Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ИЗ АРМЕЙСКОГО ДНЕВНИКА


ИЗ АРМЕЙСКОГО ДНЕВНИКА
(юношеские размышления о любви и о тяготах
курсантской службы)
За время пребывания в учебном полку, то есть за тринадцать месяцев, я очень сдружился с парнем, который был старше меня на год с лихвой. Звали его необычно - Бернард. Родом он был из Актюбинска, а призывался из небольшого городка Чиганак, что на Балхаше. Он после учёбы в железнодорожном техникуме получил направление на Юг Казахстана. Специальность его - электромеханик по установке, наладке и эксплуатации электронной аппаратуры, обеспечивающей связь на железнодорожном участке Сарышаган – Чиганак. Умнейшая голова с феноменальной памятью, скромный, рассудительный и честный во всём, предан в дружбе – таким я знал Бернарда в сложнейших испытаниях совместной армейской службы.
Он всегда был рядом со мной. На многокилометровом марш-броске я слышал рядом натруженное дыхание друга. В контрольном изнурительном забеге на десять километров он не вырывался вперёд, бежал рядом. Перед финишем мы говорили друг другу: «Рванём!» и отрывались от основной массы бегущих курсантов. В кухонном наряде далеко за полночь чистили картошку, в непроглядном пару посудомоечного цеха мыли сотни, даже тысячи тарелок и ложек. Многое, что мы делали на полигоне как стройбатовцы - профессиональные строители и тоже вместе, помогая друг другу. На теоретических занятиях и на полигонных вождениях танков болезненно переживали и радовались за результаты друга.
Если кто из нас получал посылку из дома, то, по установленному среди солдат не писаному «правилу», всё сыпучее содержимое - конфеты, печенья и сухофрукты, делили поровну на всех курсантов взвода. Даже для тех ребят, кто был в карауле, им по три - четыре конфетины совали под подушку. А уж потом мы, разделив содержимое посылки, оставляли себе только «неделимое» - сгущёнку, варенье и уходили «праздновать» в солдатскую чайхану, здесь же на территории полка. В этот день мы на обед не ходили.
Спали рядом на верхнем ярусе спаренных коек, шепотком подолгу рассказывая друг другу самые сокровенные тайны из своей жизни. Мы знали друг о друге если не всё, то, во всяком случае, достаточно, чтобы доверяться всецело. То ли я был для него внимательным слушателем и располагал к сокровенной откровенности, то ли у друга возникала потребность поделиться со мной самым дорогим из воспоминаний. И Бернард, а я его сокращенно называл Берн, подолгу, во всех подробностях рассказывал мне об особенностях прежней работы, о родителях и о своих встречах с девчонками, о юношеских чувствах, которые питал к ним. А рассказать он умел так, что дух захватывало в отдельных частях его "исповедей".
Нет, он не был любителем приврать о не существовавших «похождениях», это всё равно обнаружилось бы когда-то, да и "бабником" нельзя назвать. У него, действительно, было две незабываемых любимых девушки, о которых он говорил очень уважительно и с чувством.
После отбоя в ночной тишине он тихим шепотом рассказывал мне сначала только об одной из них, той, с которой прошло его детство и юношество в Актюбинске. Родители обеих семей хотели, чтобы их детская привязанность переросла с годами в большую любовь. Жили они в многоэтажном доме на одной лестничной площадке. С первого класса Берн и та девочка-соседка учились в одной школе в параллельных классах, в школу и обратно домой ходили вместе, взрослели друг у друга на глазах. По возрасту она была на год моложе, но в первый класс пошла вместе с соседом, это мама позаботилась о её подготовке к школе: до шести лет дочь уже свободно читала детские книжки.
Бернард очень интересно рассказывал о ней:
- Представь себе, девочку младших классов. Она: в школьной темно-коричневом форменном платьице, её белый накрахмаленный воротничок и белоснежный фартучек очень контрастировали с платьем, особенной красотой среди ровесниц не выделялась, это уж потом в старших классах она заметно похорошела и стала видна собой внешне и осанкой выделялась среди подруг. Нет-нет! Она вовсе не задирала высокомерно нос, но умела держать себя как-то по-особенному. Аккуратно заплетённая коса свисает сзади до пояса. Мальчишки то и дело дёргали за маленький бантик на кончике косы. Коса доставляла много неприятностей девчонке с первых дней её появления в школе, но она бала горда тем, что, ни у кого из школьниц такой роскоши не было. Случалось и мне, защищая её косу, ввязываться с мальчишками в потасовку, по этому, в моём присутствии, её за косу ни кто не трогал. Это вошло в правило и в старших классах.
Я всегда звал её только Галка или Галчонок. Родители сразу после её рождения назвали дочь необычным именем Галатея. А точнее, это мама помешана была на древнегреческой мифологии и настояла на этом. Она увлекалась классикой зарубежной литературы, любила Шекспира и Гёте, не пропускала ни одного нового театрального представления в театрах города. Папа не возражал увлечениям жены и её причудам, но дочь называл по-своему Галочкой и только так.
Наши семьи дружили, сколько я помню. Мой папа работал инженером на пивоваренном заводе и поэтому свежее пиво дома не переводилось. По выходным и праздничным дням семьи собирались вместе. Мамы постоянно находили темы для сокровенных обсуждений, а папы, в свою очередь, предпочитали с пивцом о чем-либо жарко поспорить, но разговоры, в основном, шли о спорте и политике.
В такие дни мы с Галкой убегали в квартиру, свободную от родителей. Играли в прятки, добро, квартиры трёхкомнатные, большие, где было много укромных уголков и потайных мест: за диваном, за креслами и в шифоньерах. Так мы "бесились" и озорничали чуть ли не до седьмого класса.
Детские безгрешные наши гуляния во дворе с годами переросли в свидания, стали совместными просмотрами новых кинофильмов в кинотеатрах, стали приглашениями в театр или в кафе отведать новый сорт мороженного. Она уже совсем не по-детски, а по-взрослому воспринимала мои "мужские ухаживания": молча соглашалась с тем, что только я (кавалер) оплачивал мороженное, стоимость билетов в кино, катания на карусели в городском саду, хотя и своих денег у неё хватало. Но Галка всё так же, как и в недалёком детстве (в младших классах), доверялась мне во всём, когда мы дурачились на диване в зале или на кровати в её комнатке, которая по-прежнему называлась "детской." Доверялась до той поры пока не произошел конфуз: как-то, готовясь к школьным аттестационным экзаменам, в игровом баловстве, я обнял её за плечи, потом за талию и прижал крепко-крепко к себе. И вдруг заметил, что она почему-то неожиданно напряглась, чего не было раньше, будто бы чего-то ждала. А она, действительно, ждала! Чего? Вспышки моего признания, как само собой разумеющегося…? Заметила, что обнимаю-то я уже не по-детски. Девичья скромность не позволяла ей переступить грань установленных моральных правил и сказать о своей любви первой или о том, что это ей уже "не нравится", а мне "не позволительно теперь распускать руки."
Берн шептал:
- Даже сами мы не заметили, как стали взрослыми. Только лишь после окончания школы смутно стали понимать, насколько близки стали друг другу! Но так мы ни одним словом не обмолвились о своих возникших чувствах, которые непроизвольно, сами собой проявились глубоко в подсознании и тревожили. Это сейчас я только понял, что в те дни рождались в наших сердцах серьёзные (не детские) чувства.
В десятом классе и старше Галка всё больше копировала свою маму. Она перечитала всего Шекспира, у них в книжном шкафу было полное собрание его произведений, зачитывалась и другими классиками: я знал точно - перечитала всего Александра Дюма, Ги де Мопасана, Уильяма Шекспира и других, а это ведь сколько томов? Удивительно! По репродуктору не пропустит ни одной передачи «Театр у микрофона», вот и меня всё больше приобщала к культуре: тащила в драматический театр на новые представления, навязывала мне для прочтения полюбившиеся книги тех же классиков. Не только "навязывала", а настоятельно требовала что бы не просто полистал странички, а именно внимательно прочитал. Я, бывало, отнекиваюсь, как могу, даже, было, ссорились на этой почве, но по её настоянию многое всё-таки прочёл. Она в сердцах обзывала меня «неотёсанным мужланом», да так, что бы побольнее. Вот и поступила сама на литфак педагогического института, а я – в железнодорожный техникум.
Когда мне пришло время покинуть родной город, я получил направление на работу за сотни километров от Актюбинска в Сарышаган, что на берегу Балхаша.
Галка стала педагогом и на преддипломную практику уехала учительствовать в соседний с Актюбинском городок. Писала мне письма, как отчёты о своём безрадостном бытие, что бы я знал, что рядом с нею место не занято ни кем. Отвечал я очень редко – не люблю писать писем, с ответами всё откладывал и откладывал, заедала производственная текучка. Но те письма, которые, в конце концов, были написаны, наполнялись моей щемящей неподдельной тоской разлуки и нетерпением в ожидании очередного отпуска, а значит, и нашей будущей встречи.
И вот как-то отпросился у начальства съездить домой на пару дней. Ни маме, ни папе не сообщал о приезде, хотел сделать им сюрприз. Сюрприз удался!
