друга, вместиться не могут, …и плакать тоже пытаются.
В маленькой коморке старика маленькое окошко со сбитым подоконником стоит, лучик солнца всё ещё пытается пробиться. Саман расковеркан, беленая, с сушенным конским навозом замазка стены выцарапана, на полу возле брошенной трухлявой доски, куски сырца валяются…
Часы не тикают, остановились. И старик, совсем мёртвым лежит.






Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 69
© 31.08.2016г. Дмитрий Шушунков
Свидетельство о публикации: izba-2016-1770666

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ











1