Глава одинадцатая


Глава одинадцатая
Глава одиннадцатая

    Алёшка, откидав ветки от лаза, опустил в берлогу жердь и принялся тыкать острым концом в спящего медведя. Через некоторое время оттуда послышался рык. Но Алёшка не унимался и продолжал беспокоить зверя…
    Медведь выскочил из берлоги внезапно. Алёшка отскочил в сторону. Зверь лишь на какое-то мгновение задержался, ослеплённый ярким светом. И на тоже самое крохотное мгновение перед взором Маши возник ненавистный на всю жизнь образ разбойника. Этого ей хватило, чтобы со злостью, изо всей мочи натянуть тетиву. Прошелестев, стрела вонзилась медведю в правый глаз. Зверь взревел, стараясь лапой сбить стрелу. Поднялся на задние лапы, зарычал, оскалив желтые клыки. Вторая её стрела влетела ему прямо в развёрстую пасть. Алёшкина стрела попала под правую лопатку. Еремей, не мешкая, со всего размаха всадил копьё в левую часть медвежьей грудины и сразу же придавил конец рогатины, уперев его в снег. Зверь протянул когтистые лапы, шагнул вперёд, стараясь достать до Еремея, и повалился вперед.
    Тот сук, который должен был задержать медведя, тот сук, за который почему-то боялся Еремей, не выдержал, хрястнул и отвалился. Копье прошило зверя насквозь. Но медведь успел подмять Еремея под себя, обхватить обеими лапами за спину и крепко прижать. Тот почувствовал, как в глазах его меркнет свет.
    Подскочивший Алёшка топором рубанул лоб зверю. Попробовал столкнуть его с Еремея, но не смог. Крикнул Маше. Но и вдвоём они не смогли сдвинуть мёртвую тушу медведя с места. Алёшка схватил жердь, подсунул под медвежью морду. Маша рядом подставила под жердь своё плечо. Они поднатужились, зверь повалился набок, даже мёртвым по-прежнему держа Еремея в своих объятиях. Алёшка и Маша разлепили лапы медведя, высвободили Еремея.
    – Тятенька, тятенька, не умирайте, – сквозь слезы повторял Алёшка, растирая его лицо снегом. Обрадовался, когда Еремей открыл глаза. – Слава Богу, живой!
Еремей попытался подняться, но охнул, ощутив в груди нестерпимую боль.
    – Он мне рёбра переломал, – сипло произнес он, глянул на здоровенные когти медведя. – Слава те Господи, царапнуть не успел. Живьём бы разодрал. Ох, даже говорить не могу…
    – Потерпите, тятенька, мы вас щас домой отвезём, – Алёшка взял отца под руки, Маша – за ноги. Они отнесли его к саням, уложили и аккуратно повезли из леса. Занесли домой, уложили на лавку.
    – Скажите, што надо сделать, тятенька?
    – Разденьте меня и плотно замотайте грудину, чтобы боль утихла.
    Маша достала кусок ткани. Ему плотно перевязали грудь. Боль, действительно, чуть утихла.
    – Теперь езжайте назад. Разделайте зверя там. По частям перевезите мясо. Сложите в кладовой, пусть замерзнет. Сало и нутряной жир отделите.
    Сказал это, и тут же провалился в темноту. Пришёл в себя, когда Алёшка с Машей уже перевезли все мясо и сложили в кладовой.
    – Шкура где? – спросил у них первым делом.
    – Раскинули на снегу.
    – Вот это правильно, – он попытался подняться, но охнул.
    – Лежите, тятенька, нельзя вставать.
    – А как быть, если мне по нужде надобно будет?
    – Не беспокойтесь. Выдолблю большой горшок и поставлю в сенцах.
    Еремей полежал, приходя в себя.
– Послезавтра Рождество. Наломайте пихтовых веток, пусть в доме праздником пахнет.
    Перед самим Рождеством[1] Еремей благословил Алёшку провести Всенощную. Сам не в силах подняться, лишь подсказывал сыну, как вести Великое Повечерие. Многое Алёшка помнил наизусть. Благоговением наполнилась душа Еремея, когда прозвучало: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащие звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи, слава Тебе»[2]. Губами шевелил, повторяя вместе с Алёшкой: «Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит; Ангели с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют, нас бо ради родися Отроча младо, Превечный Бог»[3]. Лёжа осенял себя благодатью крестного знамения. До самого рассвета возносил Алёшка славославие Рождеству Христову. После чего Еремей благословил праздничную трапезу.
    – Сёдни грех работу грязну делать. Покатай Машу в санках на Карюхе. Хотелось бы с вами, но пока не могу. Скотину угостите дроблеными орешками, пусть у неё тоже будет праздник, – попросил Еремей. Маша натолкла орешков в ступе, угостила Карюху и Лоську.
    Лёшка и Маша прокатились в санках по долине. Лоська, застоявшаяся в загоне, бежала следом, весело пофыркивая. Потом проложили санный путь к Бухтарме. Реку уже сковал мороз. Но там, где бьют родники, темными дырами зияли полыньи. Объезжая их, перебрались на другой берег. Побывали в пихтаче, где их сварливым стрекотом обругали скандальные сороки. Наломали лапника лосихе, вернулись, раскрасневшиеся и довольные. От стога привезли сена кобыле, наготовили ивовых, берёзовых да рябиновых веток Лоське.
    Следующий день хоть и был праздничным, но домашнюю работу не отложишь. Маша затопила печь, принялась готовить медвежьи потроха. Еремей запросился на двор. Алексей с Машей подняли его и, поддерживая под руки, вывели в сенцы. Маша вернулась в дом.