Родители, действительно, приятно обрадовались моему неожиданному появлению: шум, слёзы восторга, праздничный стол. И каково же было моё удивление – на лестничной площадке нос к носу столкнулся с Галкой. Она была в домашнем халатике, копна свёрнутых в большой узел чёрных волос собрана на затылке, это, видать, она выбегала к своему почтовому ящику чтобы выбрать почту. Вот и встретились!
Много слышал, читал о передаче мысли на расстоянии, и вдруг, сам убедился в реальном существовании "мнимой" телепатии. Непроизвольно мы кинулись друг к другу в объятия. Я впервые по-настоящему (по-взрослому) крепко поцеловал её. Она отвечала на мои поцелуи и при этом что-то шептала, мол, видела меня во сне, будто видела у родителей. И вот помчалась сломя голову в Актюбинск, будто бы я её звал! А у меня в какое-то мгновение промелькнула мысль: "Вот тебе и на... - у неё та же телепатия?!"
Мы совершенно не замечали, что "бессовестно" стоим на лестничной площадке и обнимаемся. Я совершенно не отдавал себе отчёта, что как никогда раньше, обнимаю руками Галчонка: левой - ощущаю её тёплую податливую спину с ложбинкой, правой - обхватил тонкую её талию и чувствую как она порывисто прижимается ко мне всем телом. Повиснув на плечах и приподнявшись на цыпочках, она крепко обнимает меня за шею. А когда я, после первого нашего обмена поцелуями, чуть отстранился Галка ладошкой руки коснулась моего затылка и снова наклонила мою голову к своему лицу, губы её чуть слышно шептали: - Поцелуй меня ещё..., ещё... крепко! Потом, склонив голову на моё плечо, смолкла, о чём-то думая.
Дыхания наши были часты, словно после большой физической нагрузки. Я тоже молчал и лихорадочно соображал: "Что это сейчас с нами было? Что это за вспышка обоюдного порыва? А может это у неё вот так "прорвалось" потаённое девичье желание, как в ледоход на реке, выплеснуло её сокровенное чувство, созревшее и накопившееся из-за затянувшейся разлуки ? Может и она думает молча об этом?"
Мы наконец-то поняли, насколько близки друг другу, пусть и не давали ни каких клятвенных заверений и признаний, поверили, что чувство это взаимно! Честно признаюсь: меня после школы подмывало на более близкие с ней отношения, большие, чем шутливые ребяческие объятия и детские мимолётные поцелуи. Но позволить себе этого не мог, даже когда окончили школу... и стали уже "взрослые"
Встречи наши и баловство имели место и тогда, когда мы уже были студентами, иногда всё также забывались о том, что уже не дети! Как-то однажды, дурачась, наше баловство закончилось тем, что я поцеловал её в соблазнительные припухлые девичьи губки, потом стал целовать глаза, нос и опять сладкие губки. Наши лица были красны, дышал я тяжело, словно после бега, с сердцем готовым выпрыгнуть из груди, руки продолжали обнимать Галчонка за тонкую талию. Ворот её кофточки в ходе шутливой борьбы распахнулся на две верхние пуговки, а мои глаза бесстыже уткнулись в соблазнительную для мужского глаза глубину образовавшегося "декольте". И вдруг я почувствовал, что она застыла в непривычном напряжении, её острый локоток упёрся мне в грудь, а глаза широко открыты и взгляд встревожен. Я ослабил руки. Она отпрянула и подрагивающими пальчиками лихорадочно торопилась застегнуть пуговички ворота кофточки, потом резко шагнула к зеркалу, посмотрела на свое в нём отражение, быстро одёрнула юбку, за тем рукой поправила причёску растрепавшихся длинных волос. Ни слова не говоря, Галя стремительно выбежала из нашей квартиры. С той поры ещё пролетели годы нашего взросления, но тот конфуз остался у меня в моей памяти, да и у неё, вероятно.
И вот теперь: новая встреча, новые обстоятельства и новые совсем другие поцелуи!
Галка, без слов одним кивком головы и заманчивым взглядом зазвала к себе в квартиру. Её предки, оказывается, на оба выходных дня уехали на дачу, а мои родители, по всей вероятности, поняли, что сын приехал к "невесте". Я не видел и не слышал, как родители восприняли мой внезапный уход из-за стола, но отчётливо представлял себе как папа недовольно пробурчал что-то, вроде: "дело - молодое", а мама тоже расстроилась, но виду стараясь не подавать, занялась мытьём освободившейся посуды.
Я даже удивился Галкиной расторопности, она будто и на самом деле знала о моём приезде: в зале в считанные минуты был накрыт "романтический" стол, на котором я увидел две свечи в красивых подсвечниках (мне она доверила их только зажечь), в тарелочках - лёгкая овощная закуска, в вазе - виноград и фрукты. Но удивительней всего увидел: как бы во главе всего высилась красивая бутылка дорогого французского вина с замысловатой этикеткой, украшенной множеством медалей. Видел как-то раньше такие бутылки в вечернем ресторане, знал, что обыкновенным грешным такая роскошь не позволительна. И вот: на тебе, пожалуйста - сюрприз!
Хозяйка была в восторге, что её "натюрморт" пришелся гостю по душе. Она весь вечер была раскованно-весела, видя моё нескрываемое тому удивление. Она, обнимая меня, ластилась, словно кошечка. Садясь на колени, обнимала за шею и целовала. А когда мы немного выпили, тогда и я дал волю своим чувствам! Меня пьянил аромат пышных её волос, расставшихся с заколками и волнами стекавшим по плечам. Она позволяла моим губам и рукам целовать и ласкать себя везде, о чём раньше я не мог и мечтать. Прошел только год с лишним, как мы с ней до этого виделись. Всего лишь год... и вдруг такие изменения в её отношениях ко мне?! Переписывались часто, но что письма? они разве могут заменить живое общение? Понял я в тот вечер, что меня, уже не мальчика, а молодого мужчину очень влекло к ней, хотелось по-настоящему любить это милое создание. Может быть и интуитивно, но всё же чувствовалась и её готовность к тому же,- рассказчик задумался, стараясь найти слова, какие бы точнее выразили мысль,- ты сам понимаешь: у девятнадцати - двадцатилетних девушек позыв соответствующих гормонов не меньший, чем у ребят!
Мои руки соскучились по нежности любимого человека. За период нашей разлуки она очень изменилась. Это была переполненная теплотой любви женщина! Она была в тот вечер настолько раскрепощена, что совсем не походила на ту далёкую и юную восемнадцатилетнюю девчонку, которая стыдливо напрягалась всем своим существом, робко сторонилась меня и убегала, когда вдруг замечала, что я уже не тот мальчик и вижу в ней не юную девчонку, а молодую женщину.
Наступило время, когда Галка взяла меня за руку и потянула в свою укромную спаленку. В предвечернем полумраке зашторенного окна она опять обняла меня, положив руки на плечи и просительно глядела в мои глаза и давала понять, что бы я продолжал её целовать. Я этот позыв видел и не мог отказаться: жадно целовал губы потом глаза, изумительную шею и опять губы. Она томно о чём-то шептала и я не видел даже когда халатик освободился от услуг пуговичек, неожиданно открылись для моих губ оба ёё плечика, халатик самопроизвольно спадал с них.
Я в какой-то степени даже испугался за себя, боялся - не сдержусь, ведь памятен тот случай с ней, когда, обнимая и целуя, я опустился страстными губами по её шее вниз к соблазнительному декольте, к манящей ложбинке грудей... Теперь со мной была далеко на та девчонка-старшеклассница и даже не студентка третьего курса пединститута.
Это была она и не она! Эта говорила грудным приглушенным от волнения полушепотом: "Я хочу быть твоей и ни чьей больше, ты не знаешь, как я боюсь потерять тебя! Мне уже стукнуло двадцать, а я всё ещё - "непорочная" девушка. Подруги не верят, что у нас с тобой за столько лет ни чего не было. Ты будешь смеяться, но ведь я во сне уже "потеряла" свою невинность с тобой. Я во снах своих делила ночи с тобой, теперь хочу чтобы это стало явным, страх как боюсь потерять тебя! Ты будешь моим самым первым, даже не первым, а единственным моим мужчиной. Если бы ты знал, как я тебя люблю! Миленький мой, люби меня сейчас!"
Всяких слов признания мог ждать от неё, но эти меня поразили! Я даже испугался этой её расслабленности, позволяющей мне делать с ней всё, о чём бы не позволила ни кому даже подумать...! Опасался за себя и за неё. Вот по тому где-то за полночь я ушел от неё плачущей и разбитой. Можно сказать - убежал от неё! А утром совсем уехал из Актюбинска первым же скорым, что двигался на юг в широкую казахстанскую степь. По телефону в это же утро я с вокзала позвонил Галине, пробовал объяснить, что долг службы требует...! Конечно, это было враньё!
Может быть, тогда я был не уверен, что она и есть мой окончательный выбор спутницы жизни?
Много и других вопросов тогда и после Актюбинска роилось в моей башке: что же случилось со мной? почему не остался с ней, ведь всё говорит о нашей взаимной влюблённости, и время уже не раз подтвердило это? А мой непримиримый внутренний голос настаивает: "Это у тебя всего лишь страстное влечение к влюблённой в тебя с детства девочки!"
После той поездки домой я долго не мог забыть всего, что было. Всякий раз, перед тем как заснуть, закрываю глаза и вижу Галинку, словно наяву. Письма её приходили по прежнему каждую неделю, я отписывался на каждое третье или четвёртое. Писал ей, как и прежде, обо всём и толком ни о чём. Но в своих письмах уже ни слова о любви и тоске, о желании увидеться снова. Через полгода, когда у меня появилась Надя, отвечать Галине стал ещё реже. Жалко мне Галку, ведь столько лет дружили, может и любили друг друга, но как-то по-своему, не так как принято! Ни чего подобного с тем, как пишут в книгах.

