Глава пятая


Глава пятая
Глава пятая

    Проснулись, услышав лошадиное фырканье. Уже светало. У камышей паслась кобыла. За ней волочилось мёртвое тело мужчины, нога которого застряла в стремени.
    – Не дай ей уйти в горы, – шепнул Еремей. – Давай, ты справа, я – слева. Пусть идёт к реке.
    Но лошадь, уставшая таскать за собой мертвеца, лишь вскинула голову и отступила на несколько саженей. Дёрнула мордой вверх, когда Еремей схватил за поводья. Но тут же успокоилась, почуяв властную и сильную руку. Алёшка высвободил ногу убитого и положил его на спину. Одежда мужчины была изорвана, сквозь неё виднелось мясо, содранное до самых костей. Было понятно, что добрый десяток верст бегала с ним лошадь по горам, пока не пришла к костру.
    Они сняли седло и стреножили кобылу. Еремей похлопал её по шее и махнул рукой, отпуская пастись дальше. Вернувшись к дереву, Еремей подошёл к месту, где лежала девушка. Но её там не оказалось.
    – Девка-то сбёгла, – потихоньку сказал он Алёшке. – Далеко уйти не могла. Давай искать.
    – Может, до ветру пошла? Вдруг упала где-нить?
    Девушку они нашли в самом центре сгоревшего стойбища. Она стояла на коленях и тихонько выла, ударяясь головой о землю. Её косы были расплетены, волосы спутаны и испачканы золой, которой она посыпала себе голову. Они подошли к ней ближе, хотели поднять под руки. Но она закричала Еремею в лицо:
    – Кедери чык! Каргыш тутсын![1]
    Потом внезапно вытащила из рукава кинжал и замахнулась, намереваясь ударить не то Еремея, не то себя в сердце. Еремей перехватил её руку и сильно сжал. Кинжал выпал из рук. Тогда она оперлась рукой о землю, пытаясь встать. Но бессильно завалилась на бок. Еремей осторожно поднял её на руки и понес к берегу, отрицательно мотая головой:
    – Зря ты так, не разбойники мы, мы – с миром.
    Положив её на кошму, присел рядом, гладя по голове:
    – Не бойся, мы тебе не сделам зла.
    Она пугалась чужой речи, но ласковый тон её немного успокоил. Еремей приказал Алёшке принести в деревянной чашке бульон, который ещё не успел остыть. Приподнял девушке голову и попытался напоить. Но та лишь сжимала губы и отворачивала голову.
    – Тебе надо обязательно сил набраться. Ты, наверно, хошь умереть. Но не для того твой Бог дал те жизнь. А для того, штоб ты рожала и растила робятёшек, – он отставил чашку в сторону, прижал её к себе за плечи, продолжая гладить по голове. Девушка закрыла глаза, из них потекли слёзы.
    – Ну, вот, и хорошо. Поплачь, поплачь. Слёзы – они очищают душу.
    Она уткнулась головой в его плечо, понимая, что только у этого чужеземца может сейчас найти хоть какую-то защиту. Когда её тело перестало содрогаться от рыданий, Еремей снова поднес к её губам чашку с мясным бульоном. Она сделала несколько глотков, передохнула, потом снова отпила, после чего закрыла глаза. Еремей бережно опустил её голову на подушку, укрыл одеялом:
    – Лежи, отдыхай. Тебе надо сил набраться. Мы оставим рядом чашку с сурпой. Захочешь – ишшо попьёшь.
    Они рядом с общей могилой похоронили последнего убитого. Под деревом Еремей закопал наковаленку и молотки, часть глиняной посуды. Из жердей сделали две оглобли. Приладили к ним несколько поперечин, которые переплели прутьями, чтобы на них уложить скарб. Из уцелевших после пожарища кусков кожи и кошмы сшили шорку[2] – мягкий нагрудник вместо хомута, привязали к нему оглобли.     Кобыла, не привыкшая к упряжи, рыскала то вперёд, то назад. Алёшка нахлестнул поводья на прибрежный куст ивняка. Они загрузили на таски два уцелевших сундука, которые плотно набили одеждой, обувью, кусками тканей. Привязали их.
    Срубили на склоне и скатили к берегу шесть сухих сутунков[3], вырубили в них углубления для поперечин, обвязали верёвками. Наполовину спустив сделанный плот в воду, привязали к кольям.
    Сложив на салик несколько топоров и сабель, плотно приторочили их посередине, чтобы не смыло волнами. Хотели перенести девушку к плоту на руках, но она поднялась сама. Под руки отвели её к салику, усадили на разостланную кошму. Перекрестились, благословясь, отвязали плот и шестами столкнули в воду. Еремей запрыгнул на него, махнув рукой Алёшке, чтобы тот тоже трогался в путь.
