Глава шестнадцатая


Глава шестнадцатая
Глава шестнадцатая

    Еремей, низко склонив голову, чтобы не задеть косяк, распахнул дверь и вошёл в избу. Выпрямившись, перекрестился, поприветствовал:
    – Доброго здоровьица вам!
    – Спаси Христос! И вам, тятенька, того же, – отозвался Алексей, поклонившись. Мария, улыбаясь, тоже склонила голову до пояса.
    – Вот, говорила же: тятя сёдни придёт. А Лексей Еремеич не верил.
    – Так ты этому рада?
    – Рада, шибко-шибко рада.
    – Что-то я проголодался с дороги, – Еремей снял шапку, шубейку, повесил на лосиный рог у входа. – Это кто ж тако вешало сладил?
    – Лексей Еремеич. Он мне валёк-рубель вытесал, кладки на речке проложил. Теперь белье удобно полоскать стало.
    – Смотри-ка, сколько новых слов знаешь. Чем угощать будешь?
    – Я ждала, варила.
    «Так она счастлива от того, что мне было след прийти?!», – в душе Еремея колыхнулась крохотная надежда.
    – Ну, что в печи – на стол мечи, радуй хозяина.
    Мария открыла печную заслонку, вытащила ещё горячую кашу из семян конопли, развернула тряпицу и положила на стол две лепешки.
    – Хлеб? Откуда?
    – Она муку из корней смолола, заквасила опару на хмелю и спекла, – пояснил Алексей.
    – У ей, чё – свово языка нет ответить?
    – Я ишшо в словах путаюсь, – честно призналась она.
    Еремей прочел: «Господи, Исусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь». Перекрестил стол с пищей, перекрестился сам. Первым зачерпнул из горшка ложкой кашу, подул на неё и отведал. Конечно, грех дуть в ложку, но обжечься, не подув, ещё грешнее. Отломил кусок лепёшки, пожевал. Конечно, она по вкусу лишь отдаленно напоминала хлеб. Но и то – сердцу радость. Без хлеба святого все приедается. Вон от мяса уже душу начало было воротить, да Великий пост приспел. Специально для него берегли запасы грибов и ягод, дабы не вкушать скоромное.
    Следом за ним к горшку протянул ложку Алексей, потом уж и Мария. Она во все глаза смотрела на него, ожидая похвалы. Но скуп на ласковое слово Еремей. Лишь когда отужинал, обронил:
    – Спаси тя Христос, угодила.
    – Я не знаю, што в пост варить. Мясо – умею. Но его нельзя, рыбу тоже.
    Еремей вспомнил, какая пища была на Великий пост в скиту. Пироги с капустой, щи пустые, редька с квасом, каша пшённая с тыквой, борщ с грибами, шаньги из гречневой каши, толокно из овса. Всего и не перечислишь. Да вот только у них ныне ни редьки и ни тыквы, ни пшена и ни капусты.
    – А, знашь, сладь ты нам завтра густой кисель с кислицей.
    – Не знаю, как.
    – Лексей Еремеич, объясни ей.
    – А я, тятя, тоже не ведаю.
    – Проще простого. Делашь отвар из сушёной кислицы, потом туда добавляшь муку из рогоза и варишь. Обязательно надо мешать, штоб густота была ровной.
    Кисель всем пришёлся по душе. Научил Еремей Марию готовить и кедровое молоко. Очищенные от скорлупы жареные орешки она истолкла к ступке, залила водой и сварила. На вид и на вкус – как топлёное молоко, но, по сути – постное питие, причем, сытное. Так вот и постились, очищая душу молитвами.
    Меж тем, зима будто вросла в жизнь снегопадами, морозами да редкими буранами. Но ветры уже заполоскали в небе мочала кучевых облаков, пропавших с осени. Южные стволы деревьев к обеду становились тёплыми. С крыш начала падать первая капель. У овсянок прорезался голос: «Продай сани, купи воз».     После февральской круговерти март-зимобор свёл с ума даже дятлов. Не дал Господь тем мелодичных голосов. Но каждый из них отыскивал свои «звонкие» сухие сучки и клювами барабанил на них завлекательные серенады.
Вслед за Тимофеем-весновеем[1] пришёл Василий-капельник[2]. Каждому празднику у Еремея было своё объяснение:
    – Тимофей весной веет и старого греет. А придёт Василий – и зима заплачет, первые сосульки с крыш повиснут.
