Глава тринадцатая


Глава тринадцатая
Глава тринадцатая

    – Запили тряпички, загуляли лоскутки. Ох, прости Господи, подайте кваса или рассола, – запросил наутро Василий Гуляй Нога. – Все, полно пить, пора ум-разум копить.
    – Худовато? – посочувствовал Еремей.
    – Последнюю чарку пить зарекался, а которая последняя – опять просчитался.
    Гуляй Нога поднялся, пошёл к лохани. Еремей полил ему в ладони из ковша. Умывшись, Еремей обернулся к иконам, прочел «От сна восстав».
    – Наливочки не желаете, Василий Антипыч?
­    – Сгинь со своей наливкой! Не тот, кто пьёт, – пьяница, а тот, кто опохмеляется! Ушицы нету?
    – Как не быть? Старец Софроний ишшо с вечера наказ дал.
    Гуляй Нога похлебал юшку через силу. Горячая уха разогнала кровь, взгляд у Василия повеселел. Он прилёг на лавку.
    – На чём я вчера остановился?
    – Как вы у ойратов лихо терпели.
    Василий повернулся на спину, подложил руку под затылок и продолжил рассказ:
    «Подружились мы с Мырат-пием, стали как две руки одного человека. Но не зря рекут: «Где Лукавый[1] не сможет, туда бабу пошлет». Стала на меня масляно поглядывать младшая жена хозяина – Цэнгэлмаа. У ойратов женщин обычно зовут Альмацэцэг, Баярцэцэг – Яблоневый Цветок, Радостный Цветок. А у этой имя как по заказу – Развлечение. Праздник, одним словом. Надо сказать, была она круглолица, черноброва, при пышном теле. Все, что бабам полагается – полной мерой.
    Мырат предостерёг, чтобы я подальше от неё держался, на глаза ей не попадался. А если уж она вздумает к себе тащить – чтобы не артачился. И поведал, что один раб-пастух отказал ей в прихоти – она пожаловалась хозяину: дескать, соблазнял тот непотребно. Больше того пастуха никто не видел.
    Бабий ум – что коромысло: и криво, и зарубисто, и на оба конца. Шёл я как-то мимо её кибитки, глядь – гадюка под полог ползет. Я схватил палку, принялся бить змею. Вышла Цэнгэлмаа. «Ах, ах, какой герой – баатор, от смерти меня спас». А сама за руку меня – и в кибитку. «Я должна тебя отблагодарить». Скинула с себя штаны – умдэны, отбросила в сторону, распахнула свой халат – дэли, потянула меня на себя. А тут – стук копыт, хозяин приехал. И сразу – к молодой жене. Схватила она кинжал, думал – меня зарезать хочет. А она на ноге два укола рядышком сделала, запахнула дэли и давай причитать:
    – Ой-бай, меня змея укусила, скорей соси кровь ртом и сплевывай, иначе я умру!
    Даже я поверил, столь искренне она молила. Припал к её ноге, сосу кровь и сплевываю, сосу и сплевываю. Когда Тогон-тайша вошёл, она со слезами:
    – Вот видишь, пока тебя не было – я могла бы умереть от укуса ядовитой змеи. А этот твой боол[2] – спас меня.
    Подивился я такому повороту: у хитрой бабы сто уверток в день. А Тогон-тайша обнял меня: «Ты мою любимую жену спас! Ты теперь – не боол, можешь идти, куда захочешь». Но Цэнгэлмаа запричитала:
    – Пусть он моим телохранителем будет! Где такого преданного ещё найдёшь? Сам от яда мог умереть, но ради тебя – твою любимую жену бросился спасать. Посмотри, убитая им змея у входа лежит.
    Вот так я перестал быть боолом, а стал вольным человеком. Хотя понимал, что моя воля – только до соседнего стойбища или улуса, где меня снова могут взять в рабство. Да и отпущенный на свободу Тогоном, я в итоге стал рабом его жены. Только муж в степь – она меня к себе в кибитку. Ох, и ненасытная была! Да вот только у меня от неё – чем дальше, тем сильней тошнота к горлу подступала. Не раз я плакался своему верному другу Мырату, что порой готов задушить её, лишь бы не ложиться с ней. Зато когда хозяин возвращался – я от радости чуть ли не кувыркался через голову. С каждой неделей она все больше привязывалась ко мне. Но чем ласковей она ко мне льнула, тем сильней мне хотелось оттолкнуть её от себя.
    Грехи любезны доводят до бездны. Три года до того жила Цэнгэлмаа с Тогоном, не было у них ребёнка, а тут понесла. Тогон обрадовался, а она испугалась не на шутку: вдруг ребенок родится голубоглазым, с русыми волосами.
Я понимал, чем это грозит ей и мне. И собрался было бежать. Да случай спас. Род Тогона-тайши кочевал тогда недалеко от Иртыша, где заливные луга с сочной травой. И остановился рядом с нашим стойбищем караван из Цинской империи. Случилась у них беда, помер в пути толмач. Караванщик заехал к Тогону-тайше. Стали говорить они друг с другом, а друг друга не понимают. Тогон велел кликнуть Бо-Лина, но тот был где-то в степи. Насмелившись, обратился я к Тогону-тайше перевести их речи.
    – А ты, что, понимаешь, о чем он говорит?