    – Ты прости меня, Алёшка, за мою никудышность.
    – Что вы, тятенька. Вы ж за мной горшки таскали, теперь моя очередь долги вертать.
    – Спаси тя Господи, што понимашь это.
Святки Еремей пролежал на лавке. Алёшка смазывал ему грудь и спину барсучьим жиром. Утром и вечером Еремей принимал по ложке топленого жира внутрь. На Крещенье он поднялся и уже самостоятельно сходил до нужника.
    – Слава те Господи, оклемался-таки! Теперь уже сам, с помощью Маши управлюсь. А тебе пора на Золотой собираться, – дал он наказ Алёшке. – Снега много навалило. Карюху или Лоську не дам, придётся тебе на лыжах идти. Мои возьмёшь тоже. На них шкурки оттуда привезёшь. Думаю, сам поймёшь, где и как ловушки ставить. Перед метелью вертаться не вздумай. Пережди буран, тогда и иди. Сильно не поспешай. Недели две побудь, чтобы время на дорогу туда-сюда не тратить. Думаю, к этому времени и я оклемаюсь.
    Алёшка ушёл. Все хозяйские заботы и уход за Еремеем легли на Машины плечи. День ото дня ему становилось лучше. Через неделю после Крещенья он с помощью Маши уже запряг Карюху. Девушка набросала в розвальни со стога сено, которое перевезли в загон. Для Лоськи вдвоём наготовили воз веток. В субботу разыгралась метель. Он попросил Машу истопить баньку. Когда та выстоялась, взял веник и чистую одежду. Разделся, распарил веник, плёснул на каменку и задохнулся от жара. В это время дверь распахнулась, и в парную вошла Маша. Одежды на ней не было.
    – Ты чё? – ошарашенно спросил он, глядя на её точеное тело.
    – Помогу, – ответила она, совершенно не стесняясь. Взяла в руки веник. – Говори, как надо.
    – Бей, но не очень сильно, сначала сверху вниз, потом – наоборот.
    Она быстро усвоила, как правильно парить и париться. Только внесла и своё. Когда Еремею становилось невтерпеж, окатывала его холодной водой. Потом Еремей сам пропарил Машу на полке, обдавая её холодной водой. Хоть и впервой для неё было париться, но всё снесла терпеливо. Раскраснелась так, что это скрыть не могла даже её смуглая кожа.
    Когда она слезла с полка, Еремей страстно притянул к себе. Но Маша убрала его руки:
    – Не хочу тут. Давай, помою, – она взяла конопляную вехотку, обмакнула в щёлок и принялась аккуратно тереть ему спину. Ополоснув его, принялась мыться сама. Он смотрел, как она проводит вехоткой по плечам, груди, животу, ногам. Это выглядело так соблазнительно, что он уже был готов снова прижаться к ней. Она почувствовала это, обернулась:
    – Нельзя.
    Они ополоснулись, оделись в предбаннике. В своей комнате она сняла с себя всю одежду, легла на широкую лавку, позвала:
    – Иди сюда!
    Он зашёл в горницу. Увидел её в полумраке, лежавшую нагой, вполоборота к нему. Присел на край её ложа. Она сама притянула его к себе, поцеловала – пылко и жадно. Принялась стягивать с него рубаху. Он разделся и лег рядом. Положил правую руку на её грудь, помял легонько. Перешёл к другой груди. Поцеловал её в шею возле ушка. Губами почувствовал, как бьется синенькая жилка на её шее, а сама она дышит глубоко и часто. Погладил ей упругий живот, переместил руку ниже, к треугольнику курчавых смолистых волос. Она подалась навстречу руке, прошептала:
    – Я хочу…
    Но он не торопился, продолжал гладить, чувствуя, как она начала таять, истекая от его прикосновений. И лишь когда её взгляд совсем затуманился, и она закрыла глаза, крепко прильнул к ней. Она охнула, ощутив его в себе. Сначала неумело, не в такт начала двигаться навстречу ему. Но вскоре её тело само поймало ритм. И он почувствовал, как в ней проснулись заложенные самой природой женские начала. Она вцепилась пальцами в его спину ниже поясницы и уже сама начала диктовать движения. Потом застонала, забилась косулей, пойманной в сети, и сразу обмякла. Еремей замер, затем потихоньку снова начал целовать шею, ласкать грудь. И она опять ожила, подалась ему навстречу.
    Уставшие, они долго лежали в обнимку, приходя в себя.
    – Ты самый хороший, – сказала она, прижавшись к нему.
    – От Алёшки этим словам научилась?
    – Да.
    – Знашь, я тя попрошу: ничё не говори Алёшке.
    – Пошто?
    – Ты ему очень по нраву. Не надо, штоб он меня возненавидел. Ну, разве тебе трудно не показывать вида?
    – Трудно. Но я сделаю, – она поднялась на кровати, обняла свои колени и положила на них голову, глядя на Еремея. А за стенами дома бесилась метель, выводя заунывные рулады в трубе. Будто она плакала о чём-то, что мечталось, но так и не сбылось. Маша легла, уткнулась ему в подмышку. Так они и уснули.
    Еремею приснился скит. И ещё Василий Гуляй Нога с его рассказами про дорогу в Беловодье. Появился этот странный человек в скиту неожиданно, словно возник из-под земли. Но для старца Софрония он был гостем желанным и жданным. Его сразу же провели в келью игумена. Пробыл Гуляй Нога там недолго. Софроний вышел с ним на крыльцо и лично велел Еремею, Пафнутию и Архипу разместить пришельца в домике для гостей, истопить баньку пожарче и приготовить для него лучшие кушанья, несмотря на Петровский пост. И вообще, во всём ему угождать.
