Глава тридцатая


Глава тридцатая
Глава тридцатая

    – Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. В руце Твои, Господи Исусе, предаю дух мой, Господи Исусе, приими дух мой, – сразу же прочёл Еремей, как можно ниже нагнувшись над Гуляй Ногой, дабы Господь принял эту молитву якобы от раба Божьего Василия, не успевшего покаяться перед смертью[1]. Гуляй Ногу обмыли, обрядили в сшитые по этому поводу белые одежды из холстины, которую Пелагея хранила как зеницу ока.
    – Шибко хороший человек был Василь Антипыч. Для свово смертного часа холст берегла. Но даст Господь – наткём ишшо.
    Похоронили Гуляй Ногу в долблёной домовине, на которую потратили целых полдня. Могилу вырыли на бугре, около развесистой берёзы. Вернувшись, устроили поминальный ужин.
    – Царство Небесно, Светло место рабу Божьему Василию! – молвила Пелагея.     – Чё, недобры вести он принёс, Еремей Тихоныч?
    – Доброго мало. Уходить велел поскорее. Басурмане могут нагрянуть.
    – А ежели в дороге встренут? – резонно заметил Архип. – Лучше пока просто уйти в лес и схорониться. Но кого-нить на гору послать дозором.
    Десяток всадников со сменными лошадьми появился на противоположном берегу Бухтармы на второй день. Алешка, взобравшийся на высокую пихту, видел, как они переправились на лошадях через реку и сразу же двинулись берегом вверх по течению.
    – Пронесло, слава те, Господи! – обрадовался известию Еремей.
    – Радоваться рано, – возразил Архип. – Они ить ишшо обратно поедут.
    Всадники вернулись через два дня. Сменные лошади были уже чем-то навьючены. Переправившись на другую сторону Бухтармы, они обогнули холм и скрылись из глаз.
    – Натерпелись мы страху. Видно, не зря Гуляй Нога говорил про богатства. Не до нас было басурманам, – обмолвился Еремей.
    – Про каки богатства? – поинтересовался Осип.
    – Не наше дело, – обрезал Еремей. – И нам лучше про то совсем не ведать! Мне думатся, Осипу с Пелагеей и ребятёшками тоже надо на ново место перебираться. Но на сей раз поедете вдоль речки Черемошки. Лучше горами, чем берегом. Не приведи Господь, наткнётесь на кого-нить. Я поеду вместе со всеми. Придётся тебе, моя супружница Дарья Семёновна, остаться здесь одной.
    – Я боюсь – одна… А вдруг – эти снова вернутся, но уже сюда?
    – Её правда, – поддержал Архип. – Это Марья Егоровна за себя постоять смогла бы – и стрелами, и топором отбивалась бы, зубами врагов грызла. А Дарья Семёновна – другой породы. Быть рядом с тобой, стрелы подавать – это ей с руки! А вот стрелять в кого-нить – не в ейной власти.
    – Сам понимаю, – согласился Еремей. – С любого конца – нам с ей здесь зимовать придётся.
    – А мы к вам по первому снегу на санях прикатим, – улыбнулся Архип. – За зерном, за сеном, за бочками с соленьями.
    Разом опустела Бобровка после их отъезда. Для Еремея с Дарьей наступило время, которое в народе прозывают медовым месяцем. Пусть не сразу, но наступило. Никто и ничто не отвлекало их. Они могли наслаждаться друг другом, когда хотели, не боясь, что кто-то нарушит их уединение. Они буквально упивались этой близостью до изнеможения.
    Говорят, любовь испытывается разлукой. Ничего подобного. Любовь испытывается близостью. А это испытание куда страшней разлуки. Уже через неделю стало появляться пресыщение. Близость постепенно утратила свою остроту, постепенно превращаясь в обыденность. А следом Еремей начал ощущать приступы раздражительности. Однажды сорвался на Дарью, накричал на неё из-за какого-то пустяка. Она долго и безутешно плакала, не понимая перемены его настроения. Он потом остыл, повинился. Но в их отношениях уже зародилась первая трещинка.
    И вспомнились Еремею не только слова Назара Фыкалки, но и сама интонация. Всплыл на поверхность спрятанный смысл: «Остощяртели мы с женой друг дружке хуже горькой редьки». А еще припомнились ему золотоискатели, зарезавшие друг друга. И понял он: надо расставаться хотя бы на время, чтобы не успеть опостылеть. А за время расставания – успеть наскучаться. Зато потом, после разлуки, каждая встреча будет в радость.
