Глава пятнадцатая


Глава пятнадцатая
Глава пятнадцатая

    «Как там щас Алёшка?» – подумал Еремей, и сон как рукой сняло. Он потихоньку поднялся. Маша спала. Он укрыл её и ушёл на свою лавку.
    Вьюга бесилась за стенами избушки, как умалишённая баба, металась и выла, не видя себя со стороны. До самого рассвета он не сомкнул глаз. На душе было мерзко.
    Он поддался искушению. Совершил страшный грех прелюбодеяния с той, которую прочил в невесты своему сыну. Как можно оправдать этот грех перед Богом? Как можно оправдать сотворённое перед сыном?
    «О, горе мне грешному! Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько»[1], – шептал он тихонько и с чувством.
    – Как почивала? – спросил он, когда выспавшаяся Маша вышла из горенки.
    – Слава Богу, хорошо, – улыбнулась она, подойдя и прижавшись к нему. – Только ты ушёл.
    – Это штоб тебе не мешать.
    – Ты не мешал. С тобой хорошо. Сёдни Алёшка придёт. Я ничего не скажу. Это будет наша… – она замялась в поисках подходящего слова.
    – Тайна, – подсказал он.
    – Тай-на, – повторила она.
    – А откуда ты знашь, что Алёшка сёдни придёт?
    – Вот тут знаю, – ткнула она пальцем себя в левую сторону груди.
    «Господи, кака она ишшо совсем молода да несмышлена. Ей бы с куклами возиться. Для неё даже сама жизнь – просто игра, иногда не слишком добра, но все ж завлекательна. Хотя, иногда, она кажется взрослей и мудрей меня», – подумал он.
    – Я хочу быть с вашим Богом, как вы, – вдруг заикнулась она.
    – Хочешь покреститься в нашу веру?
    – Да.
    – Я думал про это. Но придётся обождать. Надо, штоб были крёстные отец и мать.
    – Отец и мать? Их у меня теперь нет.
    – Не твои, которы тебя родили, а духовны.
    – Которы от Бога?
    – Вот именно.
    – А ты можешь быть?
    – Не могу.
    – Пошто?
    – После сёднешней ночи – не могу. Грех на душу с тобой взял.
    – Тебе было плохо?
    – Хорошо, даже очень.
    – И мне было хорошо. А пошто если хорошо – это грех?
    Еремей не сразу нашёлся, что сказать. Ответил словами апостола Матфея:
    «Горе миру от соблазн: нужда бо есть приити соблазном: обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит»[2].
    Маша непонимающе мотнула головой.
    – Горе миру от соблазнов. Но соблазны всё равно придут. Только горе тому, через кого соблазн приходит, – пояснил он.
    – Чё тако – соблазн?
    – Когда чё-то хочешь, но чего нельзя.
    – Я твой соблазн, а ты мой?
    Еремей растерялся. Слишком прямой, и от того правдивой была её речь. В её маленькой головке слишком много сумбура. Но она хочет познать истину. Стоит ли винить её в этом?
    – Я буду твой соблазн, – решительно сказала она. – Всегда буду!
    – Ты всегда будешь – мой крест, который мне теперь придётся нести.
    – Крест, который у тя на шее?
    – Нет. Когда Исуса вели на казнь, он нёс огромный крест, на котором его потом распяли. Вот ты теперь и есть для меня такой же тяжкий крест на всю мою жизнь.
    – А ты будешь – мой крест и моя, – она вспомнила это слово, – и моя Тайна. На всю жизнь.
    – Ладно, Тайна, пойдем дорожки расчищать. За ночь, поди, хорошо снега намело.
    Чистый снег на улице после полумрака комнат слепил глаза. Щурясь, Еремей огляделся вокруг. Сугробы местами были выше их роста. В две лопаты они прочистили с Машей дорожки. Из-за прясла выглядывали Карюха с Лоськой. Еремей сначала вброд проложил на Карюхе дорожку к стогам, затем запряг кобылу в розвальни. Привез два небольших воза сена. Маша помогла заготовить ветки для лосихи.