    А тут уже – и Авдотья[3] снега приплюснула.
    – Какова Евдокея, таково и лето. На Евдокею погоже – всё лето пригоже, – поучал Еремей Алексея и Марию. – Коли пташка на Евдокею напьётся, то и скотина наестся.
    К Сорокам[4] день сравнялся с ночью, самое время весну зазывать. Но в последний раз завернула зима морозцем.
    – Март-марток, надевай семь порток, – покряхтывал Еремей. Да мороз лишь день продержался, снова дохнуло теплом.
    На Благовещенье[5] уж так положено: девка косы не плетёт, птица гнезда не вьёт. В праздник пришло однодневное послабление посту. Еремей наказал сготовить блюда из рыбы. На завтрак – щербу, на обед – тушеную щуку, а на ужин – высушенных до хруста в печи пескарей да гольянов с малявками-мульками, самой мелкой рыбешкой, величиной меньше пальца. И сгрызли их за день как сухарики.
    Поймали и торжественно выпустили синицу, которая жила у них в избушке с самых крещенских морозов.
    – Ей же хорошо было у нас, – с сожалением произнёс Алёшка. – Мы к ней привыкли. И она ручна стала, с ладони кормилась. Ей же нелегко теперь будет.
    – Эх, Алёшка, нет на свете ничего слаще воли. Вишь, как выпорхнула она. Невелика птаха, а волю всё равно чует. Вот мы с тобой – пошто тыщу с лишним вёрст отмахали, штоб здесь оказаться? Так и она. К тому ж, считатся, что птаха эта за своё ослобожденье[6] пред Богом за нас предстоятелем[7] будет.
    На страстную седмицу[8], в последнюю неделю Великого поста, воздержание в пище стало строгим. В Великий пяток[9] к еде вообще не прикасались, помня, что именно в пятницу Исус был распят на кресте. Страстная суббота прошла в молитвах. В этот день полагалось освятить пасхальную пищу. Да только не очень праздничной оказалась снедь. Ни яиц, ни куличей[10].
    По этому случаю Еремей прочел молитву не на благословение пасхальной пищи, а иную, «При зело скудной пасхальной трапезе»:
    «Молим Тя: благослови и освяти хлебы сии, ихже рабы Твои по скудости своей вместо пасхальных снедей уготоваша и пред Твое Святое Лице принесоша. Да будут они вкушающим их верным в сладость и утешение, и скудость трапезы да не омрачит праздничной радости людей Твоих».
    После Светлого Христова Воскресения весна уже совсем набрала силу. Еремей докармливал Карюхе остатки сена с одонков[11]:
    – Ну, вот, голубушка, почитай, и пережили мы с тобой зиму. Скоро пробьётся трава и пойдёт в рост. Ты в боках вон как округлилась, а ребра-то выступили. Жеребёнок будущий да морозы люты жирок-то твой подобрали. Ну, ничё, откормишься ишшо.
    Лоська тоже схудала малость, но с аппетитом грызла пихтовую и осиновую кору, объедала концы пихтовые лап, верхние веточки калины да рябины. После Николы вешнего[12] совсем благодать пришла. Отзвенели ручьи, сошли снега, лишь в северных лощинах сохранились их посеревшие остатки, да белизной сияли острые пики белков[13]. В считанные дни как-то враз все вокруг зазеленело, зацвело. Алексей стал приносить из лесу берёзовый сок, корни кандыка[14] и саранки[15].
    – Теперь-то и мы уж точно с голоду не помрём, – подвёл итог Еремей. – Вон и озимь отошла. Скоро ревень, черемша силу наберут.
    Сбросила свои ледовые одежды Бухтарма. Рыба начала гулять по реке. Алексей снял с чердака и поставил мордушки. Опустевшие за зиму бочки после пропарки снова начали заполняться. Икряных сорожек и лещей потрошили. Икру солили отдельно.
    – Я думаю, Лексей Еремеич, тебе надобно бы съездить на Золотой, привезти оттуда ишшо хотя бы четверть пуда соли. Запасы за зиму подобрали потихоньку. Завтра с утра и поезжай.
    Но поездку пришлось отложить ещё на день. Прибежала встревоженная Мария:
    – Там – это… – она показала руками что-то волнисто-объемное, затем ткнула пальцем в тыльную, распухшую сторону левой ладони – Мухи… много… больно.
    – Пчёлы? Пчёлы покусали? – догадался Еремей. – Наверно, откуда-то рой прилетел. Быстро – корзину, веник и большу темну тряпку.