Вот таким был необычный рассказ моего армейского дружка о его первой любви.
__________________________
В который раз спрашиваю себя, зачем я описываю личные переживания своего товарища по службе в Армии? Это, возможно, будет не понятно моим близким, детям и внукам, (этот дневник задуман только для узкого круга читателей), которые, возможно, заинтересуется моими "устаревшими" представлениями о любви из моей далёкой юности, и об армейских буднях хрущёвских лет. Я всё-таки верю, что найдётся хотя бы один такой из моих потомков, потому и рассказываю, как происходило формирование моих представлений о настоящей любви, о моральных ценностях молодёжи удивительно-скромного времени пятидесятых - шестидесятых годов двадцатого века. А эти качества души воспитывались на чужих ошибках в поступках, а не только по книгам и фильмам. Вот, к примеру, мне сегодня очень было бы интересно прочитать о любви, что связывала сердца моих предков в те героические годы революций и войн в начале двадцатого века, но увы...! Представления не имею и не могу почерпнуть из архивных источников. Не могу по тому, что нет таких дневников, ни кто из дедушек их не вёл. А жаль!
___________________________
Повторюсь, что Бернард был на год с лихвой старше меня. Как раз в месяц призыва мне стукнуло девятнадцать (таков призывной возраст), а ему уже шёл двадцать второй. Ему давали в своё время отсрочку для окончания учёбы в техникуме, этим и объяснялось, что призван таким «старым». Поэтому я и чувствовал его опытность на жизненном "лирическом фронте», в сравнении с моим «постыдным несовершенством» в контактах с представителями прекрасного, нежного и слабого противоположного пола.
А что было у меня? Да, ни чего и не было! Были так, полудетские поцелуйчики или была общая тетрадь моих лирических стихов, большая часть которых посвящалась именно ёй - любимой. Тетрадь стихов была подаренная ей же в последний вечер. Что было ещё? Томление в объятиях с несовершеннолетним нежным милым созданием, жажда и желание чего-то большего, сдерживание своих чувств и предутренние грёзы в полусне?
Я и не пытался врать другу о своих «похождениях», если их не было. Просто стеснялся делиться о своём "опыте" в вопросах любви. Друг, как видно, предполагал это и не пытался выудить из меня хотя бы какую-то малую информацию.
Не скрою, что я с интересом узнавал об интимных переживаниях и душевных волнениях товарища. Одни люди в юношеские годы получают первые знания об этой стороне жизни из книг, другие - усваивают из собственного опыта на своих ошибках, а я о юношеской любви узнал много нового именно из рассказов друга.

 Надя из Ташкента

Снимаемся в фильме " Фараон"
Мне интересно было узнать, что же это за вторая любовь? Выпытывать о таких мужских секретах неудобно, потому, что среди парней такое непринято. Но однажды, при ночевке на полигоне, Берн достаёт из кармана конверт и подаёт мне две цветные фотографии, на них сняты симпатичные девушки. Больше того: не просто «симпатичные», а артистично-прекрасные, даже без "натяжки на изголодавшийся солдатский взгляд" - очень красивые! Одна из них светловолосая с выразительным взглядом чудесных глаз, у другой тёмно-каштановые волосы, плетёные тугой косой и уложенные в красивую замысловатую причёску, глаза её выражали тревогу или обеспокоенность.
Он спросил меня:
- Вот посмотри на эти фотки и скажи: какая из них Галка?
Я пытался отшутиться и ответил:
- Если судить по имени, то "Галка" - это ворона, а у всех вороновых цвет оперенья темный, даже черный.
И был прав. Действительно, его первая, как он предполагал, настоящая любовь была та самая девушка-брюнетка! «Но кто, же - та белокурая красавица?» – не спросил, а только подумал я и стал внимательно рассматривать её фотографию, а дружок рассказывал:
- В Чиганаке в свободное после работы время некуда было себя деть, тоска - беспросветная! К нам на участок дороги для прохождения преддипломной практики были присланы две студентки из Ташкентского железнодорожного ВУЗа. Я познакомился с ними. Одну звали Надя, она во всех отношениях была предпочтительней подружки, вот я и напросился как-то к ней на свидание. Она, правда, не сразу, а через пару дней согласилась на встречу. С каждым днём наши встречи становились всё интересней и интересней. С этой девчонкой мы пересмотрели все кинофильмы в городском кинотеатре, от похода в единственный в городе ресторан она отказалась. Мы много бродили по ночным улицам городка. Я, умничая, рассуждал о литературе и об искусстве, добро от Галки в своё время «прошёл» не плохую «подготовку». Она, как видно, удивлялась моей осведомлённости в таких «дебрях» культуры, в которых было не под силу разобраться большинству моих сверстников до армейского "образца". По её реакции я видел, что она не против моих ухаживаний: толи, вправду, нравился ей, толи, и в самом деле, встречалась со мной от скуки, что бы убить своё избыточно-свободное время.
Родом Надя из Ташкента, папа военнослужащий, а мама преподаватель в техникуме. С первого класса училась только на «отлично», школу закончила с медалью, поэтому в институт поступила без проблем. Да и в институте, как в школе, «тянула» на красный диплом, что бы по распределению остаться работать в Ташкенте, а может, и в аспирантуру податься.
Я с первых дней знакомства с нею отметил для себя, что это - умная девушка, с ней интересно общаться! Чувствовалось, что она и к будущей своей жизни относится расчётливо, серьёзно, а эти качества не часто встретишь в девчачьей среде. Отметил также, у новой моей знакомой не было ни тени хвастовства и заносчивости даже в её отношениях с подругой, хоть та училась средненько, как и большинство студентов.
Всё больше и больше я увлекался ею. Манила к ней не только её красота, но и её осведомлённость буквально обо всём какой бы темы мы ни касались в разговорах: будь-то вопросы о жизни или проблемы в науке или искусстве. Она была не такая, как все. Я ловил себя на мысли: «А не влюбился ли в неё? Но тогда - как же Галка? Ведь было бы свинством морочить и дальше ей голову своими письмами, поддерживая в её душе надежду на совместное будущее. Кого же я на самом деле люблю?»
Признаюсь, что с каждым днём я всё больше привязывался к ней, всё больше в неё влюблялся, Нравилось в ней почти всё: походка, красивая речь, даже чуть заметная мягкая картавость. Не было ни какой зацепочки, что бы я мог на неё хотя бы немного рассердиться по какой-то из причин. Однажды мы, болтаясь по городу в один из выходных дней, зашли в ювелирный магазин. Я увидел как она засмотрелась на золотые серёжки и колечко с маленьким вправленным камешком в нём, я попросил продавца чтобы дали ей примерить эти вещицы. Увидел бы ты какой восторг был на её милом личике, сколько смеха и радости излучали её необыкновенно прекрасные глазки! Она не заметила, что я попросил продавца отложить на пару дней этот товар и пообещал зайти к нему за покупкой. Я знал, что через несколько дней у моей красавицы - день рождения, вот это и решил подарить ей! Прикинул свои материальные "ресурсы": собрал кое-какие сбережения, добавил к ним последнюю зарплату и с утра в день ангела постучался в двери девичьей комнатки. Она была шокирована моим подарком - "ну как не любить такого кавалера"!- Мой дружок на минуту умолк, но потом, как бы обращаясь ко мне, продолжил так же тихо:
- Знаешь, в Армейских условиях, я в такой растерянности по сегодняшний день! Не пишу ни одной из них, так решил. что бы не обманывать себя и девчонок, не обнадёживать их на будущее. Галке "по предательски" перестал писать когда понял, что влюбился в другую, а другой сейчас перестал отвечать, когда приехали в Бухару. Пусть время всё сотрёт в её памяти, а причина как будто бы в том, что сменился и затерялся мой адрес.
Рассказчик опять задумался и в ночной тихой пустынной темени его голос произнёс как итог сказанному:
- Вот и получается, что пишут мне сюда в Армию обе мои «любимые» девушки, а я в полной растерянности, не отвечаю ни одной. Решил «потеряться» для них навсегда. Уверен, за три года они найдут мне замену!

