Глава тридцать вторая


Глава тридцать вторая
Глава тридцать вторая

    Всё-таки, великое это искусство – вести дом. Когда строили избы в Фыкалке – думали лишь о месте обитания. Зашли в жильё – принялись думать, как его обустроить. Каждому хозяину хотелось, чтобы всё было под рукой, исполнено простоты и надёжности. А каждая хозяйка стремилась обустроить уют. Так птица ладит свое гнездо – веточка к веточке, пушинка к пушинке.
    И ведь не просто хотелось чего-то. Это что-то было необходимо. Взять, к примеру, пищу. Первым делом её надо добыть или вырастить, а при возможности – запасти впрок. Всему глава на столе – хлеб. Одно дело – посеять и убрать его. Так надо ещё обмолотить, смолоть в муку. Как пригодились ручные жернова, которые Алексей с Еремеем нашли на пепелище Марьиного стойбища! Но коли есть мука – нужна опара. Хмель – вон он, растёт прямо у домов. Только ведь чтобы поставить тесто – нужна посуда: квашни, весёлки, скалки. А как без лопаты, которой булки в печь сажать? В чём варить еду? В чём её подавать на стол? Одно из другого вытекает и одно за другое цепляется.
    Сначала каждый стремился сделать всё для себя сам. Но потом оказалось, что хоть руки и устроены у всех одинаково, да вот способности у каждого по отдельности – разные. Осип лучше других мог изготовить горшки. И глина у него не трескалась, и стенки выходили ровными. Из глины он лепил, а потом обжигал в печи даже детские игрушки.
    Алексею, наоборот, больше нравилась деревянная утварь. Архип смастерил для него небольшой станочек, на котором можно было выточить веретено или даже чашку. Навострился Алексей вырезать по краям чашек всякие узоры – любо взять в руки. И ложки у него получались такими, что хлебай – не хочу. А уж корзины из прутьев, паевки да туеса из бересты – легки и прочны. Вместо долблёных бочек начал ладить кадки да бочки из плашек. Сначала дело шло плохо. То донце не сходилось, то клепки не прилегали плотно, то крученые обручи были не по размеру. Первая кадка, которая не дала течи, порадовала душу. А там – пошло как по маслу. И скоро женщины носили на коромыслах вёдра, которые были куда легче долблёных. Да и сами коромысла для каждой хозяйки мастерил по размеру их плеч – чтобы ложились ровно и не давили.
    Назар заделался заправским скорняком. Меха выделывал тщательно. И свои секреты имел, чтобы ворс крепко держался. Уж коли шил обувку из кожи – на ноге та сидела как влитая. Шапки, шубейки, тулупы – каждому по вкусу, полноте и росту. Хомуты делали сообща. Алексей – деревянные клещи, а Назар – всю кожаную сбрую.
    Не сразу, но завязался обмен. По этой части преуспели женщины. Горшки, которые обжигал Осип, Пелагея несла Алексею, возвращалась с новенькой деревянной квашнёй. А понадобились горшки Серафиме – та несла для Пелагеи лисью шапку, либо брала у неё заказ на шубейку для Осипа. Уж коли плёл Алексей мордушки для сына Серафимы, то потом Никодимка снабжал Марию рыбой.
    Не сидели без дела и женщины. Натопить печь, сварить еду – само собой. А вот вечерами все пряли. То каждая сама по себе, а то – у кого-нибудь устраивали супрядки[1]. Пряли из всего, что можно было – из конопли, крапивы. Обминали, трепали, кудель чесали, тянули веретеном нити, которые потом сматывали в клубки. А из клубков делали пасмы, которые потом варили в щёлоке, красили в разные цвета. Для будничных дел – в серые, немаркие. Для праздничных – в цвета радостные.
    Только вот ткать на стане Александра никому не разрешала:
    – Ни кросны, ни мужика свово не доверю в чужи руки.