    – Понимаю, – говорю. – Он просит найти человека, который мог бы проводить их до границ империи через ойратские владения. И слышал он, что у тебя живет их сородич.
    – Передай, что их сородич послан по делам, и будет нескоро. И вообще – он мой боол. Отпущу – сбежать может. Пусть, если хочет караванщик, – выкупает его.
    Я передал. Караванщик, услышав родную речь, залопотал так, что не остановишь. Я попросил его говорить чуть медленней.
    – Зачем мне его покупать? Я его хочу взять, чтобы он только помог пройти через ойратские улусы.
    Но тучный Тогон-тайша, перепивший вечером айрага, был в плохом настроении и наотрез отказал:
    – Или покупай, или ступай прочь.
    Тогда караванщик спросил, а не даст ли он в сопровождающие меня. Тогон вперил в меня свой тяжёлый похмельный взгляд:
    – Пойдёшь с ним?
    – А чего не попробовать? Дело привычное, – отвечаю. – Только ведь через чужие улусы идти придётся.
    Тогон поднялся, прошёл в свой угол, открыл деревянный ящик, окованный медью. Достал оттуда круглый кусок кожи, на которой было тиснено изображение летящего орла, подал мне:
    – Это тамга, знак нашего рода. Она должна постоянно быть с тобой. Покажешь, если спросят. Мне вернёшь, когда придёшь назад. Скажи караванщику, пусть заплатит за проход через наши земли.
    Словом, стал я толмачом в караване, который возвращался из Тобольска. Мы прошли вверх по левой стороне Иртыша до самых Алтайских гор. Нас останавливали не единожды. Но стоило показать тамгу – и караван пропускали. Проводник был опытный, не раз в тех краях бывал. Дальше шли горами. Поднялись до места, где на правой стороне реки открылся горный хребет, прозываемый Нарымским.
    – Вот здесь будем переправляться, – сказал проводник. – Надо найти ближний улус и нанять рыбаков с лодками.
    Небольшой улус нашли верстах в десяти выше по течению. Вернее, это был даже не улус, а так, крохотное стойбище, в которое рыбаки приезжали лишь на лов. Шестеро мужчин согласились за небольшую плату солью перевезти товар в своих судёнышках на другую сторону. С лошадьми мы сами переправились вплавь.
    На правом берегу посидели у костра. Рыбаки рассказали, что несут службу у Нугай-тайши. Имя его означало Собака-князь. Но у ойратов собака – это умное и преданное животное. О князе отзывались с уважением. Угостили нас вяленой нельмой. Сказали, что соль в этих краях очень ценится, потому что её привозят из дальних краёв. С благодарностью приняли угощение айрагом. Попрощались мы с ними по-дружески.
    Переночевав у места, где ярко выделялся красный глиняный яр, мы двинулись вдоль самого подножья хребта вверх по течению речки Нарымки. Преодолев верст двести или больше, дошли до места, где сливаются реки Бухтарма и Берель[3].
    – Мы бы могли и долиной Бухтармы пройти, – сказал проводник. – Но тропы там слишком крутые. Прежний толмач говорил, что «бахтарма» по-татарски – шершавая изнанка шкуры, мездра. Это потому что река неспокойная, бурливая. А для телеутов оттого, что дикие разбойники там раньше караваны грабили, «буктурма» – не иначе как засада, опасность, заставляющая остановиться и пригнуться.
    – Все так и есть, – подтвердил я.
    – А ты, что, много языков знаешь?
    – Да знаю несколько.
    – И язык эюй – тоже?
    – А как же! Ведь сам я – православный «эюй», самый что ни на есть русский.
    – О, надо хозяину сказать.
    – Он знает. И даже уговаривает сопроводить до Тобольска в следующий раз. Но я пока ничего не могу обещать.
    Мы перешли через длинное плато и, спустившись, встретили первый китайский пост. Мне дальше ехать не разрешили, как караванщик ни уговаривал. Сказали, что нужно спрашивать разрешения у высокого начальства. А это не меньше двух или даже четырех недель.
    С караванщиком и проводником мы прощались, долго кланяясь друг другу и пожимая руки.
    – Чем заплатить тебе? – спросил караванщик.
    – А тем, чем бы ты сам хотел.
   Он снял со своего пальца вот этот серебряный перстень и протянул мне».
    Гуляй Нога показал подарок китайского караванщика. Еремей хотел рассмотреть перстень поближе, но раздался стук в дверь.
    – Здорово ль почивали? – в домик зашёл Архип. – Старец Софроний послал справиться о здравии.
    – Не всякому Савелью весело похмелье, – отшутился Василий. – У праздника два невольника: одному хочется пить, да не на что купить, а другого потчуют, да не пьётся. Как мне сегодня.
    – А старец – ничего, в бодром здравии. С утра в баньке попарился. Велел спросить: может, и вы желаете?