    – Смотри, езжай осторожней. В чащу не лезь, иначе шорку порвешь. Встретимся в долине, где перед этим ночевали.
    Девушка, сидя на плоту, печально смотрела на место, где закончилась её юность, где навсегда остались лежать в земле близкие ей люди. И лишь когда река повернула в сторону, она закрыла глаза и опустила голову, чтобы не выдать своих слёз.
    Бухтарма – река норовистая, как необъезженная кобыла. То ровно бежит, то начинает взмывать на дыбы. Управляя шестом, Еремей старался держаться стрежня[4], главной струи. Он ещё в юности сплавлялся на саликах по реке Керженец, что в Нижегородской губернии. Помнил её повороты, её притоки – речушки Санохту, Пыдрейку, Мошну, Кринку. Но Керженец не шёл ни в какие сравнения с Бухтармой, её шиверами, приторами, протоками и плёсами. Уже за четвертым поворотом Бухтармы услышал он натужный рокот. Это могло означать одно: впереди – не просто речной перекат, а что-то серьезное, грозящее опасностью.
    Перед порогом река уменьшила свой бег, разлилась в широкий плёс, будто собиралась с силами. Так затихает природа накануне буйной грозы с ветром и проливным дождем. Еремей причалил к берегу, привязал салик за прибрежный куст тальника.
    – Ты посиди, а я проведаю, чё там деется, – сказал он своей спутнице. Та ничего не поняла, но кивнула. Порог Еремею не понравился. Стрежень упирался в огромный валун, который делил реку надвое. Ниже его, слева вода буквально кипела, прорываясь через гряду торчащих камней. Плыть туда – салик враз разнесет по брёвнышкам. А справа из воды торчал кусок скалы, словно ножом разрезающий поток. До берега – узкий рукав, плот попросту сожмет между камнями. Значит, путь один – между валуном и скалой. Еремей топором отколол щепу от лежащего на берегу корневища и бросил в воду. Щепу закрутило, понесло и ударило о скалу, подняло на волне, захлестнуло, и она исчезла в водовороте. «Што ж, придётся впритирку к самому валуну», – просчитал он в уме.
    Отвязав салик, запрыгнул на него, перекрестился и прокричал сквозь рев порога:
    – Ложись и крепче держись вот за эту перекладину! – при этом взял руки девушки и показал, что надо делать. – Только крепче держись, мне щас не до тя будет.
    Отталкиваясь шестом, он выправил нос плота вперед и вывел его на стремнину. Их подхватило и понесло. Плот шоркнуло[5] легонько левым боком о камень, тряхнуло и обдало брызгами. Девушка оторвала руки от поперечины и закрыла ими голову. Заметив это боковым зрением, Еремей заорал:
    – Держись, кому сказал!
    Та снова схватилась за поперечину. И вовремя. Плот приближался к скале. Еремей встал на колени, уперся ступнями в поперечину и выставил шест вперед наподобие копья. Правое крайнее бревно салика уже почти врезалось в острие скалы, но Еремей, что есть силы, упёрся в каменное ребро.
    Всего какое-то мгновение длилось противостояние человека и реки. И все же нос плота был отвернут в сторону. Салик накренило, и он левой стороной ушёл под воду вместе с ними. Еремей схватился левой рукой за скользкую поперечину, чтобы его не оторвало от плота. Когда выбросило наверх, увидел, что девушку смыло, и несёт рядом с плотом. Подол её платья надулся как поплавок. Схватившись за него, Еремей затянул девушку на плот. Та, нахлебавшись воды, закашлялась.
    – Слава те Господи, пронесло! – сказал он, но даже не услышал своего голоса, заглушенного ревом реки. Усевшись на шест, прижал девушку к себе. – Держись, голубушка, са́мо трудно уже позади.
    Плот подкидывало на волнах. Его нос то зарывался в воду, то взмывал наверх. Их качало и трясло, подбрасывало и резко опускало, окатывало водой с головы до ног. Но они уже были чем-то единым, целым, победившим неукротимость бешеной реки.
    Постепенно тряска стихла, однако течение по-прежнему оставалось сильным. Подняв голову, Еремей увидел, что их несёт прямо на каменный притор – высокую скалу полверсты шириной, перегородившую реку поперек. Бухтарма, словно притороченная к скале, ударялась об неё и резко поворачивала влево, скручиваясь, как змея перед броском. Стремнина превратилась в воронку. И чем ближе к центру, тем поток становился быстрее. Если занесёт в такой водоворот – плот повернёт стоймя, затянет на самое дно, переломает и выплюнет, как изжёванный, ниже по течению. Поднявшись, Еремей с силой налёг на шест, уводя плот со стрежня к левому берегу. И всё-таки чуть-чуть не успел, попал между течений, когда один поток идёт вниз, а второй поднимается наверх, чтобы закрутиться в спираль. Нос салика начало разворачивать. Еремей налег покрепче, отталкиваясь от каменистого дна. И переломил встречное течение, преодолел его.     У самого берега вода была почти стоячей. Отталкиваясь шестом, провел плот вдоль берега, пока река снова не подчинилась единому порыву бежать вниз.
