Глава двадцать первая


Глава двадцать первая
Глава двадцать первая

    – Ну, и об чём вы толковали? – спросила Дарья сестру, когда та пришла и села кормить ребёнка грудью.
    – Про крестины. И про тебя тож.
    – А я-то чё?
    – Нравишься ты Еремею.
    – Мало ли чё. Уж не собралась ли ты меня замуж отдать?
    – Хороша мысль. Сама подсказала. Вот бы вы были пара!
    – А ты меня спросила?
    – Чё тя спрашивать, ответ заране знаю. Так и помрёшь старой девой, мужика не познав. Ох, баско быват в постели с мужиком! Порой так дух захватыват – ажно земля плывёт!
    – То-то ты кричала, когда рожала: «Штоб я, да ишшо хоть раз!».
    – Енто сгоряча. Зато вот оно, чадо моё родненько! Всю жизнь за него Богу буду молиться. Вон как титьку дудонит[1]! Рази[2] смог бы сын родиться, ежли б не было этого? Станешь его крёстной?
    – Конечно. А крёстным кого возьмёшь?
    – Кроме Лексея – некого.
    – А Еремея?
    – Не полагатся. Он же сам крестить будет. Ты вот чё… Не отпихивай его от себя. Ну, не люб он тебе, так хоть губы не криви перед ним. Али люб? Чё молчишь?
    – Не знаю. Как представлю, што с ним надо будет… это само... – с души воротит.
    – Гликось, кака привередлива. Все это делают. Даже вон букашки-таракашки. Господь так положил. А против Господа – грех роптать. Сходи лучше на огород, да луку нарви. И вообще, глянь, чё там как растёт.
    С той поры Еремей старался как можно чаще попадаться Дарье на глаза. Но это, наоборот, вызвало у той лишь недовольство:
    – Куда ни пойду – на тя натыкаюсь, Еремей Тихоныч. Ты чё за мной как хвост за кобылой таскашься, будто привязанный? И до ветру скоро провожать начнёшь?
    – Ой, как у тя язык повернулся тако сказать, Дарья Семёновна. Мысли твои каки-то неправильны. Ну, встретились случайно.
    – Чё-то, случаев таких уже много набиратся. Аль ухлестнуть за мной решил? Так я не гуляща. И поводов не давала.
    – А тут один повод – красота твоя да стать, Дарья Семёновна.
    – Глупости говоришь, Еремей Тихоныч.
    – Ничё не глупости, всё так и есть.
    Но летом некогда тары-бары разводить. Мужчины проводили время если не в поле, то в лесу. Расчистили несколько клочков земли под пашню. Выжгли их от травы и кустарников, выкорчевали остатки корней. Вспахали землю на лошадях и оставили отдыхать до осени.
    Много сил отнимал сенокос. Косы, которые достались Пелагее от погибшего мужа, Архип и Еремей берегли. Никому не доверяли, чтобы, не дай Бог, случайно не повредить полотно. И лишний раз пройтись по лезвию бруском тоже не торопились, чтоб не истончить прежде времени. Они косили, а остальные через день-другой сгребали высохшее сено да укладывали в копны. Потом эти копны свозили в одно место и ставили стога.
    Сначала копны возила Пелагея, водя лошадь под уздцы. А потом доверили это дело Лике. Хоть и мала девчушка, да смышлёна. Приучилась лошадей водить под уздцы. Понемногу Осип начал её подсаживать в седло.
    – Ты чё творишь, угробишь девчонку, – пыталась остановить его Пелагея. Но вмешался Архип:
    – Добра помощница растёт. Пусть всему учится. Киргизки вон с малолетства верхами ездят. Ты лучше сшей ей чембаришки[3] каки-нить, штоб кожу не тёрло.
Мария поддержала Архипа:
    – Я лет с пяти на лошадях. В чембарах удобно.
    И вскоре Лика гордо красовалась на коне в новых штанах.
    – Грех-то какой… – сокрушалась Пелагея. – Нельзя ить девочке в штаны рядиться.