    – Сена тебе, Карюха, может и не хватить до весны. Давай-ка, голубушка, поищем тебе зимне пастбище. Здесь тебе до травы не добраться. Поедем на Бухтарму, – прихватив с собой лыжи, он на лошади спустился к реке. Лосиха шла следом. Еремей отыскал место, где постоянными ветрами сдувало снег с луга. Рядом на склонах росли тальник, рябина, калина, высились пихты, берёзы да осины – значит, есть корм и для лосихи. Оставив скотину на лугу, вернулся на лыжах к дому.
    Взял с собой кайло, лопату, отправился к болотистым берегам речушки. Там, убирая снег и лед, накопал кореньев. Он ещё с лета заприметил это место. Рогоз[3] тогда бросался в глаза своими черно-коричневыми «свечками-пуховалками», бархатистыми на ощупь, посаженными на тонкие длинные стебли. Осенью «свечки» распушились, ветер разнес семена «пуховалок» окрест, а высохшие ленты листьев остались шептаться дни и ночи напролет. Корневища у рогоза толстые, ползучие, толщиной в полвершка, а то и в вершок, длиной – около аршина. У стрелолиста[4], растущего тут же, наоборот, корни хрупкие, с узлами в виде клубеньков. Нашёл он и сусак[5]. Архип-печник сказывал, что якуты хлеб не сеяли, а сушили корни сусака да мололи на муку. Скитская братия, укрывшаяся в тайге под Тобольском, первый год, живя в землянках, тоже спасалась от голода сусачным «хлебом».
    – Промоешь корни, высушишь на печи. Потом их порубишь, истолчёшь да смелешь в муку. Скоро Великий пост, когда скоромная пища грешна. Будем есть орешки, каши да лепешки печь из той муки. А пока я пойду топить баню. Вдруг Алёшка и вправду сёдни будет, – наказал Еремей. Маша кивнула в ответ.
    Алёшка пришёл под вечер, обвешанный шкурками соболей и белок. Ещё часть добычи лежала на спаренных лыжах, которые он тянул за собой. Его лицо было обветрено, а скулы очертила уже начавшая кучерявиться бородка.
    – Ой, Алёшка, какой ты… – воскликнула Маша.
    – Какой такой? Красивый?
    – Ну, такой… – она развела руки на ширину его плеч, затем провела ладонью по его бородке.
    – Совсем мужик стал, – выразил её впечатление Еремей. – Ну, коль Маша признала в тебе взрослого, отныне будем звать тебя Лексей Еремеичем. Правда, Маша? А што, это звучит – Лексей Еремеич.
    – Лексей Еремеич, – эхом отозвалась Маша.
    – А твоего отца как звали? – спросил он у неё.
    – Ойгор.
    – И чё это означат?
    – Шибко-шибко умный.
    – Егорий, стал быть, по-нашему. Вот и будешь отныне Марья Егоровна. Лексей Еремич, ты понял?
    – Все понял, тятя. Я, кроме соболей да белок, ишшо десяток горностаев поймал.
    – Молодец! Вон Марья Егоровна с утра напророчила, что ты к вечеру явишься. Банька уже наверняка выстоялась. Пойдем, попаримся.
    Когда шли в баню, Еремей вздохнул:
    – По всем приметам, мороз будет. У солнца вон «уши» выросли, дым столбом из трубы идёт. И вороны нахохлились, стаей кричат на север, потом прячут носы под крыло.
    Приметы сбылись. После метели хоть с небольшим опозданием, но пришли крещенские[6] морозы. Да так завернули, что треск стоял по всему лесу. Это разрывала древесину оставшаяся в стволах вода. Ветви деревьев покрылись куржаком[7], и леса стояли в ослепительном серебре.
    – Трещи мороз, не трещи, а минули водокрещи[8], – подвёл итог Еремей, да просчитался. Мороз с каждым днем набирал силу – такой, что дыхание перехватывало. Синицы замертво падали на лету и превращались в пушистые заледеневшие комочки. Одну такую птаху Алексей подобрал, сунул за пазуху, принес в дом. Она отогрелась, ожила. Когда он хотел её достать из-за пазухи, больно ущипнула за палец.