    Они спокойно прошли ещё несколько шиверов. До предстоящей остановки оставалось меньше версты, когда Еремей загляделся на берега и прозевал белесую кипень. Именно под этой кипенью и скрывалась коварная мель. Со всего разбегу плот вынесло на галечник, он шоркнул днищем и застрял. Не удержавшись, Еремей упал. Сидевшую на другом конце плота девушку стащило к нему. Он придержал её, чтобы она не упала в воду.
    – Ягода-малина! Угораздило же! – подосадовал он, потирая ушибленное колено.     Оглядев плот, убедился, что ни одна верёвка, стягивающая брёвна, не лопнула. Но сдвинуть плот с места сразу не смог.
    – Да, встряли мы с тобой…
    Орудуя шестом, он начал выгребать из-под брёвен галечник, который течением воды тут же относило вниз. Постепенно освободил одну сторону, хотел было заняться другой, как плот дрогнул, прошуршал днищем по камням и стронулся. Заскочив на него, Еремей засмеялся:
    – Живы будем – не помрём!
    Алёшка уже ждал их на берегу. Развёл костёр и жарил на вертеле зайца.     Распряженная лошадь паслась рядом.
    – Я думал, вы быстрей меня будете.
    – Да, на косу занесло, зевнул малость. Почти час шестом откапывал. А ты-то косого где добыл?
    Алёшка показал на лук:
    – Из него подстрелил. Не зря меня в детстве Архип учил. Только этот – не чета тем, которыми в детстве игрался. Жаль, две стрелы мимо пролетели, так и не нашёл их в траве.
    – Неси суху одёжку, – распорядился Еремей. – Вишь, девка намокла и продрогла. И мне чё-нить подбери. Одеяло не забудь. Да тряпку чисту, штоб ей раны перевязать. А потом кошму с плота принеси, просушить надо. И дров сухих насбирай. Если не отогреться – то захворать можно.
    Алёшка принес сухую кошму, девушке – платье, отцу – расшитый халат. И ушёл собирать дрова.
    – Ну, чё ты зубами стучишь? – обратился Еремей к девушке. – Скидай всю эту мокроту. Чё, не поняла? Ну, чё глаза вытаращила? Разболокайся! Платье, говорю, сымай!
    Девушка не пошевелилась. Тогда он стянул с неё мокрый камзол и вытряхнул из платья. Но снимать шальвары она не захотела ни в какую. Обеими руками держалась за кожаный поясок, на котором держались её штаны. Тогда Еремей легонько стукнул её по рукам, развязал поясок и силой стянул последнюю одежду. Девушка легла на одеяло, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону. Сложила руки на груди крест-накрест, прикрыв ладонями маленькие грудки.
    – Ты чё? Удумала, што сильничать тя буду? Вот дура несусветна, да и только.     Ложись на живот, я раны посмотрю, – он легонько приподнял её, размотал тряпку. Первая рана, от стрелы, потихоньку затягивалась. А вот из второй сочилась сукровица. – Полежи так, да прикройся. Я хоть для тя и стар, но живой мужик всёж-таки!
    Он нарвал лопуха и полыни, выдавил сок на раны, снова замотал тряпками.
    – Дай Бог, до свадьбы заживет. Надевай своё платье.
    Еремей повернул на вертеле тушку зайца, чтобы мясо не подгорело, выжал мокрую одежду и повесил сушиться. Когда пришёл Алёшка, то рассмеялся при виде отца, одетого в восточный халат.
    – Тятя, вы прям персидскай князь.
    Они закусили жареной на вертеле зайчатиной. Еремей пригрелся у костра. Тепло его разморило. Сквозь полудрёму он слышал, как Алёшка допытывался у девушки:
    – Вот меня Алёшка зовут. Я – Алёшка, – показывал тот себе на грудь. – А ты? Как тебя зовут?
    Видимо, девушка поняла, и отозвалась:
    – Марууш. Ма-ру-уш.
    – Марууш… По-нашему, значит, Мария. Маша. Хороше имя.
    – Вот и будем Машкой звать, пока не окрестим, – оборвал Еремей, поднявшись. – На сёдни хватит. Давайте укладываться спать. Тащи ей ковёр да подушку. А мы у костерка отдохнем. Завтра пущай на лошади едет вместе с тобой. Натерпелась сёдни девка страху со мной на салике.


