Глава тридцать первая


Глава тридцать первая
Глава тридцать первая

    Еремей, чтобы не тратить времени, приступил к освящению избушек:
    – «Боже Спасителю наш, изволивый под сень Закхееву внити и спасение тому и всему дому того бывый, Сам и ныне зде жити восхотевшия, и нами, недостойными мольбы Тебе и моления приносящия, от всякаго вреда соблюди невредимы, благословляя тех зде жилище, и ненаветен тех живот сохраняяй. Аминь!».
    – А нашу избущёнку не освятите, Еремей Тихоныч? – попросила Серафима, когда он закончил.
    – Вы же в ересь впали, – наотрез отказался он.
    – Мы одумамшись, – повинился Назар. – Таперища мы вашенской веры. Нашенской, то ись, – поправился тут же. – Баба моя иконку, оказываца, в запазухе прятала, кады сюды шли. А потом в куту своём хоронила. Бабы, они ить народ своендравный.
    – Не бабы, а женщины, – поправил Архип. – Бабы – это чурки таки. Бабами брёвна в землю забивают.
    – Ну, так вот, иконка теперь у нас имеца. Просим тя, Еремей Тихоныч, простить нас.
    – Господь простит. Айдате.
    По дороге к избушке Фыкалки Архип завёл речь про Лику. Дескать, пора её грамоте учить. А заодно и детей Серафимы.
    – Негоже, коли они Книг Святых разуметь не будут, – согласился Еремей.
    – Так ведь никто лучше тя грамоты не знат.
    – Алексей знат. Пусть пока натаскиват, показыват буквицы да цифирь. Псалтырь с ним пришлю, сам учил сына по нему.
    – Я тут думал уже. Ладно, он до весны, худо-бедно, аз-буки-веди научит. Но ить надобно не токо прочесть, а и растолковать как следоват. Кто, кроме тя это сделат? Без растолковки можно вон, как Назар, так заблукать[1], што не выбраться.
    – А щё сразу – Назар? – насупил бровь Фыкалка.
    – Да не про тя речь, – отмахнулся от него Архип. – Любому стаду пастух нужен. Без него каку скотину волки загрызут, кака сама под яр свалится. Надобно тебе к весне сюды перебираться, штоб разброду не было. Мы сами поставим те домишко, да ишшо лучше других. Только сначала справим избу Назару. Обещанье он с нас взял. А слово держать надо.
    – Конешно, надо, – поддержал Еремей. А Архип продолжил:
    – Хочу ишшо часовенку поставить. И моленну при ей. Там и робятёшек будешь учить.
    – Дай-то Бог! Но пока рано загадывать. Пусть Алексей и свою Марью заодно грамоте поучит. Тока дощечки надо выстругать, на которых писать.
    – А чем писать­-то?
    – Угольками. Можно и на бересте. Но ровны дощечки лучше. А пока вон на снегу – пиши сколь хошь, да стирай.
    Уезжать из Фыкалки Дарье очень не хотелось. Но куда муж – туда и жена, как нитка за иголкой. Со слезами на глазах прощалась Дарья с сестрой.
    – Ничё, Даша, до весны как-нить доживём. Я ить тоже в тяжести, – шепнула на ухо Александра. – Хотя кормила Данилку грудью до последнего.
    – Слава те Господи!
    – И Пелагея тоже забрюхатила. А вот Марья никак не может… Чё-то у ей не так. Уже сколь живёт с Алёшкой, а всё ялова.
    – Кому тут косточки моете? Никак мне? – попытался пошутить Архип.
    – А чё, есть за чё? – сделала суровый вид Александра.
    – Да не, Архип Гордеич, мы по-женски о своём, – улыбнулась Дарья.
    – Ну, давайте, прощайтесь. Не на год расстаётесь.
    – Кто знат, Архип Гордеич, кто знат… Храни вас Господь! – Дарья поклонилась всем в пояс. Они ещё раз обнялись с сестрой. Дарья уселась в розвальни, набитые соломой. И душа её разрывалась на две часть. Одна хотела остаться здесь, а вторая уже тосковала по Бобровке. Потому как нет ничего роднее собственного дома.
    Ещё дважды до Рождества приходили обозы из Фыкалки в Бобровку и обратно. А перед самым Сочельником[2] на лосихе, запряженной в розвальни, приехал один Алексей:
    – Я побуду на хозяйстве. А вас все зовут к себе на праздник Христов.
    Выехали наутро. Взяли двух сменных лошадей. Еремей уложил на сани сено, сверху бросил медвежью и волчьи шкуры, чтобы укрывать ноги. Усадил Дарью. Карюха резво тронула с места.
    Снега уже выпало достаточно много. Но проторенный санный путь был прочен. Крепкий морозец бодрил. На взгорьях Еремей слезал с саней и бежал следом, согреваясь. Потом заставлял размяться и Дарью. Когда Карюха изрядно приустала, запряг вместо неё другую кобылу.
    В верховьях речки Черемошки, в логу они увидели крохотную избёнку, про которую рассказал Алексей: «Мы по дороге заезжу избушшонку поставили. Теперича есть, где ночь провести». Была видна хозяйская рука Архипа. В избушке – печурка, лежанка и стол с лавками. По верху стены – полка с горшками. Крохотное оконце затянуто бычьим пузырём. На улице – навес с наколотыми сухими дровами. Вокруг избушки – изгородь из жердей.
    Еремей выпряг кобылу. Задал лошадям сена. Затопил печь. Когда сухие дрова прогорели – накидал сырых поленьев, чтобы те шаяли до утра. Перекусив, помолились и уснули, накрывшись шкурами. В Фыкалку на следующий день приехали засветло. Их уже ждали. Когда Еремей с Дарьей вернулись из бани и отдохнули, собрались остальные.
    На Рождество душа должна быть чистой, а стол – щедрым. Число блюд должно составлять двенадцать, по числу Апостолов. Александра напекла шанег с творогом и толчёной черёмухой. Лика налепила из теста поморских козулек в виде уточек, лошадок, коровок. Нила усердно помогала ей и даже сама вылепила какую-то непонятную животину с букетом на голове, в которой Архип безошибочно «опознал» марала.
    – Ну и чё, што рога больше самого марала, – утешил он маленькую искусницу. – Зато с душой. Давай, мать, сади в печь козульки, пусть пекутся, – сказал Александре. И тут же шутливо построжился на Данилку. – Ты чё пакостишь, сорванец? Не успела няня отвернуться, ты уже кусок теста в рот сунул.
Лика попыталась вытащить тесто у Данилки изо рта, но тот отворачивал головёнку.
    – Ничё не сделатся, – успокоила Александра. – Тесто не вредно. Лишь бы не подавился.
    Мария по наставлениям Серафимы сварила холодец – студень из бычьих ног и мясных костей. А сама Серафима испекла пирог с налимом, пойманным её сыном Никодимкой в речке Белой. Но всех удивила её дочка Василиса, которая по своему секрету запекла в печи глухаря, набив его изнутри репой и пшеном.
    Однако последний день рождественского поста – самый строгий. Ни у кого из взрослых за весь день во рту не было и маковой росинки. И лишь когда смеркалось, и на небе зажглись первые звёзды, отведали кутьи – сочива с мёдом, который привезли Еремей с Дарьей. Чинно отстояли всенощное бдение с великим повечерием. С жизненной силой и неприкрытой радостью прозвучало:
    «Рождество Твое Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи слава Тебе».
    Светло, чисто и возвышенно вознеслось:
    «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословена Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших».
    После всенощной разговелись. Плотно перекусив, запрягли коней, украсили дуги разноцветными лоскутами и устроили днём катанья для ребятни. Всю первую неделю святок ходили друг к другу в гости, пили хмельной «квасок», объедались всякими вкусностями. А то наряжались медведями да всякой нечистью. Назар из бересты и мочала смастерил для Никодимки маску шиликуна[3]. А Василиса измазала лицо сажей, из пачесей[4] сделала космы и превратилась в анчутку[5]. Все долго смеялись над ними, как они кривлялись и прыгали. И только Данилка сначала осторожно выглядывал из-за Лики, потом ударился в рёв.