Единственная, кого допускала Александра к ткацкому станку, была Лика. И поручала ей самую тонкую работу – продевать нити через нитченки, ремизки и бёрдо[2]. Заодно рассказывала, что для чего служит:
    – Вот это задний навой. Тут намотаны продольны нитки, они зовутся основой. Вишь, они через весть стан идут к переднему навою. А это – ремизки. Одни для чётных ниток, други – для нечётных. Нажмёшь на эту педаль – подымутся чётны нитки, а нечётны опустятся. Как зёв получатся. В него и протаскивашь челнок с поперешной ниткой. Она называтся уто́к. Потому што челнок как утица туды-сюды снуёт. Просунешь уто́к – вот этой набилкой подобъёшь, котора называтся батан. Нажмёшь на втору педаль – верхни нитки опустятся, нижни подымутся. Ещё раз подобъёшь – и челнок с утком назад просовывашь. Вот так раз за разом и получатся полотно, которо на передний навой навивашь. Да чё я те тут долдоню[3]. Ты ж свои кросны уже имешь, хоть и махоньки…
    Как-то незаметно в Фыкалке прижились и Танай с Карабалой. Понемногу учились языку пришельцев. Танай, как и Мария на первых порах, никак не могла уловить женские «я пошла», «она взяла». Ведь в их речи не было такого – «он» и «она», всё было как бы «оно». Говорила «я пошёл», «она взял». Над ней посмеивались, но и она хохотала, когда кто-нибудь пытался изъясняться на её языке, безбожно коверкая слова. Впрочем, и фыкальцы перенимали от неё забавные выражения. В обиход вошло «ах ты, куйон[4] ушастый». Она отзывалась на имя Таня, приноровилась прясть, ставить квашню, печь хлеб. Карабала часто уходил в лес, приносил добычу. Танай потом обменивала её на муку, на капусту, на рыбу, на посуду.
    Однажды Карабала, успевший втайне от жены хлебнуть своей молочной водки, был необычайно разговорчив. Алексей уловил смысл слов охотника. Дескать, пора «куйю бала»[5], заплатить калым[6] родственникам Марии.
    – Дьакши, – ответил Алексей. – Мензинген байлык дьок, дье мен кулун берем[7].
    Разулыбался Карабала, полез обниматься. И признался, что никакого калыма не надо. Но уж если существует такой обычай, то достаточно будет и одной беличьей шкурки. Самая лучшая плата за Марию-Марууш – чтобы она была счастлива. А для полного счастья в семье нужны дети. Его Танай скоро подарит ему ребёнка. Надо и им постараться. Мария при его словах погрустнела. Хоть и пьяненьким был Карабала, но понял, что затронул больное место. Да и Танай ткнула его в бок, чтобы он не болтал лишнего.
    Хоть и привыкли к ним в Фыкалке, однако близко к себе их никто, кроме Марии и Алексея, всё-таки не подпускал. В сознании каждого сидело, что Карабала и Танай – чужой веры. И всё же, к ним все были более снисходительны, чем к никонианам, ненависть и презрение к которым вошли в кровь – за годы гонений, за исковерканные, а то и загубленные жизни.
    Как-то Мария после пасхи испекла пирог с налимом, принесла Пелагее. Долго мялась, потом тихо сказала:
    – Робёночка хочу. Как все. А у меня не получатся.
    – В чём-то сильно грешна ты пред Господом. Вот и запечатал он твоё нутро. Молись.
    – Я молюсь. Сто раз на день читаю «Господи Исусе, Христе Сыне Божий, помилуй мя грешную». По лестовке меряю, сколь раз.
    Помолчала и добавила:
    – Карабала убеждат, к каму, к шаману ехать надо. А я не хочу. Я ж другу веру приняла.
    – Чё твой шаман в женских болестях понимат? Айда в баню.
Там Пелагея заставила Марию раздеться, осмотрела, ощупала её и сказала:
    – Завтра истопи баню. Править тя буду. Чё-то шибко тяжёло подымала ты, голубушка. Вот и случился загиб. А ишшо это быват, когда человек чёрно зло на сердце носит. Когда ближнему свому всяких бед желат, а свою душу завистью точит. Смири свою гордыню. Покайся пред Господом нашим и Матушкой Пресвятой Богородицей. Перед людьми не кайся, осмеют и заплюют. Проси у Господа, штоб не поминал он грехов юности твоей. Кто из нас в молодости не жил греховными помыслами…
    – И ты тоже? – непонятно зачем спросила Мария. Ничего не ответила Пелагея, только взглядом полоснула как острой бритвой. Потом смягчилась.