    – Грех будет, если она свои лытки[4] до крови сотрёт, – отрезал Архип. – Конский пот потом так раны разъест, што замучишься лечить. Да и в чембарах она только, когда на коне верхом. А так – пущай, как положено, в рубашонке бегат.
    За несколько дней Лика из няньки и девчонки на посылках превратилась в заправского копновоза. Она уже знала с какой стороны удобней подъехать к копне, как подвезти её поближе к стогу. А Пелагею поставили вершить стога. Мужики вилами подавали пласты, она командовала, какой куда положить. И утаптывала сено, чтобы оно ложилось ровно. Особенно важно было аккуратно уложить макушку – так, чтобы дождём не проливало. На каждый стог нахлобучивали три или четыре черёмуховых вицы, связанных верхушками меж собой. Тогда и ветер для стогов не страшен был.
    Когда перешли на дальние покосы, то поставили шалаши да навесы, чтобы не тратить время на дорогу туда и обратно. Там спали ночью, готовили еду. Там же дремали в полуденный зной. Зато работать начинали с рассветом, а после обеда и отдыха – до самой ночи. В субботу к вечеру спускались домой. Александра, которую оставляли на хозяйстве, успевала к тому времени истопить баню. Ей тоже хватало дел. Подоить всех коров утром и вчером, обиходить и накормить сына с Неонилой, младшей дочкой Пелагеи. Напечь хлебов и отнести на покос. В общем,     только успевай поворачиваться.
Первые стога сообща сметали для Архипа, потом перешли на покосы Еремея, а там уж приспела очередь Осипа. В воскресенье после всеобщей молитвы, как правило, отправлялись в лес по грибы да по ягоды.
    Потихоньку подошло время крестить ребёнка Архипа и Александры. До сей поры у него не было имени, его просто называли «дитё». Все облачились в праздничные одежды. С молитвами обошли посолонь[5] дом Еремея, в котором была общая моленная. До Бухтармы шли с песнопениями. Вспомнили «О раю пресветлом», «Во Иордане крещён Спас наш Исус». Дойдя до устья речушки, выбрали тихую заводь. Еремей по грудь забрёл в воду, держа в правой руке крест, прочёл:
    «Владыко Господи Боже наш, купелию небеснаго осияния крещаемым подаваяй, породивый раба Своего новопросвещенного Даниила водою и духом, и вольных и невольных согрешений оставление даровав, возложи нань руку Свою державную, и сохрани его силою Твоея благости, обручение Духа некрадено соблюсти, и сподоби его в живот вечный доити, к Твоему благоугождению». Затем перешёл к молитве запрещения Нечистому.
    И уж после всех необходимых обрядностей повелел крёстным родителям подать ему ребёнка. Александра распеленала малыша, передала его Дарье, та – Алексею. Мальчонка крутил головёнкой, лупал[6] глазёнками и соображал, что ему лучше – промолчать или удариться в рёв. Решил, что зареветь успеет в любое время. Алексею доверился сразу. Пока тот нёс его к Еремею, вцепился ручонкой в его небольшую бородку и принялся дергать.
    Алексей с дитём на руках дошёл до Еремея. Тот бережно принял малыша. Ребёнок вдруг стал серьёзным, словно ощутил всю значимость происходящего. Еремей, оборотясь на восток, на вытянутых руках слегка погрузил младенца в воду, чтобы он немного обвыкся.
    – Крещается раб Божий Даниил во имя Отца... – с этими словами полностью окунул его с головой и тут же вынул из воды. Ребёнок замахал ручонками, принялся хватать ртом воздух.
    – Аминь. …и Сына… Аминь…– продолжил Еремей, уже вторично окуная. Затем завершил, целиком погружая в третий раз:
    – …и Святаго духа. Аминь. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
    Уже после этого покрещённый Данилка откашлялся, сжал пальцы в кулачки и огласил округу победным рёвом, который звучал как гимн Жизни.