    Он стал уходить на день то в лес, то на Бухтарму. И всё снова встало на свои места, пока однажды Дарья не призналась ему:
    – Мне кажется, я затяжелела.
    – Ты о чём? – не сразу понял он.
    – Ну, ребёночка я понесла.
    – Воистину? – обрадовался он.
    – Мне кажется. Но боюсь сглазить.
    – Не, ты у меня не глазлива.
    То, что Еремей снова станет отцом, подняло в его душе такую бурю, что он подхватил Дарью на руки и стал носить по избе, бережно прижимая и приговаривая:
    – Дашутка ты моя, жёнушка ненаглядна! Вот уж не чаял, вот уж не чаял!
    Тем временем жизнь у новосёлов в Фыкалке тоже постепенно налаживалась. Назар повеселел, вместе с другими мужчинами ставил сруб для Осипа с Пелагеей. Алексей уже вовсю орудовал топором как заправский плотник, вырубая пазы в бревнах и подгоняя их друг к другу.
    Назар за словом в карман не лез и этим в чём-то напоминал Гуляй Ногу. Все уже привыкли к его необычному говору, постепенно перенимая его словечки. Особенно много он знал загадок, которые с утра загадывал Лике, сразу отметив её сообразительность. И мучилась весь день. На одни сразу находила отгадки. А на некоторые ждала ответа до самого вечера.
    – Два браца глядяца, а вместе не сойдуца – это пол и потолок, – растолковывала она потом Данилке с Нилой. – Кочет голенаст, кланяца горазд – это топор. Утка в море, хвост на заборе – это ковшик.
    Нила повторяла за ней, стремясь вникнуть в смысл. А Данилка только улыбался и хлопал глазенками. Агукал, пускал пузыри и ловил ручонками её лицо. Он настолько привязался к Лике, что не хотел слезать с её рук. Но Александра была строга:
    – Ты няню совсем заездил! Вон какой бугаёнок уже. Чижало ей всё время тя на руках держать. А ты, Лика, не потакай ему, как устанешь – в зыбку его, пусть игрушками забавлятся. Вон, тятька сколько их изладил!
    – Не, мне нянькаться не в тягость. Я привышна. С Нилкой водилась, хоть сама тогда ишшо маленька была.
    Успокоилась и Мария, став полновластной хозяйкой в избе, которую вначале отводили Еремею. Пелагея, Александра и Серафима учили её всему, чего она не знала, но что положено знать каждой замужней деревенской женщине.
    – Волосы следоват заплетать в две косы, елико ты теперища мужня жена, – наставляла Серафима. – А щёб косы не мешались, вот так вокруг головы их укладывашь. И волосы под платок прящь. Грех простоволосой на люди казаца. Снащала вот такой ощипок – шамшуру[2] надевашь. А потом сверху платок повязывашь эдаким вот манером. Потому как ты ищё молодуха. А как рябятёнка родишь – уже буишь как мы повязывать.
    Пелагея поясняла, как держать себя на молитве:
    – Платок строго повязывашь, штоб ни един волос не был виден. И поклоны кладёшь разны – поясны али земны, когда как надо. Есть наши женски молитвы. Ты в Успенье крещена, твоя Спасительница и Охранительница – Дева Мария, Матушка Пресвята Богородица. Вот ей молись обязательно.
    А Александра просто рассказывала, как вести хозяйство, как уберечь дом от нечистой силы:
    – Свою чашку и ложку не давай никому. Любу посуду держи закрытой. Бо диавол осквернит её, а потом через неё – и тя самуё. Бочку-водянку всегда крышкой накрывай. Ежели нету крышки – любы палочки сверху вот так крест-накрест ложь. Нечистый креста боится. Али лучину обгорелу из берёзы, шибко бесы берёзы чураются. А ишшо бесы ищут немыту посуду. Матушка моя, Царство Небесно, мне говаривала: «Тамока, в немытой посудёшке, бесовьям, полно раздолье! Они тамока и объедки жрут, и купаются, и греховодят, и бесенят родят. А ковды ты станешь из той посуды исть – оне, бесовья, в рот те заскочат и загубят». Чистоту блюди. Иначе прозовут засранкой, и от прозвища того век не отмоешься.