    – А вечером, Василий Антипыч, прошу разделить с нами скромную трапезу.
    – Благодарствую, Софроний Трифоныч. Добра весть, коль зовут есть. Али – пришёл не зван, добро – не дран?
    – Да зван, зван, Василий Антипыч. Мы тебе завсегда рады.
    Провожая Гуляй Ногу до домика, Еремей приглядывался к нему. Невысок, шустр, взгляд быстр и точен. За словом в карман не лезет.
    – Приценился? – внезапно спросил Василий.
    – Чё?
    – Ну, цену мне дал?
    Еремей смутился. Гуляй Нога рассмеялся:
    – Пшено не в тыкве родится, а с тыквой естся.
    – Загадками говорите, Василий Антипыч.
    – Не все очевидно, что сверху видно. Гляди в оба, слушай в оба, зри в три!
    – Это вы к чему, Василий Антипыч?
    – Ко мне подбираешься, как купить собираешься. Не оценивай меня, как мужик коня. Я сам себя не до конца знаю. Мне б щас не слушать, а покушать.
    – О, это мы быстренько. Идёмте в трапезну.
    Однако из готовых блюд там были только постные щи, пшенная каша, кисель да хлеб.
    – Извиняйте, боле угостить нечем – пост, – потупил взгляд Кузьма, хозяйничающий у плиты. – Для гостя стол ишшо только начинам готовить.
    – Где щи да каша – там и место наше, – пошутил Василий. – В чашке густо – в брюхе не пусто. Подавай, что есть!
    Пока он после трапезы отдыхал в гостевом домике, Еремей проверил, как Архип управляется с банькой. Та стояла за ивовыми кустами, на берегу речушки, которую братия превратила в глубокий и живописный пруд с проточной водой. Дрова в каменке уже догорали, она исходила жаром. В бочках хватало и горячей, и холодной воды. В отдельной шайке был настоян щёлок из древесной золы. Рядом лежали свежие мочала из луба.
    – Через часок приводи гостя. Уж мы его в два веничка прожарим!
    Но с первых минут им стало понятно, что париться Василий Гуляй Нога сам был большой мастер. Лить воду на каменку велел понемногу, но часто. Сначала просто сидел на полке, чтобы тело обвыклось, покрылось первыми капельками пота. Свежим берёзовым веничком сам себя разогрел понемногу:
    – Веник в бане всем господин.
    А уж потом пустился во все тяжкие. Он ахал блаженно, когда его в четыре руки, надев рукавицы да старые шапки, хлестали Еремей с Архипом. В конце концов, Василий не выдержал и сам надел шапку на голову:
    – Всё ничего, а вот уши да залысины жара уже не выдерживают.
    В пруд он прыгал с разбега. Погружался с головой, плавал саженками. И фыркал с неимоверным наслаждением.
    – Где плавать-то научились, Василий Антипыч? – спросил Еремей.
    – На Керженце родился. Сызмальства приучен.
    – Я тоже с нижегородских буду.
    – Откуда?
    – Княгинский уезд, село Григорово.
    – Аввакум, помнится, тоже из этой же деревни?
    – Так оно и есть. Только когда я родился, он уже протопопом в Лопатицах с греховодниками да еретиками сражался.
    – Твердый в вере был человек. Сожгли его в Пустозерском остроге, упокой Господь его душу!
    – Вечна память! Как раз за год до того, как моему сыну Алёшке на свет появиться.
    – Так ты здесь не один?
    – Вдвоём с ним горе мыкам. Жена, Царство небесно, померла, когда ему пяти лет не было.
    – А давайте-ка ещё пару раз – на полок!
    Они попарились на славу. Еремей с Архипом потерли спину гостю мочалами, обмакивая их в щёлок. Ополоснули из двух лоханей. Еремей подал новенькое исподнее.
    – У меня свое чистое есть, – попробовал отказаться Василий, но Еремей отказ не принял:
    – Это от старца Софрония.
    – Тогда – дай ему Бог долгая лета!
    Они отпились квасом, сидя на крыльце баньки. Как ни отказывался Гуляй Нога, Архип забрал у него грязное белье. Когда шли к домику, свежий ветерок приятно охлаждал их разгоряченные тела. У крыльца их поджидал Пафнутий:
    – Здорово ль парились?
    – Благодарствую, – ответил Василий. – На пару, на баньке, на веничках!
    – Старец Софроний просил узнать, когда трапезничать изволите.
    – А щас и изволим. Передай, что рады будем разделить ужин с ним.
    Меж тем, стол в домике для гостей был уже накрыт. Появившийся старец благословил пищу. Они сели, Софроний – в центре стола, Василий, как дорогой гость, – справа. Кузьма налил в чашки мясных щей.
    – А вы чего не садитесь? – спросил Софроний Еремея, Архипа и Пафнутия.
    – Благодарствуем, – ответили те, но с места не сдвинулись. Старец повторил приглашение, но они опять не пошевелились. Лишь с третьего раза присели на краешек и придвинули к себе чашки.
    – Хоть и пост нынче, но сущему в пути оскоромиться не во грех. Мы присоединимся, чтобы гостя не обидеть. Подавай наливочки, Кузьма! – разрешил Софроний.
    Тот достал большую бутыль, разлил по точеным чашам.
    – Спасибо, Василий Антипыч, что не забываешь нас, – сказал старец гостю. – Разные вести ты нам принес – и добрые, и худые. Нет худа без добра. Давайте за то и подымем чаши.