    «Блажени, ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася греси. Блажен муж, емуже не вменит Господь греха, ниже есть во устех его лесть», – запели на берегу Александра, Дарья и Пелагея. Алексей вынес Данилку, передал на руки Дарье.
    «Веселитеся о Господе, и радуйтеся праведнии, и хвалитеся вси правии сердцем», – вознесли славу Господу. Дарья насухо обтёрла мальчонку чистой пелёнкой-ризкой и надела на него белую рубашку, первую в его жизни. Еремей вышел из Бухтармы в одежде, с которой ручьями сбегала вода, прочел:     «Облачается раб Божий Даниил в ризу правды во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». И запел тропарь: «Ризу мне подаждь светлу, одеяйся светом яко ризою, много-милостиве Христе Боже наш». Затем надел на Данилку нательный деревянный крестик со словами: «Аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой и по Мне грядет".
    – Сохрани ризку, – Еремей свернул в несколько раз пелёнку, в которую оборачивали младенца после крещения. – Она теперь – оберег Данилке на всю жизнь. Просуши, не стирай, сохраняй пуще глаза. Заболет дитё – ей укроешь, оно и выздоровет. Сохранишь ризку – сохранишь его счастье.
    Вечером, когда коровы были подоены, все после бани собрались у Архипа с Александрой. Та испекла пирог с налимом, выставила на стол ягодный «квасок». Каждый принёс какой-то подарок Данилке и его родителям. Небогаты были дары, но где взять богатство в таёжной глуши? Самой щедрой оказалась крёстная мать Дарья, подарившая крестнику тёлочку от своей коровы Пеструхи.
  А наутро – новые труды и заботы. Хоть и нелегка была жизнь, да в радость. Убрали рожь, и снова продолжили сенокос.
    Дарья уже не так дичилась Еремея, но близко к себе не подпускала. Всё решил случай. У Еремея разболелся зуб. Ныл так, что в глазах темнело. Ни спать, ни работать. Пелагея, нашептав молитовку, наказала полоскать рот настоем шалфея с солью. Помогало, но не так быстро, как ему хотелось. Надо было заканчивать с заготовкой сена. К тому ж, не за горами – посев озимой ржи.
    – Не тревожьтесь, тятенька, без вас управимся, – заверил Алексей. И точно. В пятницу к обеду поставили последний стог Пелагее с Осипом. Архип распорядился отдыхать. Дарья с Марией решили сходить на Бухтарму искупаться, смыть с себя сенную труху до банной субботы.
    Их и увидел Еремей, возвращавшийся от мордушек с паевкой рыбы. Застыл в ивняке, не решаясь выйти на открытую поляну. Наблюдал, как женщины разделись и, вскрикивая от холодных струй, стали заходить в воду. Какими они всё-таки были непохожими! Белое до рези в глазах тело Дарьи, широкой в кости, с крупными ногами. И смуглое – Марии, поджарой, чьи ноги в коленях были несколько раздвинуты, словно ей самой природой было предначертано ездить верхом на лошади. А ещё прижимать к себе тело мужчины, крепко обхватив его не только руками, но и голенями. Было в осанке Марии что-то величественное, княжеское. Словно она природой своей сама знала себе цену. Она будто изнутри была наполнена каким-то непонятно притягательным светом. Той самой пряностью, которая делает даже вроде непривлекательных женщин полными обаяния.
    Он отвернулся, чтобы не распалять себя. Лишь изредка бросал взгляд на обеих. Тело Марии он знал до всяких мелочей. А Дарья казалась ему неприступной, и от того ещё более желанной. Они распустили волосы, промывая их в проточной воде. Накупавшись, вышли на берег и, ступая по гальке и траве, пошли к одежде, раскинутой на кустах. Нет, как всё-таки обворожительна была Дарья! Как гордо и степенно ступала она, нагая, неся роскошную белую грудь, которая слегка колыхалась при ходьбе! Они шли, отжимая воду из волос.
    Вдруг Дарья вскрикнула, приподняла левую ногу.