    На ветвях ивы возле баньки висел большой, гудящий и шевелящийся клуб в форме бороды. Еремей обрызгал живое облако водой, чтобы клубок стал плотнее, подставил под него корзину и приказал Алексею сметать в неё пчёл. Где-то среди них была молодая матка, вместе с которой отроились из старого дупла рабочие пчёлы. Когда рой оказался в корзине, Еремей накрыл её тёмной тканью, чтобы насекомые успокоились.
    – Срочно нужно сладить для них колоду, – Еремей принялся осматривать брёвна, отыскал самый толстый осиновый сутунок. Они отделили от него чурбан аршина два длиной, раскололи его вдоль на две половины. В два топора выдолбили в обеих половинах углубления в форме корыт. Затем соединили обе половины прочными обручами. В трёх местах крест накрест установили распорки. Приделали дно и крышку.
– Крышку надо посадить намертво, сделать сверху сток для дождя. А дно пусть будет съёмным. Вот на этих распорках пчёлы будут строить свои соты. Мёд будем брать только снизу, чтобы сверху оставить им запас на зиму.
    Провертели три дырки под летки с подножками. Установили колоду в стороне от дома – недалеко от речушки, закрепив на деревянном основании, в аршине над землей. Аккуратно вытряхнули рой в нижнюю часть колоды, тотчас перевернули её на основание и отошли. Пчелы одна за другой стали выползать из летка и делать ознакомительные облёты.
    Во время пересадки не обошлось без укусов. Алексея пчела ужалила в щеку, и за несколько минут всю сторону лица разнесло, что привело Марию к приступу веселья. Но самому Алексею было не до смеха.
    – Не переживай, через пару дней спадёт. Иди к роднику, поплещи холодной водой, боль чуть стихнет, – посоветовал Еремей. – А пчелишки – народец хоть и злонравный, но трудолюбивый. Натаскают медку и себе про запас, и нам хватит. Я вот думаю, надобно ишшо одну колоду сладить. Вдруг снова какой рой залетит. Или эта семья делиться надумат.
    Утром Алексей отправился на Золотой, заседлав лосиху. Карюха вот-вот должна была ожеребиться, её решили не трогать. Проводив сына, Еремей проверил мордушки, принёс рыбу. Прилег на лавку отдохнуть. Задремать не дала Мария. Присев на краешек, положила голову ему на грудь. Он отстранил её, поднялся:
    – Нам нельзя больше.
    – Пошто? Больше не нравлюсь?
    – У вас с Лексеем чё-то было? – напрямую спросил он.
    – Было. Три раза, – она показала три пальца. – Но с тобой хорошо.
    – А с ним разве плохо было?
    – Он не умет.
    – Чё не умет? Ах, да… Так научи!
    – Я с тобой умею, с ним – нет. Он шибко быстрый, я не успеваю…
    – Подскажи ему. Попроси, штоб не торопился.
    – А я сама не знаю, как сказать ему – Мария принялась раздеваться, но Еремей запретил. А сам зажёг от углей из печи жировушку и подставил ладонь под пламя.
    – Пошто? – посмотрела она непонимающе.
    – В своём Житие протопоп Аввакум писал: «Егда еще был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехми обремененна, блудному делу и малакии всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в той час: зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение».
    Она схватила его руку, отвела от огня:
    – Не надо! – но его ладонь уже покраснела, на ней начал набухать водянистый пузырь. Мария подула на рану. – Погоди, я щас.
    Она принесла горшок с барсучьим жиром, смазала им ожог, замотала чистой тряпицей.
    – Ты хороший. И я хочу к тебе. Это правда, – склонила голову к нему на плечо. Потом принялась целовать. «Господи, какая ж она разная, – подумал он. – Только что была как послушна приёмна дочь. Храброй видел её – не испугалась ни медведя, ни волков. Заботливой, когда выхаживала меня. А теперь вот – любострастная, жадная до ласк».
    – Сколько же в тебе всякого, – произнес он вслух.
    – Всякого, – согласилась она, не переставая целовать. И Еремей почувствовал, как в нем вновь огнем распаляется вожделение. Он поднял её на руки и отнес на её ложе. Уже потом смог рассмотреть её, нагую, при свете дня.