[1] Рождество – один из главных христианских праздников, установлен в честь рождения Исуса Христа от Девы Марии. Отмечается 25 декабря (7 января по новому стилю).
[2] Тропарь, глас 4.
[3] Кондак, глас 3.  





Рейтинг работы: 46
Количество отзывов: 5
Количество просмотров: 310
© 07.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 9, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 11 авторов


Андрей Синицкий       28.01.2017   20:12:18
Отзыв:   положительный
Прямо всё из жизни, каждая деталь описана с такой любовью и тонкостями....
Вся та эпоха перед глазами!
СветаПат       27.08.2016   13:48:39
Отзыв:   положительный
эта глава разочаровала.. совсем...:(((... и в скитах не было бань.
Илья Кулёв       27.08.2016   17:15:00

Светлана!
Вынужден разочаровать Вас.
Бани в скитах были. Потому как без бань скитскую братию вши бы заели. Старцы в скитах блюли чистоту не только духовную, но и телесную. И того же требовали с братии.
Взять, к примеру, Свято-Троицкий Анзерский скит Соловецкого монастыря. Так вот, там баня была построена из огромных валунов, отчего и названа была Валунной баней. За период безверья скит пришёл в упадок, но сегодня он постепенно восстанавливается. Судя по намерениям, будет восстановлена и Валунная баня.
Староверы принесли на Алтай не только чистоту веры, но и веру чистоты. Чистота была неукоснительна и в быту. В каждом староверческом доме полы и столы были всегда вычищены до природной желтизны древесины.
В доказательство - фото Валунной бани, ещё в разрушенном состоянии.


Неавторизованный пользователь       07.08.2016   18:01:41

Да,дела,вот так поворот событий,ну—ну ичто же дальше...жду с нетерпением
Lyudmila Korneva       07.08.2016   15:08:31
Отзыв:   положительный
Вот так дело поворачивается... Уже с нетерпением
жду следующей главы, Илья Павлович.
С теплом души, Людмила.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1