    – Змея! Змея ужалила! Мамочки! – она была не на шутку испугана. Сев голой в траву, она зарыдала, держась руками выше щиколотки. Мария опустилась рядом, пытаясь хоть чем-то помочь. Тут уж не выдержал Еремей. Выскочив из кустов, он бросился к ним. На ходу сорвал несколько пучков длинной прочной травы, свернул её в жгут. Подбежав, легонько отстранил Марию.
    – Где укусила?
    Дарья показала две крохотные точки на внутренней стороне голени. Еремей травяным жгутом перетянул ногу выше укуса. Выдавил несколько капель крови и принялся отсасывать её, сплёвывая вместе со слюной. Только тут Дарья сообразила, что она без одежды, и её голой видит мужчина. Она попыталась сдвинуть ноги, прикрывая себя руками.
    – Ты чё, помереть хошь? – не слишком громко, но властно спросил Еремей. – Марья Егоровна, кинь ей станушку[7], пусть прикроется, – а сам продолжил своё дело. Закончив, поднялся.
    – Всё, можешь одеваться, – снял травяной жгут, подхватил брошенную паевку с рыбой и пошёл вверх по речке. Дойдя до дома, вдруг почувствовал приступ тошноты. Его обдало жаром, следом потемнело в глазах, и он упал. Шедшие за ним следом Мария и Дарья подняли его на руки, внесли в дом и положили на лавку.
    – Беги за Пелагеей, – приказала Дарья Марии. Та мигом сорвалась с места. Пелагея явилась шустро. Расспросила о случившемся.
    – Я не заметила в траве гадюку и наступила на неё, – поведала Дарья. – Та и ужалила. Еремей Тихоныч отсосал кровь.
    – Вот-вот… А у самого дёсны кровоточили… – сокрушилась Пелагея. – Тебе, я гляжу, ничё, а ему яд через десну попал. Будем молить Бога, что саму малость. Надо ему щас питья всякого побольше. Я пойду, трав нарву. В перву очередь, козлятника надо сыскать.
    – Какой он?
    – Да ты встречала его на покосе. Цветы у него таки, сиреневы. Ладно, я пошла. А вы ему питьё в рот вливайте. Пусть пьёт через силу. Принесите посудину помойну. Ежели рвать будет – хорошо. Нутро быстрей очистится.
    Пелагея вернулась через час с пучком цветов козлятника. Велела Марии развести огонь на улице, вскипятить воду. Заварила цветки, сказала Дарье:
    – Ты теперь Еремею Тихонычу жизнью обязана. Спас он тебя. Так што выхаживай его, старайся. И моли Бога о его здравии. Будешь поить отваром постоянно, штоб всё дурно, из его крови вышло. Я Ляксандре Семёновне скажу, што ты тут останешься.
    Через час Еремей открыл глаза, но взгляд его был мутен. Наклонился с лавки, Дарья тотчас подставила ушат. Рвало Еремея тяжело. Как ни странно, Дарья даже не испытывала никакого отвращения, хотя всегда была брезгливой. Она стерла тряпицей с его бороды остатки рвоты и поднесла кружку с отваром. Еремей попытался отвернуть голову, но она приподняла его за шею:
    – Еремей Тихоныч, надо пить!
    До самого вечера она не отходила от него. Алексей пригласил её поужинать. Она села за стол, всё время поглядывая в сторону Еремея. Еда для неё была какой-то безвкусной. И когда Еремей вдруг пошевелился, движимый приступом тошноты, выскочила из-за стола и подбежала к нему.
    Уже когда стемнело, Алексей заверил, что теперь они сами управятся. В ответ Дарья лишь попросила постелить ей что-нибудь на полу, рядом с лавкой. Непонятно было, спала она или дремала урывками. Но подскакивала каждый раз, когда слышала его шевеление. Нет, непонятная это всё-таки вещь – бабья жалость. Ещё утром пусто было сердце Дарьи. Она и не помышляла, что вдруг среди ночи пронзит её боль за другого человека. Прежде равнодушная к нему, крепкому и здоровому, она вдруг обратила свою душу к нему, уже немощному. И он из чужого вдруг обратился в самого родного, которому вдруг захотелось отдать всю свою ласку и заботу. Её грызло изнутри чувство вины. И, наверное, не столько за то, что отчасти по её вине он теперь болезно лежал на лавке. А за то, что никак не ответила на его чувства. И она вдруг беззвучно заплакала:
    – Господи, забери мою жизнь, но спаси и сохрани раба Твово Еремея! Если он помрёт – и мне жить незачем.