    – Не про меня мне речь. Я сама пред Богом отвечу. О своём спасении думай. Давай, научу тя сильной молитве Богородице. Повторяй за мной и запоминай: «О, Пресвятая Дево, Мати Господа Вышняго, скоропослушная заступнице всех, к Те с верою прибегающих!»
    Когда Мария заучила эти слова, приступили к следующим. И так до самого конца: «Молю Тя, Матерь Господа и Бога и Спасителя моего, да Твоими Матерними молитвами пошлет мне и супругу моему возлюбленному чадо. Да дарует Он мне плод чрева моего. Да устроится он волею Его, во славу Его. Перемени скорби души моей на радость зачатия во чреве моем».
    – Сорок раз на дню читай эту молитву. И ещё дам я те трав целебных. Будешь заваривать в горшке и пить по три раза с этой молитвой.
    В конце весны призналась Мария Пелагее, что, понесла в чреве своём дитя.
    – Спаси тя Христос, Пелагея Ульяновна! – благодарила она со слезами на глазах.
    – Господа благодари да молись ему усердно. Ну, теперь будет у нас прибыток за прибытком, – ответила та, глядя на собственный, выдавшийся вперёд живот.
    На новое место перебрались и Еремей с Дарьей. Перегнали скот, перевезли пчёл. Зашли в новый пятистенок, поставленный рядом с избой Еремея. Долго все решали, где сделать моленную. Место для неё подобрали на пригорке, чтобы освещалась она солнцем с утра до ночи.
    Поляну за поляной отвоевывали у тайги фыкальцы. Валили деревья, корчевали корни, выжигали кустарники. А потом пахали на лошадях сохами, которые Архип вытесал из разлапистых обрубков. И сошники выковал. Нелегок труд пахаря. Да голод-батюшка – он враз настигнет, если разленишься.
    – Как потопашь, так и полопашь, – приговаривал Архип, обучая Никодимку, как управляться с сохой. Хоть и мал еще мальчонка, но упрям. Пусть и не совсем ровную, но проложил свою первую самостоятельную борозду по целику.
    – Будет с тя толк! – оценил Архип. – Руки растут, откуда надо. И лени у тя нету. Бойся лени. Она кого хошь сгубит. У нас в скиту старец Софроний любил поучать: «Где работно – там и густо, а где ленно – там и пусто». Для работного мужика круглый год страда. И кажной страде своё время.
    Удивительно схожи по звучанию слова «страда» и «страдать». И хотя значение у них несколько иное, смысл всё-таки один: сносить лишения. А значит, напрягать силы, претерпевая усталость и боль. Пришло в Фыкалке у женщин время их природной страды. Первым на свет появился ребёнок у Пелагеи. Родила она как-то легко. Когда её прихватило, послала Осипа за Александрой. И одна вперевалку, держась рукой за поясницу, доковыляла до бани. Пока он бегал, она и опросталась. Сама перевязала пуповину, Александре осталось только искупать новорожденную да помочь справить все положенные по этому случаю дела.
Через сорок дней девочку окрестили и по святцам нарекли Феодосией, а по-простому – Федосьей, Феней, Фенечкой. Осип хотел сына, Но Пелагея его успокоила:
    – Девочки рождаются от любви. У моей маменьки, Царство Небесно, было сначала пять девок, и лишь потом три сына. Так што терпи, трудись. Не так уж много и осталось.
    А вот Дарья рожала в муках. Ребёнок шёл на свет не так, как надо. И если бы не Пелагея, быть беде. Она спасла и роженицу, и младенца, который был обвит пуповиной. Приняла его на руки, уже синюшного. Распутала пуповину, подождала, пока ребёнок начнёт дышать.
    – Ну, слава те, Господи! С рождением тя, новый человек! Мальчонку Господь дал.
    Положила его на живот Дарьи:
    – Пусть чуток полежит, успокоится. Трудно ему было.
    Новорожденный сделал несколько движений ручками и ножками, издал несколько всхлипов и уж потом разразился недовольным воплем.
    – Поругайся, поругайся, – приободрила его Пелагея. – В мамкином животе те хорошо было. И сыт, и в тепле. А тут – всё самому надо будет, всё самому. Привыкай.