Во многом я был согласен с Бернардом, так как сам не отвечал на письма своей подружке. Она прислала фотографию, полоску с изображением своих красивых выразительных глаз, чтобы я видел её тоску обо мне. Я тоже не хотел морочить ей голову, ведь три года будущей службы - большой срок. Не верю, что за это время она не встретит ни кого достойней меня. А ещё не верил и потому, что у меня не было настолько глубоких и близких отношений с девушками, как у Берна!?
Время переваливало далеко за полночь, мы понимали: нужно прекращать беседу, иначе завтра, то есть уже сегодня, «подъём» будет трудным. Буквально через час нас подняла команда: «Тревога!» По этой команде мы забыли про сон, подхватились, напялили кое-как обмундирование, вещевые мешки и в строй. Командир роты капитан Юрков спокойно в двух словах поставил задачу: марш-броском в противогазах преодолеть зону химического заражения и строем двигаться к месту сосредоточения.
Рота бегом двигалась в направлении полигона. В ночной темени, под моросящим осенним дождём рота преодолевала трёх километровую зону химического заражения. Остались позади огни спящего Самарканда. Курсанты, спотыкаясь о ноги впереди бегущих, задыхались в пропотевших противогазах. Наконец послышалась команда «снять противогазы», все вздохнули с облегчением, перешли на быстрый шаг и на ходу укладывали опротивевшее средство индивидуальной защиты от оружия массового поражения. Рядом со мной пыхтел мой дружок, Бернард.
Два или три раза колонна переходила на бег, при полной амуниции с автоматом на плече и болтающимся за спиной вещмешком, это было нелегко. Рота прибыла к месту сосредоточения не последней в батальоне, может это и не плохо, но нам было безразлично. Хотелось поскорее пристроиться под стенкой казарменного помещения и хотя бы с часок ещё подремать. Получилось. Пока командиры рот и взводов были у командира полка на разборке итогов броска, мы - курсанты, вымотанные вконец неожиданной нагрузкой, спали вповалку на полу казармы полигона в ожидании какой-нибудь очередной команды.

      Самарканд – красивый и интересный своей историей старинный город. Мы с Берном не раз выходили в город по увольнительным. Во все глаза рассматривали достопримечательные памятники древней архитектуры: медресе Улугбека на площади Регистан и другие многочисленные памятники-музеи. Самарканд свято сберегает эти сокровища древней культуры, которые видели грозного Чингисхана ещё в 1220 году и Чагатая – второго внука Чингисхана. Город был столицей великой империи Тимура. Самарканд помнит и высоко чтит Улугбека – великого правителя и учёного. Я немало читал книг о Средне - Азиатских правителях и вот соприкоснулся воочию с этой древностью.
Мы не раз выходили из части в увольнения и всякий раз находили много нового и интересного в этом замечательном старинном городе.

     Прошли шесть месяцев учёбы в полку, мы уже готовые механики-водители средних танков с нетерпением ждали распределения по линейным воинским частям Туркестанского военного округа. Я и Бернард все экзамены сдали на «отлично», готовились и дальше служить вместе, два года в одной части, а ещё бы лучше и в одной танковой роте.
Но не тут-то было! Пришел приказ командировать несколько рот в Бухару, а точнее за этот город в пустыню Кызылкум со стороны Газли, которого и не на всякой карте увидишь с населением в двенадцать тысяч человек.
Ехали до станции Каган. Было нас несколько батальонов из учебной дивизии на съёмки поляками фильма «Фараон» по одноимённой книге Болеслава Пруса.
Ехали с интересом, хотелось посмотреть на поляков, да и на сам процесс создания кинофильма.