[1] Дудонить – сосать грудь.
[2] Рази – разве.
[3] Чембары – широкие штаны (шаровары).
[4] Лытки – икры, голени.
[5] Посолонь – обрядовое движение по кругу слева направо, как движется солнце. Сохранилось у старообрядцев.
[6] Лупать – моргать.
[7] Станушка – исподняя женская рубаха.  





Рейтинг работы: 58
Количество отзывов: 7
Количество просмотров: 317
© 17.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 9, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 11 авторов


Владимир       23.07.2017   23:20:53
Отзыв:   положительный
Сильно!!! Благодарю!!!
Сергей Морозов       17.08.2016   21:41:37
Отзыв:   положительный
Прочёл на одном дыхании, без отрыва... История не только познавательная и увлекательная, но и влекущая душу в мир забытый, во многом нами утраченный... И такой важный именно сегодня. Может быть, Беловодье как состояние души вызревает сегодня во многих. Не даром идея гектара на Востоке так востребована - даже теми, кто и не знает, с чего там начинать... А хочется, мечтается, грезится многим.
И вот - подробный пошаговый пример, как это может быть осуществлено на деле.
Есть такой человек Михаил Тарковский - племянник Андрея Арсеньевича, писатель, но главное - столичный юноша, который стал промысловиком в далёкой тайге. Есть его книги, есть удивительный документальный фильм, в котором тоже в подробностях представлена каждодневная работа по подготовке к зиме, а потом к весне, а потом к лету... Настоящая жизнь, в которой люди всё делают сами. Главное - это трудно, но возможно. И - сообща!
Есть и виртуальные "выживальщики", конечно, теоретики. Но есть и практики.
Хотелось бы, чтобы они, практики, прочли главы твоего романа и почерпнули в нём для себя как практические навыки, так и веру в свои силы.
Спасибо, Илья, мне скучно не было!..)
Удачи, брат!
Илья Кулёв       20.08.2016   21:01:22

Сергей!
Дорогой и любимый мной мой соавтор по нескольким песням!
Я не задавался целью создать трактат по выживанию, этим есть кому заниматься.
Мне изначально хотелось показать стойкость русского духа!
Прийти в тайгу с двумя топорами и тремя ножами -это уже что-то значит!
И не просто выжить, а ещё и обустроить эту жизнь!
Почему они были такими, а мы совсем другие?
Ответ на этот вопрос я и пытаюсь найти в романе.
Спаси тя Христос, что нашёл время заглянуть и почитать.
Будет время - заглядывай ещё.
Буду рад!
Татьяна Николаева7       17.08.2016   19:13:15
Отзыв:   положительный
Илья, не сразу смогла прокомментировать...к сожалению пока не могу прочесть сначала,но читаю на одном дыхании. Рассказываю маме-ей 80 лет. В свое время она читала книги "Рыжий конь", "Черный тополь". Тема знакома ей, а мне интересно непередаваемо.Так что от нас обеих примите благодарность за прекрасные вечера.
С уважением,Татьяна.
Lyudmila Korneva       17.08.2016   18:36:34
Отзыв:   положительный
Илья, уже все твои герои стали родными.
Переживаю за каждого.
С теплом души, Людмила.
Илья Кулёв       22.08.2016   16:43:00

Людмила!
Я тоже сроднился за эти годы со своими героями!
Андрей Синицкий       17.08.2016   09:49:50
Отзыв:   положительный
Вот и дождались мы публикации твоего романа!


Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1