    – Ничё себе, заместо Спаси Христос, – охнул спаситель и, распахнув шубейку, выпустил синицу. Та принялась летать по комнатам. Несколько раз ударилась в окно, затянутое пузырем, но вскоре утихомирилась.
    – А в вершинах гор щас теплее, – вздохнул Еремей. Холодный воздух – он тяжёлый, и по склонам скатыватся к нам в низину.
    Под вечер послышали резкий скрип. На морозе снег почти визжал. Это из долины Бухтармы прибежали лошадь с лосихой. Закуржавевшие[9] от холода, обе раздували ноздри и оглядывались.
    – Волки! – догадался Алексей. – Надо костры разводить. И дозор нести.
    – Слышу голос мужика, – поддержал Еремей. – Давайте, несите дров. Командуй, Лексей Еремеич, коль уж взялся.
    Они сложили костры в трех местах, поставив Карюху и Лоську в центре, дали им сена и веток. Как стемнело – запалили огонь. От него шло тепло, но ноги все равно мерзли. Дежурили по очереди. Сменяли один другого, отогреваясь в доме горячим отваром из чаги и трав.
    На улицу брали с собой луки со стрелами. Вой волков раздавался со всех сторон, наполняя сердца ужасом. Когда восток начал сереть, стая всё-таки решилась напасть. Огоньки глаз сверкали уже почти рядом. Алексей подбрасывал дрова в костёр, когда мелькнула первая тень. Скинув меховые рукавицы, он снял лук, натянул тетиву и первая стрела со свистом вонзилась в бок волку. Раздался визг, похожий на собачий. Но тут второй зверь кинулся к кобыле. Та развернулась задом и лягнула. Волк успел отскочить, тут и в него впилась стрела. А дальше все понеслось в стремительном вихре. Алексей едва успевал доставать стрелы.
    – Тятя! – закричал он. – На помощь!
    Еремей выскочил с топором, Мария – с луком в руках. Вот Лоська ударом переднего копыта размозжила лоб серому хищнику. Кобыла тоже вертелась, как заводная, уворачивая морду и шею от зверей, лягаясь задними ногами. Когда один из волков бросился на Еремея, тут же нашёл свой конец. Мария быстро, но точно выбирала цель. Волк напал на неё сзади неожиданно, сбил с ног и пытался добраться до её горла. Алексей вытащил из-за пояса нож и, подскочив, вонзил лезвие под самую лопатку. Зверь обмяк, Мария сбросила его с себя, снова схватилась за лук. Какой-то подранок побежал прочь с поля битвы. Тут же в темноте послышались визг и возня, которые вскоре затихли. Это, почуяв свежий запах крови, стая заживо растерзала своего ослабевшего сородича.
    Лишь с рассветом волки отступили, а потом и вовсе ушли назад, в Бухтарминскую долину, потеряв у жилища восьмерых собратьев, одного из которых сожрали сами. Кобыла и лосиха, чуя запах серых разбойников, вели себя беспокойно, но присутствие людей их сдерживало. В своих хозяевах они видели главную защиту.
    – Ну, вот, рукавицу из-за них спалил, – огорчился Алексей, подобрав у костра обгоревшие остатки.
    – Нашёл из-за чего расстраиваться, – устало усмехнулся Еремей.
    – Как же я теперь с одной рукавицей?
    – Я тебе новы сошью, Лексей Еремеич, – пообещала Мария.
    Они оттащили туши волков к избе. Снимать с них шкуры сил уже не было. Упали, не раздеваясь, по своим местам и словно провалились куда-то. Во сне то Мария, то Алексей вскрикивали, не до конца отойдя от ночного сражения с хищниками. И лишь Еремею снились страстные ласки Марии.