    – Ещё как желаем! Поди, ещё не остыла?
    – Я дровишек на всякий случай сразу же подбросил. Пока соберетесь – как раз наберет жару.
    – Банька – не нянька, всех ублажит, кто на полке лежит. И дух подымет, и похмелье снимет.
    Они парились до седьмого пота. Вместе с потом вышли и остатки похмелья. Отлёживаясь на лавке в домике для гостей, Гуляй Нога продолжил:
    «Отец мой жил не ровно: хлеб есть – так соли нет; соль есть – так хлеба нет; а у меня все ровно: ни хлеба, ни соли. Попрощались мы с караванщиком. Я уже собрался на коня садиться, обратно ехать, да солдат остановил меня: дескать, подожди немного, скоро другой караван пойдет в направлении ойратских земель.
И точно, к вечеру следующего дня появился караван, который был вдвое больше того, который я сопровождал. Солдат подвёл меня к главному караванщику. Тот спустился с коня, поздоровался и обеими руками сжал мои ладони:
    – Мне уже сказали про тебя. Толмач у нас, конечно, свой есть, но добрый человек в дороге – хороший попутчик.
    Доехал я с караваном обратной дорогой до Иртыша, крикнул рыбаков на той стороне. Они приплыли, поздоровались со мной, как со старым знакомым. Помогли переправиться. И посоветовали проводнику не мучить лошадей по горным тропам, а обойти горы степью. Караванщик рассчитался с ними сарацинским пшеном[4], мукой, чёрным перцем.
    Караванщик посоветовался с проводником, и мы тронулись степью. Шли от стойбища к стойбищу. Уже когда издалека снова завиднелись знакомые места, караван окружил вооруженный отряд. Настроение у воинов было недобрым. Пришлось мне выехать вперёд, достать тамгу. Оказалось, это воины дальнего родственника Тогона-тайши решили ограбить торговцев. Увидев тамгу, опустили оружие и даже проводили несколько верст. Караванщик не уставал благодарить провидение, пославшее им меня.
    Горы мы обошли даже быстрее, чем рассчитывали. Чем ближе подъезжали к стойбищу Тогона-тайши, тем тревожнее было у меня на душе. Ведь бросил я Цэнгэлмаа в трудную минуту. Казнил себя: наш Филат во всём виноват. Попросил остановить караван перед стойбищем, послал толмача привести Мырат-пия. Тот прискакал тотчас. Обнялись с ним. Спрашиваю, как там Цэнгэлмаа.
    – Она сначала все про тебя у меня спрашивала. Тоже хотела бежать. А куда убежишь? Тогон-тайша везде достанет. Но ты же сам знаешь, ума у неё на семерых хватит. Отыскала в каком-то стойбище бедную женщину, которой рожать примерно в тот же день. И договорились, что сразу же после родов обменяются детьми. Обе ушли в степь. Обе вернулись с новорожденными мальчиками, так похожими на своих матерей.
    – Где сейчас Тогон-тайша?
    – В степи где-то, празднует рождение сына.
И так захотелось мне вдруг увидеть Цэнгэлмаа. Мырат отговаривал меня. Но я все равно поехал. Смотрю, а на месте старой кибитки выстроена новая, и вся разукрашена. Цэнгэлмаа вышла с сыном на руках. Боже, как прекрасно она выглядела! В её осанке появилась какая-то особая стать, что я поневоле заробел. Склонил перед ней голову. А она улыбнулась:
    – Я теперь настоящая женщина. Встречаться нам больше не надо. Я не знаю, кто из вас отец ребенка, но это мой сын! И у меня есть муж. Тебе лучше уехать. Навсегда. Я тебя буду помнить издалека, – и ушла – гордая, неприступная.
    А я… А я отправился с караваном дальше. Довёл до Тары[5], где был взят в толмачи уже русским купцом. Мы с ним прошли улусы по правой стороне Иртыша. Когда вернулись – отправился я в Тобольск, нанявшись к татарскому купцу. По весне – снова в степь. Много знакомцев обрел я в разных краях. Татары звали меня Васька Йегерек, степные киргизы – Васька Желаяк, ойраты – Васька Тургень, китайцы – Васька Джингсу. На каждом языке это одно и то же – Быстроногий.


[1] Лукавый – диавол.
[2] Боол (монг.) – раб.
[3] Берель – правый приток Бухтармы.
[4] Сарацинское пшено – рис.
[5] Во второй половине XVII века, город Тара, расположенный в 560 верстах от Тобольска, вверх по течению Иртыша, был важным центром торговли.  





Рейтинг работы: 34
Количество отзывов: 2
Количество просмотров: 190
© 09.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 9, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 10 авторов


Андрей Синицкий       05.10.2016   09:47:52
Отзыв:   положительный
Все события переданы близко к реальности.
Да нет - они так и сеть в самой жизни!
Lyudmila Korneva       09.08.2016   18:46:51
Отзыв:   положительный
Очень нравится роман. Жду новых глав!
С тёплышком, Людмила.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1