    Мария вначале не могла усвоить столько всего и сразу. Но постепенно запоминала, что нельзя через порог здороваться, на порог садиться, наступать на него. Что стол должен быть чистым, выскобленным добела песчаной дресвой. На столе всегда должны лежать хлеб и соль. «Хлеб на стол, и стол – Божий престол, а хлеба ни куска, так и стол – доска». Нельзя на ночь оставлять на столе нож: бесы зарежут. А уж чтобы спать в неметённом доме – вообще срамота для хозяйки: ночью по дому ходят ангелы босиком, ноги о сор исколют. И батюшка домовой тоже рассерчать может. С тем ссориться никак нельзя. Он – дом и хозяев от беды стережёт, а коли что не по нраву ему будет – то беду напустит, а то и совсем из дома уйдёт.
    Коротко лето, недолга и осень в алтайских горах. Ярко полыхнул сентябрь да осыпался багряной листвой на землю. Перед Покровом[3] зарядили дожди. Дарья с Ермеем убрали с огорода тыквы, срезали капусту, выкопали репу. Часть урожая просушили и сложили в землянке Осипа, часть занесли в избу.
    В Фыкалке тоже готовились к зиме. Конопатили[4] пазы между брёвнами, насыпали завалинки, шили тёплую обувку.
    – Полы будем настилать потом, – оправдывался Еремей. – Главно – есть крыша над головой, стены и печка.
    Вроде всего несколько десятков вёрст от Бобровки до Фыкалки, но снег там пал раньше. Алексей уже успел опробовать новые сани, которые изладили Архип с Назаром. А через неделю после Покрова снарядили обоз в Бобровку. Вместе со всеми напросилась и Пелагея.
    – Мы ж оттуда гружёны поедем, – пытался отговорить её Архип. Но та уломала Алексея запрячь Лоську. Лосиха и прокладывала первый санный путь. Её длинные ноги с раздвоенными копытами были по бездорожью куда сподручней лошадиных. Алексей нахваливал свою питомицу и та, слыша ласковый, подбодряющий голос хозяина, старалась не подвести его.
    В пути подзадержались. То и дело приходилось топорами делать просеки в чаще. Это верхом можно проехать почти везде, а для саней нужна торная[5] дорога. Наконец добрались.
    – У меня как раз тыква в печи стоит, с калиной, – обрадовалась их приезду Дарья. – Прошу, заходите в избу, – пригласила после приветствий и лобызаний.
    – Погоди, Дарья Семёновна, – прервал Еремей. – Возблагодарим Господа, што даровал вам благий путь, што прибыли к месту. «Исполнение всех благих Ты еси, Христе наш, исполни радости и веселия душу наши и спаси нас, яко един Многомилостив, Господи, слава Тебе!»
    Распрягли лошадей и лосиху, задали им корму. Войдя в избу, перекрестились на иконы в красном углу и по приглашению Еремея сели за стол. Калина с мёдом, запаренная в тыкве, показалась поистине царским кушаньем. После застолья Еремей с Архипом уединились для обсуждения общих дел – сколько сена, из каких стогов забирать, какого бычка забить на мясоед. Встал вопрос: как быть с пчёлами.
    – Оне, конешно, и под снегом перезимовать смогут. Вон, в дуплах же зимуют, и ничё. Да тока в скиту мы для бортей омшаники[6] строили. Потому как мыши грызут дуплянки под снегом. Да и пчелишки сопреть могут, задохнутся.
    – Поставим пока в землянку.
    – Хороше дело. А мы с низким поклоном к те, Еремей Тихоныч. Надо избы наши освятить. Грех в неосвященном жилище обитать. Насчёт хозяйства не тревожься. На Алексея всё оставишь, пока тя не будет. Ничё за пять дён не сделатся.
    А Дарья с Пелагеей тихонько шептались о своих женских делах. Дарья спрашивала о том, что можно и что нельзя тем, кто носит в себе ребёнка. Пелагея давала наставления, которые Дарья старательно запоминала.
    За два дня управились. Уложили мясо забитого бычка, загрузили сено, зерно. Урожай с огорода, уложив в розвальни, хорошо утеплили соломой. Благословясь, тронулись обратно. По уже проложенному санному пути ехали гораздо быстрей. Правда, в верховьях реки Черемошки, на спуске с горы, одна из кобыл слишком набрала ход и на повороте опрокинула воз с сеном. Сломанную оглоблю заменили, сено уложили заново, плотнее стянув его бастрыком – жердью, брошенной поверх воза и увязанной к саням спереди и сзади.