Выгрузились на рассвете на маленькой железнодорожной станции возле Бухары. Повзводно погрузились в военные грузовики с деревянными лавками и в предрассветных туманных сумерках колонной проехали по окраинам спящей Бухары. Расстояние будто бы и небольшое, но ехали долго, часа полтора или два. Машины держали положенную дистанцию на марше, поэтому с комфортом ехали только курсанты первой автомашины, а те, кто ехал следом по грунтовой разбитой дороге глотали удушливую пыль, которая лезла в нос, рот и глаза. Понятно, смотреть по сторонам было не возможно, старались дышать через ткань гимнастёрки, закрыв глаза. Может поэтому и путь казался длинным и утомительным.
Когда машины проехали через мосты каналов, отделяющих пригород Бухары от голой степи, дышать стало легче. Лёгкий прохладный ветерок разогнал туманную дымку, но смотреть уже было нечего, справа и слева была голая степь, на ней виднелись зелёные шары верблюжьей колючки, которая казалась единственным представителем растительного мира в этой южно-азиатской степи.
Где-то за горизонтом вот-вот вспыхнет золотой шар солнца, восток уже горел белой полосой. С каждой минутой горизонт становился всё светлей и светлей. Рождение нового дня не может оставить равнодушным ни кого. В городе солнце появляется из за домов и деревьев, а вот в степи и в пустыне оно выплывает из-за горизонта медленно и величаво. На первых порах солнце позволяет смотреть на себя невооруженным глазом. А вот когда шарик оторвался от линии горизонта, всё – шутки в сторону, глаза невольно закрываются веками сами.
      Ну, а о солнце разговор ещё предстоит особый, дальнейшая наша дружба и нелюбовь к нему продолжится ещё не один месяц!
За последним каналом колонна остановилась. Наш батальон, вернее три полуроты, которые от него приехали, построились. Заместитель командира батальона поставил задачу командирам взводов разметить территорию и разбить палаточный лагерь. Каждое отделение взводов обустраивает себе палатку не на один день: разбивает палатку, вырывает на два штыка квадратное углубление, землю выкладывает бруствером вокруг палатки. В помещении палатки справа и слева обустраивается подобие нар, для чего по центру шириной в полметра вырывается углублённый проход от входа через всю палатку. На «нарах" укладываются матрацы и застилается постель каждым курсантом, как и в казарме, где мы прожили семь месяцев.
К обеду лагерь был готов к осмотру и оценке старшим офицером батальона. По соседству разбиты лагеря других батальонов и полков нашей Самаркандской учебной дивизии. Получился настоящий палаточный военный городок.
В шесть часов утра следующего дня по сигналу трубы произведён подъём. Под команду старшины роты все повзводно сделали утреннюю зарядку. После бегом на умывание в водах канала и строем в импровизированную полевую столовую на завтрак.
           Ровно через час после подъёма весь полк колоннами поротно шёл строем в глубь пустыни Кызылкум на съёмочную площадку. Июльское утреннее солнышко ласкало мягкими лучами солдатские спины, нам не терпелось поскорее увидеть, как снимается настоящий большой художественный фильм.
А вот и первые песчаные барханы, они, как морские волны, буквально замерли. Вдали показались величественные сооружения двух замков не то дворцов, это и есть долгожданная съёмочная площадка. Послышалась команда «Стой!» Здесь же среди барханов роты расположились на отдых после марша. Польская съёмочная группа ещё не приехала, но группа гримёров уже здесь и готова к работе. Ждём. Дана команда всем курсантам раздеться, остаёмся в одних трусиках
В гримировочные кабины курсанты входят по несколько человек, попадаем в умелые руки специалистов-гримёров из Бухарского драмтеатра и польской группы. Наши лица, шею, грудь и спину раскрашивают коричневой маслянистой краской. Холодные тампоны, пропитанные противной жидкостью, «ласкают» наши тела, оставляя нетронутыми лишь сокровенную паховую область. Все, кого разукрасили, получают серую тряпчатую набедренную повязку, парик, выполненный из древесной стружки и окрашенной в чёрный цвет. Получаем и вооружение, состоящее из картонного большого щита, копья или резинового топорика. Мальчишки смеются друг над другом, не привычно видеть своих товарищей в таком дикарском виде.
Ранним утром в пустыне даже летом прохладно. Мы ёжимся, пытаемся согреться, накрывая себя гимнастёрками. Ждём, когда загримируют всех. Солнышко поднимается, подставляем под его теплые бархатные лучи свои измусоленные неестественно тёмные спины. Греемся так больше часа.
Наконец приехал главный режиссёр фильма Ежи Кавалерович и его съёмочная группа. Звучит команда встать и построиться повзводно. Кавалерович, пользуясь громкоговорителем, здоровается с солдатами и «панове цивильными». Мы только сейчас обратили внимание, что вдалеке за одним из барханов ожидает съёмок группа гражданских, это студенты из Бухарского театрального училища. Режиссёр вкратце знакомит всех с задачей, стоящей перед каждой группой на сегодняшний день съёмок. Командиры взводов приглашаются для детального инструктажа под большой зонтик–шатёр, где размещается командование и режиссёр с помощниками. Там, как перед грандиозным сражением, Ежи Кавалерович на схемах показывает, какая рота курсантов в каком порядке и куда должна двигаться. Офицеры разбегаются в расположение своих взводов и начинают давать команды к передвижению, согласно поставленной задачи. Огромная масса «египетского войска» приходит в движение. Ковалерович с высоты мачты подъёмного крана наблюдает за передвижениями, в рупор даёт поправки. Потом слышна его команда: «Пшиско на мисто!», что означает – вернуться всем на исходные места. И так проходят наши репетиционные передвижения строевыми колоннами, бегом или шагом. Когда все задумки режиссёра выполнены правильно, звучит его команда: «Зъемка!» И колонны выполняют, всё то, что до этого не раз делали в репетиции. Так снимается несколько дублей одного и того же эпизода.
Солнечный шарик греет всё сильней, кинооператоры следят за температурой и яркостью солнца, у них свои законы и свои проблемы. У нас проблемы свои, до которых нет дела ни кому, мы солдатская масса, дисциплинированная и безвольная. На термометре у кинооператоров сорок градусов «тепла», в отдельные дни я видел на термометре и пятьдесят три. Поляки и наши офицеры барствуют здесь же в укрытиях, они утоляют жажду, попивая холодненькую минералочку и прячась в тени раскинутых зонтиков. В это время мы, курсанты-«актёры» стоим в своих смехотворных набедренных повязках с галстуком от пупка до колен. Под чёрным париком на голове «плавится» волос, нестерпимо хочется пить, глаза заливает солёный пот. Крашенная кожа зудит, мы её вытираем набедренной тряпкой от пота вместе с краской. В перерывах между пробами садимся на песок там, где застала команда «перерыв» и, прячась от нестерпимых лучей, пытаемся закопаться поглубже в песок, только там чувствуется приятная тридцатиградусная "прохлада".
После двенадцати часов дня подъезжают два водовоза. Толпа гражданских людей с диким рёвом бросается на «штурм» машин, они вольные, свободные от обязательств граждане. Ни о каких правилах приличия, понятно, речи нет: кто наглее, тот лезет по спинам и головам наверх к люку бочки, открывает и грязными потными руками набирает воду в банки, термоса, фляжки. Пот с лиц и рук течёт с них и капает в воду, но кому до этого есть дело?
         Нас, курсантов, тоже распустили. Можем тоже смешаться с этой разномастной гражданской толпой и «побороться за выживание»? Но, удивительно, ни кто из наших ребят не бросился в толпу. Вот, где мы почувствовали своё армейское превосходство и выдержку над гражданской изнеженной массой. Подъехал ещё один военный водовоз. К нему от каждого взвода подошли ребята с вёдрами, без паники и толчеи набрали воды и разнесли в свои расположения – проблемы не возникало! Все наполнили солдатские фляжки, и попили вдоволь. Этот большой перерыв в съёмках длился минут сорок. Репетиции продолжались и после ещё два часа.
          Опять голос через рупор Ежи Кавалеровича, опять построения в колонны, опять команды «Съемка!», «Стоп, пшистко на мисто…» и так далее до конца съёмок.
Когда солнце перевалило за зенит, наступила нестерпимая жара. Съёмочная группа села в автобус и укатила в Бухару, в гостиницу. За студентами, будущими «светилами» подмостков театра тоже приехали автобусы. Дивизионное, полковое и батальонное командование тоже укатило на УАЗиках, а курсанты строем шли по пустыне в направлении своего палаточного лагеря.
Солнце беспощадным огненным шаром висело в безоблачном синем океане. Всё живое: ящерицы, вараны и крупные черные жуки в безводной пустыне прятались в щели и норки, что бы переждать эти самые неблагоприятные часы суток.
      Пустыня замерла. Только колонны курсантов в выгоревших просолённых от пота гимнастёрках и в широкополых панамах шли строем в этой изнуряющей жаре и пыли. Время от времени слышны окрики командиров взводов: «Не отставать! Подтянись!» Они шли в сторонке чтобы густое облако пыли не накрывало их благородные лица, им было легко дышать свежим ветерком.
Наконец, колонны приблизились к лагерю, послышалась команда: «Стой! Вольно, разойдись! Построение на обед через полчаса!» Все мы бегом ринулись к палаткам, сбрасывали просоленные от пота гимнастёрки, хватали мыло и сломя голову неслись к каналу в его жгучие холодные воды. Кожа не спешила освобождаться от опротивевшей за день краски. Мы с Бернардом мылили и отмывали друг друга. Усердствовали мылом и мочалкой, но так, чтобы не повредить кожу, которая покраснела от ожогов солнца.
На сегодняшний день ещё ожидались обед, двух часовый отдых и политзанятия. Вечером после ужина предстоял просмотр художественного кинофильма и отбой.
Вот такими были в основном все будничные дни нашей «артистической деятельности» под Бухарой в течение трёх месяцев: июнь-август 1964 года.

Знакомство с Бухарой. Неожиданная встреча с красивой девушкой. 