    Анастасия никогда не разрешала, чтобы Еремей видел её полностью обнажённой. В баню ходила либо с другими женщинами, либо одна, но не с ним. Да и полностью расслабленной становилась лишь в полной темноте. А Мария ни капельки не стеснялась своей наготы. Наоборот, ей нравилось, когда он смотрел на неё голую.
    – Я красива?
    – Очень, – он провёл ладонью по её лицу. Поправил косу смоляных до синевы волос. Ему доводилось видеть лица и киргизок, и татарок, и удмурток. Но очарование Марии было особенным. Округлое лицо с румянцем, черные изогнутые брови. Нос прямой, а не приплюснутый. Шея гладкая, плечи небольшие, уши маленькие. Ноги мускулистые. Пальцы на руках и ногах аккуратные. И только тёмная кожа да чёрные глаза да с узким разрезом указывали на её восточное происхождение.
    – А твоя жена – кака была? – спросила она.
    – Алёшка обличьем на неё похож.
    Внезапно, громом среди ясного неба возле дома раздалось ржание коня. Но ржала не Карюха.
    – Быстро одевайся! – бросил Еремей Марии. Сам, натянув штаны и рубаху, подпоясался уже на бегу. Выскочил на крыльцо с топором в руках. Яркий дневной свет резанул по глазам.
    – Это мы, тятя! Я и Карабала.
    Еремей, прищурив от яркого света глаза, увидел Алексея на Лоське и смуглого до черноты охотника на жеребце пегой масти. Охотник снял меховую шапку, спешился. Держа коня под уздцы левой рукой, правую приложил с шапкой к сердцу. Произнёс какое-то приветствие.
    – Марья Егоровна! – крикнул Еремей в сенцы. – Подь сюды!
    Она вышла в красивом платье, повязанная платком.
    – Растолмачь, чё он сказал.
    – Он поздоровался, пожелал хозяину здоровья и благополучия.
    – Передай, что мы тоже желам ему здоровья. Пусть привяжет коня и заходит в дом.
    – Ты где его нашёл? – спросил Еремей у сына, пока гость привязывал жеребца.
    – На Золотом, в нашей избушке. Сначала он за нож схватился, потом успокоился, когда я стал с ним говорить по-ихнему. От Марии ж научился кой-чему.
    – А зачем сюда его притащил?
    – Он всё равно бы нашёл нас по следу. Я подумал: лучше иметь друга, чем врага.



[1] Тимофей Весновей – 21 февраля (5 марта по новому стилю). День назван в честь преподобного Тимофея, который дал обет никогда не смотреть на женское лицо и всю жизнь был верен ему.
[2] Василий Капельник – 28 февраля (12 марта по новому стилю).
[3] Евдокия Плющиха – 1 (14 по новому стилю) марта.
[4] Сорок мученников – 9 (22 марта по новому стилю). День памяти 40 мученников Севастийских.
[5] Благовещенье – 25 марта (7 апреля по новому стилю).
[6] Ослобожденье – освобождение.
[7] Предстоятель – в данном случае – ходатай, заступник.
[8] Страстная седмица – Страстная неделя, во время которой поминаются страдания Исуса Христа.
[9] Великий пяток – Страстная пятница.
[10] Кулич – пасхальный хлеб.
[11] Одонок (одёнок) – остатки сена от стога.
[12] Никола Вешний – 9 (22 по новому стилю) мая, день Николая чудотворца.
[13] Белки́ – горы, заснеженные даже в летнее время, вершины которых поднимаются выше границы лесов.
[14] Кандык (собачий зуб) – растение семейства лилейных. Съедобны луковицы.
[15] Сарана (лилия кудреватая, царские кудри) – луковицы употребляются в пищу в сыром, варёном, жареном, сушёном виде и в качестве приправы.  





Рейтинг работы: 44
Количество отзывов: 3
Количество просмотров: 280
© 12.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 9, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 11 авторов


Андрей Синицкий       28.01.2017   20:14:50
Отзыв:   положительный
Илья!
Роман просто потрясающий!
Вся история нашего края в нём!
Lyudmila Korneva       12.08.2016   20:24:26
Отзыв:   положительный
Спасибо большое, Илья, за очень интересный,
захватывающий сюжет, лёгкое перо, погружение
в историческое прошлое нашего народа.
С теплом души, Людмила.
Nonna UndOzerova (Nonkin)       12.08.2016   12:43:54
Отзыв:   положительный
Спасибо, Илья, шесть глав сразу прочла! Эк как сюжет-то заворачивается...Впрочем, в жизни всякое бывает.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1