    Она намеренно взяла с собой Лику, чтобы дочка сызмальства постигала извечное ремесло повитухи, помогающей новой жизни появиться на белый свет.
    – Маменька, а чё он такой сморщенный? – спросила Лика.
    – Ничё, щас титьку зачнёт дудонить – и расправится разом.
    Перевязав новорожденному пуповину, Пелагея окунула его в ушат, что вызвало новый вопль негодования.
    – Ух, как громко! – продолжала она разговаривать с ним. – Поори, поори. Тока тя тут никто не боится, – завернула его в холстину, подала Дарье. – Покорми его. У тя в грудях щас молозиво, само полезно для его. Молоко потом появится. И разговаривай с ним. Пусть привыкат к мамкиному голосу.
    Младенец тут же захватил ртом грудь.
    – Сосёт, – сказала Дарья. – Он сосёт!
    – А ты как думала. Значит, жить хочет. Ты корми и читай молитву «Богородице Дево, радуйся», – сама же прошептала «Боже, милостив буди нам грешным» и перекрестилась. Только успели проводить Дарью домой, помыть полы в бане, как прибежала Мария:
    – Там Таня рожает.
    Пелагея, как ни была уставшей, схватилась и вместе с Ликой поспешила в дом к Алексею. Выгнала прочь мужиков и принялась за привычное дело. Послала в баню за тёплой водой. Танай оказалась женщиной терпеливой и выносливой. Карабала был на вершине счастья, узнав, что у него родился сын, которого он назвал Сакыганом[8], пояснив, что «сакыган» означает «желанный». Одного не мог понять: почему Пелагея приказала всем уходить из дома на целых шесть недель.
Мария как могла, объяснила: дескать, если женщина родила не в бане, а в избе, то жилище оскверняется и становится нечистым. Не стал спорить Карбала, поставил на задах два аилчика. В первом поселился сам вместе с Танай и ребенком, во втором на сорок дней разместились Алексей с Марией.
    Но вскоре заскучал Карабала. Потянуло его на реку Катунь. Так потянуло, что мочи не стало. Как ни упрашивал его Алексей остаться, тот был непреклонен:
    – Мен тайга, дьыш[9], ходить надо. Сын родня казать, той[10] делать.
    Алексей передал ему просьбу всех фыкальцев: привезти овечьей шерсти. Чтобы можно было прясть, ткать. Да и валяные пимы[11] зимой – обувка лучше некуда. Тулуп из волчьих шкур, конечно, хорош. Но овчина всё-таки теплее, а главное – легче.
    – А ишшо лучше – барашка и пару ярок для расплода, – попросил Алексей и вывалил перед Карабалой горку мехов. – И ишшо соли. Соль во как нужна!
    – Зима назад ехать буду, – пообещал Карабала, отправляясь в путь на трёх лошадях. Третью ему дал Алексей на время. На неё и приторочили к седлу колыбельку, сплетённую им из бересты для названного племянника.


[1] Супрядки – совместные вечера с прядением.
[2] Нитченка – петля в ткацком станке для подъёма нитей основы. Ремизки – деревянные планки, соединённые нитченками. Бёрдо – доска с множеством продольных щелей, где «зубцы» расположены на одинаковом расстоянии друг от друга, равном толщине нити, используемой для основы.
[3] Долдонить – нудно объяснять, повторять одно и то же.
[4] Койон (алтайск.) – заяц
[5] Кюйю бала (алтайск.) – зять.
[6] Калым (алтайск.) – выкуп за невесту.
[7] «Мензинген байлык дьок, дье мен кулун берем» (алтайск.) – «Богатства нет, но жеребёнка отдаю».
[8] Сакыган (алтайск.) – желанный.
[9] Дьыш (алтайск.) – густой лес, тайга.
[10] Той (алтайск.) – праздник.
[11] Пимы (сиб.) – валенки.  





Рейтинг работы: 20
Количество отзывов: 1
Количество просмотров: 326
© 28.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 6, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 8 авторов


Людмила Корнева       29.08.2016   23:15:47
Отзыв:   положительный
Вот так, глава за главой и потихонечку освоим этот
удивительный язык Карабалы. Да и в тайге научимся
выживать. Спасибо, Илья, очень здОрово написано.
С теплом души, Людмила.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1