        Дни нашего пребывания в пустыне в палаточном лагере были настолько однообразными и скучными, что порой хотелось плюнуть на запреты Устава и рвануть в город в самоволку. В особенности такое настроение «наваливало» по выходным дням, свободным от съёмок.
Если честно, мы были ещё взрослыми детьми, которым хотелось сладкого, ведь рационе нашего питания в день положено всего лишь три кусочка рафинада утром к чаю и вечером половина кружки чуть подслащенного киселя. Поэтому с такой завистью смотрели мы на счастливчиков, кому приходили посылки с сушеными абрикосами, конфетами и печеньем. В Самарканде в полку «на зимних квартирах», была возможность хотя бы «с получки» несколько дней побаловать себя сладостями в солдатской чайхане. А вот здесь в пустыне этой роскоши не было. Вот и мечтали мы о поездке в Бухару в увольнительную, а если нет, то, чего греха таить, может и в самоволку сорваться?
        В один из воскресных дней мы с Бернардом получили увольнительные и на попутной машине поехали в город. Во все глаза с удивлением смотрели на тесные улочки старинного города, больше похожие на бесконечные коридорные лабиринты глиняных дувалов, домов с запертыми наглухо воротами и дверьми.
Вздохнули с облегчением, только когда вышли в новую часть города.
Беспечно глазея по сторонам, мы видели не только старые лавочки, но и новые современные магазины, парки и скверы. Мы ни чего не покупаем, денег-то у нас на двоих мало, хватает всего лишь на порцию мороженое и немного на фрукты.
И вдруг Берн меня хватает за руку и буквально силой тащит на противоположную сторону улицы. Бежим, а я не пойму в чём дело. Неужто он остерегается патруля? Но мы же не в самоволке - у нас с документами полный порядок.
- Ты чего, - спрашиваю,- что увидел?
- Вон, видишь, стоит и смотрит на витрину,- кивает он, взгляд тревожно направлен на противоположную сторону улицы, - это она!
Смотрю, в шагах тридцати от нас стоит симпатичная белокурая девушка, она заинтересованно рассматривает манекены в большом витринном окне магазина. Легкое светлое платьице тесно облегает её стройную фигурку, подчёркивая красивые девичьи формы. Друг подталкивает меня и, торопясь, уводит вдоль по улице. Когда мы отошли на приличное расстояние он поясняет:
- Это она, моя Надя! Чуть было не столкнулся с ней! Не хочу, чтобы она видела меня здесь в таком «затрапезном» наряде. Стыдно!
- Подумаешь причина! - возразил я,- роба наша и в самом деле выгоревшая, но чистенькая, особого отвращения раньше не вызывала, так почему же ты сейчас стыдишься?
- Я совсем не хочу, чтобы она меня видела, так ей в письме и написал ещё в Самарканде. Решил не морочить девчонке голову. Мне ещё два с лишним года служить, пусть забудет и построит свою жизнь без меня. Не верю, что она будет действительно ждать честно, без вранья!
- А почему ты думаешь, что она приехала в Бухару в поисках тебя?
- В том-то и дело, что я на прошлой неделе, будучи дневальным, когда вы ушли на съёмки, «раскис» и не вытерпел - написал ей письмо. Не сообразил, что штемпель-то на конверте Бухарский!
Мне стало жаль парня, да и девчонку тоже, очень уж красивая! Даже подумал: «Не возможно в такую не влюбиться!» У меня сложилось мнение: если его предположения верны, то могу ему только позавидовать, что она его так любит! Приехала красавица в незнакомый город и ищет, словно иголку в стоге сена, значит, любит и сильно. Неужели можно так врать? Я на его месте, наверное, так не поступил бы с ней.
Так наша прогулка по городу неожиданно прервалась. Мы второпях накупили в ближайшем захолустном базаре груш, винограда и конфет для пацанов, чтобы угостить их. Кратчайшим путём ушли пешком в сторону расположения лагеря. Дорогой оба молчали.
Я в душе осуждал его поступок, хотя и чувствовал, что он в некоторой степени прав. Сам-то я поступил также: своей девчонке на письма не отвечал!
Да, я действительно, поступил тоже так! Еще в Самарканде, на втором месяце службы девушка прислала мне несколько писем, просила не прерывать нашу переписку, уверяла, что будет ждать моего возвращения из Армии столько, сколько нужно. В то что это правда не могли убедить меня ни большие её красивые выразительные тоскующие глаза с фото, ни слёзные заверения! Я не отвечал принципиально ни на одно письмо. Писала она, что готова приехать по месту моей службы, хотя бы изредка встречаться, чтобы я не сомневался в искренности её чувств. А вот теперь, соприкоснувшись с чужими чувствами - берусь осуждать друга?!

         Через полторы недели после нашей прогулки по Бухаре, пришло письмо из Ташкента. Бернард прочитал и ходил задумчивый. Вечером перед отбоем при керосиновой лампе он ещё раз перечитал письмо и дал его мне:
- Вот, возьми почитай!
Я не любитель читать чужие письма. Считаю, что в этом есть что-то общее с позорным подглядыванием в замочную скважину, но оправдывал себя тем, что этот случай особый, тем более, с согласия друга и даже по его просьбе.
       Девушка писала: «Милый мой, я приехала домой в Ташкент из Бухары. Ты извини меня, что я навязываюсь, но иначе не могу! Мне, конечно, не безразлично, что ты подумаешь о моей девичьей гордости и моей чести, но я иначе не могла поступить.
Я тебя очень и очень люблю и хочу лично услышать из твоих уст, что между нами всё закончено! Ты не можешь так распорядиться нашим счастьем, нашей любовью. Кажется мне, что ты сгоряча написал эти строки о разрыве наших отношений. Написал глупость, а теперь молчишь из упрямства. Мама успокаивает меня, даже сердится, что я, забыв гордость, униженно ищу тебя. По штемпелю на конверте поняла, что ты где-то в Бухаре, а это небольшой городок. Вот и решила попасть туда и попытаться по номеру воинской части найти расположение её.
Ездила в Бухару, заходила в комендатуру, спрашивала, есть ли такая танковая воинская часть, но получила отрицательный ответ. В городе есть только связисты и химики. А кто расположен в окрестностях Бухары сказать они не могут, ссылаясь на секретность.
Даже перед «чарами» красивой девушки (пришлось улыбаться) дежурные в комендатуре «не растаяли». Посоветовали мне походить по городу и обращать внимание на петлицы и погоны солдат с изображением танков. Где же ты, любимый мой...?»
        Прочитав письмо, я сказал Бернарду своё мнение:
- Ты напрасно мучаешь себя и её. Девушка не виновата, что ты ни как не разберёшься, кто из двух красавиц тебе нужней? Вот уже больше года ты обеим морочишь голову, а это не по-мужски!
Слушал я и сопереживал с ним. У меня не было настолько сложных отношений с девушками, не стоял я перед подобным выбором. Насколько я понял из его ночных рассказов и по его поведению при встрече с той красивой девушкой в Бухаре: мой друг влюблён в неё беспамятно! Вижу, что это чувство вот уже год проверяется жестоким временем и не затухает. Наверное, в той девушке, которую я видел всего лишь раз, издалека, о которой мог судить по его же рассказам, и есть его будущее счастье! Она достойна крепкой взаимной любви, это я почувствовал в её непреодолимом стремлении найти своего любимого, не каждой девчонке это дано природой!
Мне пришлось только увериться, что настоящая любовь на свете всё-таки есть! Я поверил и в то, что есть девчонки, способные бороться за своё счастье любить и быть любимыми! Стоит Берну и Надюше всего лишь встретиться в реальной действительности, тогда ни какие силы и условия не смогут им позволить потерять друг друга!
Но ему об этом не мог сказать, ведь он старше меня и жизненный опыт его богаче, пройдет ещё немного времени и мой дружок сам разберётся в сложившейся ситуации. А для меня его опыт тоже будет своеобразной наукой на будущее!