    Он сразу почувствовал, что после сражения с волками девушка совсем по-иному начала относиться к его сыну. Это ощущалось в её взгляде, в теплоте голоса, с которой она обращалась к Алексею, в невольных прикосновениях рук. Занозой засела в сердце Еремея ревность. Он понимал, что рано или поздно молодость все равно потянется к молодости. Но потерять Марию безвозвратно – ему было нестерпимо больно. Он искал утешения в утренних и вечерних молитвах. Вспоминал слова: «…аще же око твое десное соблажняет тя, изми е и верзи от себе: уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну: и аще десная твоя рука соблажняет тя, усецы ю и верзи от себе: уне бо ти есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну»[10]. Глубок смысл этих слов. Не зов плоти виновен, а развратная воля. Если правый глаз соблазняет – лучше вырвать его, и если правая рука соблазняет – лучше отсечь её. Иначе погибнет все тело. Так ведь не вырвал, не отсек. Поддался вожделению, слаб оказался.
    В душе его были смятение и буря страстей. Ему хотелось побыть одному, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.
    – Теперь мой черед идти в горы, – сказал Еремей, когда немного потеплело. – Но следует кое-какие дела исполнить.
    Первым делом он распарил в бане ивовые прутья и сплел корчажку[11] для ловли рыбы. Вторым – приспособил два плоских камня под ручную меленку, чтобы перетирать между ними корни. Нижний камень – большой и массивный, верхний – полегче. Показал, как с ним управляться. Марии это было знакомо. Она жестом показала, что муку у них мололи на круглых жерновах.
    – Где ж я круглы жернова возьму? Хорошо, хоть таки камни нашлись.
    – Я видел круглые камни на стойбище, – вспомнил Алексей. – Один из них с рукоятью и дыркой посередине.
    – Вот весной и посмотрим. А пока будем обходиться тем, что есть.
Мария смолола несколько корней и ложку прокаленных в печи семян конопли для запаха. Еремей замесил тесто, обмазал им вход в корчажку. Внутрь положил небольшой колобок оставшегося теста и камень, чтобы ловушка не всплывала.
    – Теперь остается продолбить в Бухтарме пролубь[12], привязать толсту бечеву и опустить корчагу на дно в тихой заводи.
    – Сделаю, – пообещал Алексей и вечером опустил корчажку в прорубь. Утром сходил и вернулся с Бухтармы со свежей рыбой. Еремей подробно расспросил у него, где, какие ловушки тот ставил в кедрачах, и на следующий день ушёл в горы, наказав:
    – Остаёшься за хозяина, Лексей Еремеич. Я не вечен. Тебе пора привыкать самому решать не только за одного себя. Девку не обижай. А ты, Марья Егоровна, слушайся его как меня. В доме должен быть кто-то главный, кому нужно подчиняться.
    Он шёл по лыжне, проложенной Алексеем. Поднявшись на первый хребет, залюбовался раздвинувшимся горизонтом. Но наслаждаться красотой было некогда, он заторопился, чтобы засветло добраться до избушки.
    Окунувшись в охотничьи будни, он и не заметил, как пролетела неделя. Повседневные труды да заботы отодвинули на дальний план все его духовные метания. Среди величественных и невозмутимых гор его страсти уменьшились в размерах. Он начал понимать, почему библейские старцы уходили в пустынь для очищения духа.
    В ближних лесах зверья поубавилось. Он ставил ловушки все дальше и дальше. На дорогу уходило много времени. Он стал подумывать, что не мешало бы построить ещё одну маленькую избушшонку. Только одному тут не справиться, нужна помощь сына. Проверив в последний раз ловушки, он снял их. Добыча оказалась не столь уж богатой, но ведь и лес – не море, из которого можно черпать и черпать.
    Собрав добычу, Еремей отправился домой. Дорогой рассматривал следы зверей, среди которых больше всего было заячьих. Видимо, у тех начался гон. Встречались лисьи «стежки». А это?.. Еремей остановился перед кошачьими следами большого размера. «Рысь? Скорее всего, так и есть». У него засосало под ложечкой от предчувствия опасности. Он вытащил из-за пояса топор. Хотя прекрасно понимал, что в случае нападения зверя вряд ли успеет им воспользоваться. Рысь – животное непредсказуемое, быстрое и коварное. Человека почти не боится, но нападает редко. Однако Архип-печник в скиту рассказывал, как его дед едва не поплатился жизнью, встретившись с рысью в голодный для хищника год.