    Перемены, происшедшие в новом селении, сразу бросились в глаза Еремею. Появилась улица, пусть пока всего из трёх избушек. Но каждая уже была огорожена жердями. Рядом с жильём – повети под крышей для хозяйственных нужд, чуть поодаль – денники и стайки[7] для коров и лошадей. И всё это крепко, основательно. Напротив Архиповой избушки, за будущими огородами, у самой речки, поросшей тальником, желтел свежий бревенчатый сруб бани.
    В самой избе у Архипа вдоль левой стены стояли добротные лавки, стол. В красном углу – икона. Посередине избы, сразу за печью – какое-то сооружение. Архип, заметив любопытный взгляд Еремея, разъяснил:
    – Вот, кросны решил сладить. Будут женщины ткать по очереди. А то все пообносились, скоро срам прикрыть нечем станет. Само сложно – бердо. Кажну плашечку тонко остругать надо. А потом эти плашечки собрать воедино, как частокол. Всё остально – уже мелочи. Где Лика у нас?
    – Тута, – отозвалась та с печи.
    – Ну-ка, покажь, кака ты мастерица.
    Лика передала Данилку Ниле. Когда слезала – зацепилась рубашонкой за прилавок и сверкнула голой задницей. Покраснела лицом со стыда, одёрнула на полу подолишко и шмыгнула за кросна. Достала из деревянного сундучка полотенце и, пряча глаза, протянула Архипу.
    – Во каку красоту она уже сама соткала, – похвалил тот и передал Дарье.
    Полотенце было небольшим, на удивление лёгким и мягким на ощупь. Ярко-жёлтого цвета, с коричневыми полосками с обоих концов.
    – А нитки где брала? – поинтересовалась Дарья.
    – Сама напряла.
    – С чего?
    – С крапивы. Маменька научила, – Лика осмелела, почувствовав, что её срама с голой попкой либо не заметили, либо все сделали вид.
    – И как ткала?
    Лика ещё раз сбегала за кросна, принесла небольшой ткацкий станочек:
    – Вот. Батюшка Архип подарил.
    На этот раз вещицу пристально рассмотрел Еремей. Всё-таки мастеровой человек Архип. Почти те же кросна, но проще и совсем маленькие.
    – А красила чем?
    – Нитки в пасмах красила, ишшо до тканья. Коришный цвет – от лишаёв на камнях, жёлтый – от коры волчьей ягоды – крушины.
    – А ишшо тальником можно, – добавила Дарья. – Токо не всяким. От чернотала одна краска получатся, от краснотала – друга.
    – Благословите, батюшка Еремей, на труды благие! – вдруг неожиданно попросила Лика.
    – Умница кака! Кто научил просить благословенье?
    – Маменька моя. И ишшо матушка Александра.
    – Благодари их за то. Ты, оказыватся, не тока хороший копновоз, но и нянька ладна, и рукодельница! Благословляю тя во имя Христа!
    Лика снова полезла на печь, зажимая подолишко рубашонки промеж ног, чтобы опять не осрамиться перед чужими людьми.


[1] Существовало поверье, согласно которому, за человека, по немощи своей не могущего даже прочесть покаянную молитву и осенить себя знамением, это мог сделать кто-либо из близких.
[2] Очипок – исподний волосник под платок, шамшура – головной убор замужних женщин.
[3] Покров Пресвятой Богородицы – 1 (14 октября по новому стилю) октября.
[4] Конопатить – забивать щели мхом, отходами от пряжи конопли и т.д.
[5] Торный – нахоженный, наезженный.
[6] Борть – улей из дупла или выдолбленного чурбана, омшаник – утеплённый сарай для зимовки пчёл.
[7] Денник – огороженное стойло с кормушками, стайка – хлев для домашнего скота.  





Рейтинг работы: 14
Количество отзывов: 2
Количество просмотров: 183
© 26.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 4, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 6 авторов


Lyudmila Korneva       26.08.2016   21:19:59
Отзыв:   положительный
Как же всё здОрово написано, Илья!
Захватывает... не отпускает. Уже
жду следующие главы.
С теплом души, Людмила.
Илья Кулёв       27.08.2016   11:12:30

Людмила!
Судьбы людские в романе неотъемлемы от истории Алтая и государства Российского!
Благодарю за отзыв!

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1