Ох, уж эти бесконечные изнурительные съёмки!
Наши «отцы-командиры» и наше к ним отношение.
Съёмки фильма подходили к концу. Каждый из нас уже перечитал толстенную книгу Болеслава Пруса «Фараон», а может и не каждый, а только тот, кто интересовался. Эта книга ходила по ротам и взводам из рук в руки, из одной палатки в другую.
Однажды в расположение нашей части приехал сам кинорежиссёр – Ежи Кавалерович, с ним вместе была молоденькая артистка Барбара Брыльска. Режиссёр рассказал о том, как с его точки зрения, проходят съёмки фильма. Поблагодарил за нашу выдержку и исполнительскую дисциплинированность в сложных условиях. С большим удовольствием мы толпой попытались сфотографироваться с симпатичной Барбарой, но снимки так и не получили. Конечно, офицеры получили на память, а мы курсанты оставили только в памяти образ улыбающейся восходящей кинозвезды.
Самого «мага» и повелителя, руководителя съёмками – режиссёра мы видели каждый день далеко и очень близко. Его голос и команды звучали весь рабочий день, но они, ни кого не раздражали, мы понимали, что так надо!
Мы видели задействованных в фильме польских актёров: Ежи Зельника, строгую Люцину Винницку и симпатичную молоденькую Барбару Брыльску.
Было интересно наблюдать за снимаемыми эпизодами и быть их участниками. Хотя мы понимали, что нас (бледнолицых) на переднем плане нет, значит, и в кадры мы со своей белой кожей точно не попадём. Мы видны только в массовых сценках, в колоннах, в сражениях, где-то на задних площадках в сыпучих барханах. На переднем плане снимались наши товарищи, выходцы из Туркмении, Киргизии, Казахстана и Узбекистана. Они сразу же после гримирования каждое утро уходят в передние ряды снимающихся. А мы, для придания массовости, находились вдали от камер: потеем, вытираем пот вместе с краской и светим своими белыми веками и неподдающимися покраске ушами. Мы по команде строимся в колонну по четыре, по команде кричащего в рупор Кавалеровича, перебегаем с одного бархана на другой. И так по его команде «зъемка!» раз за разом повторяем свои перебежки изо дня в день. В перерывах между репетициями, между бесчисленными дублями садимся на жгучий песок, на свои щиты или под щиты, чтобы как-то укрыться от беспощадного солнца. Некоторые ребята, как варанги, закапываются в песок, там на самом деле прохладней, и ждут новой команды «подъём, строиться».
         Удивительно, но мы привыкли к жаре пустыни. Нам с Бернардом на двоих в течение дня с лихвой стало хватать для питья одной солдатской фляжки воды и нередко, уже возвращаясь строем в лагерь, мы выливали оставшуюся горячую воду на землю за ненадобностью. А в палатке нас ждал чайник и полное ведро холодной водички. Без преувеличения, впятером мы выпивали всю эту воду за первые пятнадцать минут и «балдели», глядя на то, как наши тела сквозь поры выделяли эту воду. Кожа покрывалась потом, который ручьями скатывался вниз. Мы вытирались полотенцами и простынями, бежали в канал купаться, остудиться и смыть с себя противную масляную краску грима.
В эти съёмочные дни допекало поведение наших "отцов" командиров офицерского состава, они, чтобы облегчить свою и без того не особенно тяжелую роль в «руководстве" нами, устраивали себе дополнительные «выходные».
        Так в один из съёмочных дней нашим взводом руководит лейтенант (командир соседнего взвода или даже из соседней роты), а в другой день наш офицер «руководит» двумя взводами – своим и чужим. Так вот, когда нами командует посторонний офицер, мы ощущаем какое-то его неуважение к нам, как к скоту, который гонится на убой. Это особенно проявлялось на марше после съёмок, когда в знойной тиши слышны его команды: «Подтянись! Эй, кто там отстаёт!»
          Сам он выхоленный, чистенький, высидевший весь день под зонтиком в холодке, попивая газированные напитки, теперь идёт чуть в сторонке, куда не достаёт противная едкая пыль, лёгкий встречный ветерок насыщает его «благородные» лёгкие. А два взвода уставших от жары курсантов шагают по пустыне. Если первый «его» взвод ещё кое-как выносит испытание пылью, то наш второй взвод тонет, не может продохнуть в облаке тяжелой пыли, оставленной впереди идущими. Невольно наш взвод пытается как-то облегчить свою участь, приотстаёт от первого взвода, но звучит команда «подтянуться!». Команды необходимо выполнять и мы, соблюдаем дистанцию, превозмогая себя. В конце колонны, как правило, тащимся мы с Бернардом. Он и я не особенно отличаемся ростом, поэтому и место наше замыкать колонну в самой большей пыли. Вот мы и отстаём, не обращаем внимания на командные окрики офицера. Ну, какие могут быть по человечности отношения между командиром и солдатом в таких условиях? Где такой советский офицеришка успел нахвататься неуважительности к подчинённой ему солдатской массе? Это его или такого как он мы должны в боевой обстановке прикрывать своей грудью от пуль? Что-то не так! А может мы действительно, одев солдатскую робу, снизошли до положения бесправных скотов и обязаны беспрекословно подчиняться воле людей всего только на три - четыре года старших по возрасту, не имеющих ни жизненного опыта, не говоря о боевом? А может эти командиры всего лишь редкое исключение в нашей Советской Армии, которые своим отношением к рядовым позорят её честь еомандиров, они далеко не являются последователями славных имён Суворова, Кутузова, Рокосовского и многих других военных начальников. И вот мы с другом, как и вся бесправная масса курсантского взвода, продолжаем брести строем в непроглядной густой пыли, задыхаясь и отплёвываясь. В такой пыли впору бы одеть противогазы, но где они? Да и возможно ли в тридцати градусной жаре идти строем в средствах защиты, если бы они были? А в прочем, не сомневаюсь, что наши тупоголовые командиры и дали бы команду "одеть противогазы"! Им-то что? А наш воинский долг: строго выполнять приказы и команды непосредственных командиров! По этому на гражданке немало призывников не хотят служить в Армии, отдавать свой священный гражданский Конституционный долг, всеми способами стараются избежать служба! Понимают ли это наши "отцы командиры"? Кажется - нет!
         Наконец-то окончились съёмочные дни! Поляки в один из дней не появились. Нам был объявлен внеочередной выходной, свободный от опротивевшего гримирования и самих съёмок с надоевшими командами.
С каждым днём всё больше воинских подразделений покидали лагерь, они возвращались в Самарканд на «зимние квартиры». А когда же мы?