    Еремей передвигал лыжи тихо и осторожно, постоянно оглядываясь вокруг и смотря вверх – вдруг рысь притаилась в ветвях, готовая спрыгнуть в любое мгновение. И она спрыгнула. Но не на него, а на лису, которая на свою беду решила уйти с лыжного следа, чтобы избежать встречи с Еремеем. В два прыжка рысь настигла лису и покончила с ней. Вековечна нелюбовь между ними. Если за зайцами и косулями рысь охотится «пропитания ради», то лису убивает, если даже в этом нет никакой необходимости.
    – Эй, эге-ей! – громко крикнул он. Рысь оглянулась на него, ощерила саблевидные клыки, зашипела и, нервно дёрнув шкурой на боках и ушами с кисточками на концах, неторопливо скрылась в чаще, оставив свою жертву на окровавленном снегу. Еремей содрал с лисы шкуру, местами изрядно попорченную рысьими когтями и зубами.
    Эта неожиданная встреча напомнила Еремею, что жизнь сурова, а порою и вовсе жестока. Благодушие и беспечность тут – не союзники. Он вспомнил, сколько раз жизнь его гнула, но не согнула, ломала, но не сломила. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй мя»[13], – попросил он у Господа. И пошёл дальше, распевая псалом: «Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом владычним утверди мя»[14]. Следом обратился к псалмам «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене»[15], «Господи Боже мой, на Тя уповах, спаси мя от всех гонящих мя, и избави мя»[16].
    Успокоился, когда вышел на открытое место, к речушке. До домика добрался уже в сумерках. Сквозь пленку пузырей, натянутых на окна, пробивался тусклый свет ночника. Сняв лыжи, Еремей аккуратно прислонил их к стене. И замер. В доме слышался смех Марии. Так могла смеяться только счастливая женщина.
    И в его сердце с новой силой забушевали страсти. Он опять начал думать о том, что это Лукавый явился в образе Марии, дабы соблазнить его и внести вражду между ним и сыном.


[1] Канон покаянный, глас 6, песнь 1. «О горе мне, грешному! Более всех людей злосчастен я: покаяния нет во мне. Дай мне, Господи, слезы, чтобы оплакивал я дела мои горько!»
[2] Мф. 18, 7.
[3] Рогоз (бочарная трава, куга, чакан) – многолетнее травянистое растение, легко узнаваемое по толстым буровато-коричневым плотным, цилиндрическим соцветиям – початкам.
[4] Стрелолист обыкновенный (болотник) – растёт вблизи водоёмов. Имеет стреловидные листья.
[5] Сусак зонтичный (хлебница,красоцвет, оситняк, якутский хлеб) – прибрежно-водное растение, высотой до полутора метров. Толстые корневища богаты крахмалом.
[6] Крещение Господне – 6 (19 по новому стилю) января, праздник, установленный в честь крещения Исуса Христа в реке Иордан Иоанном Крестителем.
[7] Куржак – иней, появляющийся в мороз на ветвях деревьев, на шкурах животных.
[8] Водокрещи – народное название праздника Крещения.
[9] Закуржавевшие – покрытые куржаком.
[10] Мф. 5, 29-30.
[11] Корчага – мордушка для ловли рыбы, имеет форму огромной пузатой бутыли.
[12] Пролубь – прорубь.
[13] Трисвятая молитва.
[14] Пс. 50.
[15] Пс. 37
[16] Пс. 7.  





Рейтинг работы: 47
Количество отзывов: 4
Количество просмотров: 303
© 11.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 10, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 11 авторов


Владимир       18.07.2017   23:43:28
Отзыв:   положительный
Благодарю!!!
Андрей Синицкий       05.10.2016   09:46:01
Отзыв:   положительный
Становится с каждой главой всё интереснее, и интереснее!
Спасибо, Илья, что продолжаешь знакомить со своей самой серьёзной работой!
Илья Кулёв       13.10.2016   17:12:31

Андрей!
Рад земляку!
Благодарю!
Людмила Корнева       11.08.2016   17:30:04
Отзыв:   положительный
Сюжет закручивается... захватывает...
Жду следующую главу, Илья!
С теплом души, Людмила.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1