[1] Кедери чык! Каргыш тутсын! (алтайск.) – Поди прочь! Будь ты проклят!
[2] Шорка – в отличие от хомута, более простой и более мягкий вид упряжи.
[3] Сутунок – обрубок бревна.
[4] Стрежень – глубокая часть русла реки с быстрым течением.
[5] Шоркнуть – ударить или удариться со скользом.  





Рейтинг работы: 61
Количество отзывов: 7
Количество просмотров: 236
© 31.07.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 11, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 12 авторов


Геннадий Ястребов       21.01.2017   01:35:40
Отзыв:   положительный
!!!!!

Неавторизованный пользователь       17.09.2016   14:03:37

Спасибо огромное !
Андрей Синицкий       04.09.2016   21:45:16
Отзыв:   положительный
Читаю и с каждой главой делаю новые и новые открытия!
Илья!
Спасибо тебе за твой талант!
Татьяна Васса       08.08.2016   17:02:43
Отзыв:   положительный
СПАСИБО!
Lyudmila Korneva       06.08.2016   22:15:35
Отзыв:   положительный
Замечательно написано, Илья Павлович.
Всё очень образно предстаёт перед глазами.
Спасибо!
с теплом души, Людмила.
Nonna UndOzerova (Nonkin)       01.08.2016   11:31:40
Отзыв:   положительный
Захватывает, очень! Спасибо, что делишься!
Наталья Полякова 50       31.07.2016   15:26:12
Отзыв:   положительный
Славный он человек, Еремей-то, чувствуется...

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  














1