Тяготы и лишения курсантской доли становятся всё труднее.
Но наша судьба была предрешена свыше, но не Богом, а старшими командирами. Несколько рот, в том числе и мы, оставлены для разборки всего, что было понастроено стройбатовцами, которые соорудили все эти бутафорные дворцы в качестве съёмочных павильонов по заказу студии "Мосфильм". Теперь "Дворец Птаха», «Замок фараона» подлежали аккуратной разборке и отправке строительного материала в Москву в «Мосфильм». Все доски отрывались гвоздодёрами, собирались в штабели и готовились для погрузки в товарные железнодорожные вагоны. Гвозди выдирались гвоздодёрами, аккуратно выравнивались и укладывались в те же ящики, в которых, вероятно, они и были доставлены строителям пять месяцев тому. Ни одной доски не выброшено, не закопано в песок, и не сожжено на кострах. А чего стоило вырвать из досок сотни тысяч гвоздей, приколоченных пневматическими молотками строителей, они вбитыми гвоздями оставили нам свои имена и фамилии, как на поверженном Рейхстаге в Берлине.
Распорядок дня немногим изменился, если в дни съёмок мы поднимались в шесть утра на восходе солнца, то теперь подъём производился в семь часов, а после завтрака – маршем на бывшую съёмочную площадку, к развалинам копий «древнейших» зданий.
По утрам становилось всё холоднее, ведь на календаре был уже сентябрь. Приходилось одевать даже бушлаты, а днём после двенадцати часов такая же, как и в июле жара, все работали с голым торсом. И опять офицеры перепоручали нас один другому, как скот, для «присмотра», устраивая себе дополнительные «выходные», а мы всё больше озлоблялись, так как «тяготы и лишения воинской службы» становились всё труднее и ощутимей. Так однажды я, шагая замыкающим в строю, посмел офицеру предложить пройти вместе с нами в облаке глиняной пыли, а не в сторонке обдуваемым встречным ветерком. Тот остановил колонну и объявил мне перед строем три наряда вне очереди. Бернард, не прячась, громко сказал, что это не по-человечески, а значит - не справедливо. Тогда лейтенант приказал и ему выйти из строя и объявил тоже три наряда.
Когда колонна пришла в расположение лагеря, нас вызвал к себе заместитель командира батальона для проведения воспитательной беседы. Он целый час «воспитывал», внушал прописные Уставные истины, которые мы за десять месяцев службы в учебном полку выучили назубок. Ни у Бернарда, ни у меня, не было ни одной четвёрки по знанию всех воинских Уставов и других дисциплин.
В общем, мы «схлопотали» ещё по пять нарядов ещё и от имени командира батальона (в дополнение к трём полученным от младших офицеров), за «разговоры». После обеденного перерыва, когда все взвода ушли по палаткам на отдых, нам было дано задание рыть штыковыми лопатами помойную яму два на два за кухней. Нужно заметить, что глупее работы найти нельзя было. Дело в том, что грунт представлял собой засохшую на солнце глиняную массу, которая сравнима с застывшим на солнцепёке бетоном. За четыре часа работы мы выкопали квадратную ямку глубиной не больше штыка лопаты. За нашей работой со стороны присматривал приставленный сержант, поэтому ни о какой халтуре, речи быть не могло. Так пять дней после обеда во время всеобщего дневного сна мы на беспощадной жаре по три часа «отбывали трудовую повинность». Яму мы так и не выкопали, на шестой день нас вызвали опять к майору, заместителю командира батальона по политической части. Он с издевкой спросил:
- Ну как, через руки до вас не дошли требования Устава о беспрекословном подчинении воле командира?
- Так точно! – тоже не без иронии гаркнули мы в один голос, посмеиваясь в душе.
Майор, видимо, удивился, но больше ни с одним из нас беседовать не стал. Он вызвал старшину роты и распорядился, чтобы тот сопроводил нас на гарнизонную гауптвахту в город Бухару. Это наказание причиталось нам "за невыполнение команд и нарушение Устава внутренней службы", он лично объявил нам по трое суток ареста.
Утром следующего дня старшина и мы вышли пешком в направлении Бухары. К нашему удивлению и радости, все камеры в комендатуре были переполнены солдатами из других воинских частей дислоцированных в глубине пустыни. Для них попасть в город было большим счастьем и редкостью, даже если это «счастье» - отсидка в камере.
        Нам ни чего не оставалось делать, как только шляться по Бухаре, покушать вволю мороженного и фруктов, после чего вернуться в расположение части. Больше мы ни в наряд, ни на губу не попадали. Нашего «любимого» майора сменил другой старший офицер, а служба в пустыне подходила к концу.
По возвращении в Самарканд в учебный полк, нас вызвал к себе командир роты. Так как мы окончили учебное подразделение на отлично, то по установившейся традиции должны были бы иметь право выбора места дальнейшего прохождения службы. Но в виду того, что вернулись из Бухары с «подмоченной» репутацией, то нас отправят служить в худшее место Туркестанского военного округа, в Туркмению. Ну а там судьба распорядилась так, что я попал служить в город Небит-Даг, а мой дружок оказался за сотню километров в городе Казанджик, что есть в переводе – котёл ветров. Так для нас обошлись наша принципиальность и откровенная честность в разговоре со старшими военными, командирами, пусть не великими, но начальниками! Этот своеобразный урок жизни, не знаю как другу, а мне пригодился в дальнейшем, но сдерживать свои эмоции в борьбе с несправедливостью и тупостью так и не научил.
Прибыл я в новую для меня воинскую часть – пехотный полк, в котором есть и танковая рота.
И так нас с Бернардом судьба развела по разным военным точкам на расстояние более ста восьмидесяти километров. Связывала эти два города в безводной Каракумской пустыне нитка железной дороги, по которой несколько раз в сутки проходил поезд Красноводск – Ашхабад - Кушка.
        Понятно, в условиях военной службы не просто съездить к другу в такую даль, но Бернард всё же, как-то приехал ко мне в «гости», а вот я не смог. И спустя многие годы я чувствую какую-то необъяснимую вину перед ним, перед нашей дружбой. Посидели тогда с ним в нашей солдатской «чайхане», наскребли из своих запасов каких-то сладостей, попили чайку и холодненькой газировки. В разговоре поделились новостями, о том, как идёт служба.
Я не мог не спросить и о «сердечных тайнах». Так вот он и удовлетворил моё любопытство своим рассказом о том, как приезжала к нему Надя.
- Её приезд был для меня столь неожиданным,- в полголоса рассказывал он,- что я не верил глазам: ко мне армейскому сержанту явилась действительно сказочная фея. Она заявилась в штаб и попросилась на приём к самому командиру полка. Не знаю о чём с ним шла речь, но меня срочно вызвали через посыльного к ротному, а потом в штаб. Я видел какими обалделыми глазами пялились все штабные офицеры на эту "светскую" даму-красавицу из столицы. Прямо в кабинет комполка сам начальник штаба принёс для меня увольнительную-отпуск на целых три дня! Возле здания штаба послушно стояло такси, которое и доставило нас в лучшую гостиницу города. И началась для нас сама "сказка"! Надя буквально всё предусмотрела: сняла на четыре дня двухкомнатный люкс с ванной, телевизором и прочей меблировкой; заказала в гостиничном ресторане завтраки и обеды на все три дня, которые нам прикатывали прямо в номер по телефонному звонку. Словом, мы с Надюшей могли наслаждаться друг другом сутками не задумываясь о жизни за стенами нашего номера. Вот когда мы и смогли убедится во взаимной любви в полной мере! Честно скажу тебе, чтобы не подумал о ней плохо: мол, "приехала и сразу в постель с парнем, ещё бы он - солдат неимоверно соскучившийся по женскому вниманию, тем более истосковавшийся по женской ласке"! Ещё в тогда в Чиганаке в тот последний наш вечер перед самым призывом в Армию она мне позволила любить себя по настоящему, даже больше того - сама хотела этого! Помню её слова:"Тебя люблю и ни кто другой мне больше не нужен. Для кого я себя берегу? Хочу чтобы это произошло только с тобой!" А вот когда Надя приехала ко мне в Казанджик, то рассказала и о своём разговоре с мамой: "Мама, после моих слёз и хлопот с Бухарой и последующего примирения, поинтересовалась насколько близкими стали наши отношения с тобой? Я не скрывала, что очень люблю тебя и что нет смысла ходить дольше двадцатилетней целомудренной девой. Она вполне согласилась со мной и сказала: "Ты взрослая, сама знаешь как поступать, как себя повести чтобы он тебя полюбил ещё крепче, чтобы почувствовал твоё превосходство перед другими претендентками на его сердце во всех отношениях!"
Мне Надя привезла цивильный костюм, симпатичные туфли и всё остальное соответственно случаю и августовской погоде, да так удачно подобрала всё точно по мне, будто бы шито по моим меркам на заказ. Удивительно! Одела меня, как говорят, с иголочки. Только вечерами, когда спадала туркменская августовская жара, это было уже после девяти, мы выбирались в город прогуляться: я в легком спортивном костюмчике, она - в лёгком воздушном платьице Ещё чуть позже такси отвозило нас в приличный ресторан, это же такси ждало нас и после полуночи, что бы доставить обратно в гостиницу. Оказывается, и с таксистом она условилась, что все эти дни он будет нас обслуживать. В ресторане в один из вечеров моя любимая выглядела, как принцесса: её элегантное и невероятно сексуальное белое платье мягко облегало фигуру, контрастное чёрное кружево, обнимающее плечи, приковывало к себе восторженные взгляды. Изящные переплетения кружева соблазнительно подчёркивали белоснежную линию красивого плеча, делая её образ ещё женственней и соблазнительней. На следующий день, а точнее вечер, она пришла в ресторан в другом роскошном платье из мерцающего темно-синего бархата мягко обволакивающего фигуру. Она в этом платье вызвала восхищение у мужчин и зависть у женщин. Обольстительную линию декольте дополнила тончайшая воздушная сетка увитая узором из дивных роз, подчёркивающих красоту и изящество Надиных красивых рук и плеч, под сеткой маняще проглядывалась соблазнительная ложбинка груди. Мне было не привычно, что на неё пялились мужчины с соседних столов, а еще больше на неё смотрели и удивлённо оценивали женщины. Мы много танцевали. Подходили к нашему столу другие "рыцари", желающие подержать мою принцессу в руках в вихре вальса, но та вежливо с милой и чарующей улыбкой отказывала им, а мне полушепотом говорила: "Не для них и не для того я сюда приехала" Подавляющее большинство это были офицеры в гражданском и их жены, некоторые даже были знакомые мне по службе. Трое суток пролетели словно сладостный миг жизни.
______________________________
         Вот, в основном, и всё об их интересной, неповторимой любви. Эта лирическая история, рассказанная другом, мне тоже послужила неплохой наукой в дальнейшей жизни.
Честно говоря, я был очень рад такому исходу в их отношениях, ведь именно таким предполагал должен быть итог самой настоящей любви. Вот так всё и сложилось! Молодцы!
Многими годами позже я часто вспоминал нашу армейскую дружбу, но связь с Бернардом, к моему сожалению, оборвалась, а так хотелось бы знать где он, с кем он и как он???






Рейтинг работы: 7
Количество отзывов: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 183
© 13.03.2016г. Юрьев
Свидетельство о публикации: izba-2016-1594402

Метки: любовь, армейская служба, "отцы" командиры,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Галина Карташова       18.03.2016   20:13:23
Отзыв:   положительный
Очень грамотное, интересное, увлекательно написанное повествование. Читается легко.

Замечательный рассказ!
Юрьев       09.04.2016   14:15:33

Галя, мне очень лестно, что Вы "рискнули" познакомиться с этим произведением. Поместил я его в большей степени для близких друзей, проживающих не в моём городе. На внимание читателей "Избушки" особенно не надеялся, по тому, что вещь великовата, а пользуются вниманием больше коротенькие рассказики и миниатюры. И вдруг... Галина Карташова...!!!
Спасибо, Галя, за внимание и такой отзыв! Юрий

Добавить отзыв

0 / 500

Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  









1