    – Фу, бесяка, напужал мово Данилку, – хохотала Александра. – Вот, не будешь слушаться – отдам тебя шиликуну с анчуткой.
    После этих слов Данилка уткнулся в плечо Лики. Успокоился, затих. Но стоило ему повернуть голову в сторону ряженых – как снова заревел.
    – Ну, и чё базлашь[6] дурнинушкой? Это ж Никодимка с Василисой.
    – Всё, покривлялись – и баста. А то ребёнка родимчик хватит, – Архип взял Данилку от Лики к себе на руки, сунул ему козульку. – Помусоль во рту и успокойся. А вы бегите на горку, я катушку для вас залил. Там и санки, и ледянки. И ты, Лика, беги, покатайся вместе с Нилой.
    Горка привела ребятню в полный восторг. Крутой ледяной спуск, потом резкий поворот – и хоть боком катись до самой речки. На санках, конечно, интересней. Но их тяжело затаскивать наверх. То ли дело ледянки. Кусок коры, обмазанный снизу свежим коровьим навозом и политый водой – вот и вся премудрость. Схватил такую ледянку под мышку – и на горку. Если санками ещё можно как-то управлять, то ледянки на горке крутятся, как хотят, что вызывает всегда много смеха.
    – Ну, Архип Гордеищ, щё-нить да придумашь, – похвалил Назар. – Пущай ребятёшки наиграюца, нарадуюца. С тобой и своё ребящество вспомнишь.
Через пять дней отправили в Бобровку Осипа, чтобы тот сменил Алексея:
    – Ему тоже праздник быть должон, – распорядился Архип. – Да и Марья вон без него заскучала. Одна как перст в избушшонке.
    – Я тоже с ним поеду, – решила Пелагея. – Не то найдёт кого-нить.
    – Ага, ведмедису в бабьем облищье, – рассмеялся Назар.
    – Не в бабьем, а в женском, – поправила Пелагея.
    – Кака хрен разниса? Куды щёрт не поспет[7] – туды бабу пошлёт.
    – Тьфу, Назар Агафоныч, типун вам на язык! Грех в дорогу плохи слова говорить, да ишшо нечистого поминать.
    – Всё, молщу, яко сверщок за пещью.
    Приехавший Алексей помог на лосихе протоптать санный путь до речки Белой. Там на небольшом и тихом плёсе вырубили прорубь во льду, чтобы освятить воду.
    Ночь выдалась лунная и морозная. На санях все отправились к реке Белой. Прорубь уже успела покрыться ледяной коркой, которую разбили, убрали шугу[8]. Освящение воды Еремей постарался провести как можно быстрее – мороз торопил, забираясь под одежонку. Уже в избе Еремея окропил святой водой углы. А ещё окропил всех, кто был ряженым, чтобы очистить их от скверны шутовства.
    Отшумели двенадцать святочных дней. Сразу после Крещенья Еремей с Дарьей уехали в Бобровку, а Осип с Пелагеей вернулись в Фыкалку. Вслед за крещенскими морозами начались снегопады да метели. И Фыкалку до самой поздней весны отрезало от всего остального мира.


[1] Заблукать – заблудиться.
[2] Сочельник – канун Рождества.
[3] Шиликун – в Сибири название Нечистого духа.
[4] Пачеси – вторые вычески конопли при подготовке к прядению.
[5] Анчутка – бесёнок.
[6] Базлать – реветь.
[7] Поспеть – успеть.
[8] Шуга – мелкий рыхлый лёд.  





Рейтинг работы: 17
Количество отзывов: 2
Количество просмотров: 196
© 27.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 5, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 6 авторов


Неавторизованный пользователь       01.09.2016   14:57:13

Роман очень нравится .Хотелось бы прочесть полностью,но где взять не знаю. Роман уже издан? И где в России или в Казахстане?
Lyudmila Korneva       29.08.2016   22:55:56
Отзыв:   положительный
Спасибо, Илья. С огромным удовольствием
читаю. Очень нравится роман.
С теплом души, Людмила.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1