Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Парус за горизонтом 5


(Они лежат на составленных рядом стульях: Каньон играет шляпой, Вернер – в неподвижной позе, закрыв глаза.)

К а н ь о н. Как вы думаете, долго нам ещё здесь? (Вернер молчит.) Не притворяйтесь, я же знаю, что вы не спите. К тому же, когда человек спит, у него веки не подрагивают.

В е р н е р. Веки не подрагивают и у покойников.

К а н ь о н. У покойников… А мы кто?

В е р н е р. Кто мы здесь, это никому уже не интересно там. (Указывает пальцем в начало коридора.)

К а н ь о н. Вы так полагаете? (После короткой паузы.) Действительно, слезу пролить некому. А у вас кто-нибудь из близких остался там? (Вернер молчит.) Вот и у меня, похоже, уже нет. Остались только лишь воспоминания. (Пауза.) Нет, мне всё-таки непонятно, почему этот клерк ушёл раньше? Здесь-то какая может быть субординация?

В е р н е р. Им виднее.

К а н ь о н. Что значит виднее? Если за мной числятся какие грехи, так судите – чего время тянуть? А если нет – отпускайте.

В е р н е р. У человека всегда есть грехи – по природе его. Другое дело – какие грехи? Видимо, дела наши намного сложнее.

К а н ь о н. Не очень утешительно. Что ж теперь, до скончания века… Слушайте, а может, это и есть наше наказание? Знаете, в моё время окна тюремных камер выходили во внутренний двор, чтобы узники могли видеть казни.

В е р н е р. Сомневаюсь. Видеть – одно, а вот на собственной шкуре… Хотя, всё может быть. Я ведь тоже на стадионах занимался не пропагандой спорта…

К а н ь о н. Почему же на стадионах?

В е р н е р. Место зрелищное и вместимое. Те, кому посчастливилось оттуда выйти, уже ясно сознавали, что жизнь – это, по сути, подарок судьбы. И стоит ли этим подарком расплачиваться ради каких-то там нескольких лозунгов, написанных в порыве поэтического вдохновения?

К а н ь о н. А другого пути не было?

В е р н е р. У кого?

К а н ь о н. У всех.

В е р н е р. Был – «чтобы устричка с креветкой менажничала». Власть долго не валяется под ногами, охотников прибрать её к рукам всегда хватает.

К а н ь о н (после короткой паузы). Вот и у меня… Прежде чем стать губернатором, мне пришлось штурмом брать остров. (Вернер поворачивает голову, смотрит на Каньона.) Нет, конечно, не самозвано – по высочайшему повелению, закрепить, так сказать, протекторат.

В е р н е р. К чему столько возни из-за такого малого куска суши? Ведь почти рядом два неосвоенных материка.

К а н ь о н. В том-то и фишечка, что рядом. Рядом-то и торговые пути. А держать под контролем остров, с которого эти самые пути прощупываются – это уже, знаете, для Короны большой вес в политике. И кому, как ни мне, учитывая моё прошлое, было стать новым хозяином острова? Пришлось и команду набирать по всем портовым городам из бывших головорезов. Речи говорил – обещал жизнь вольную, безбедную, взывал к честолюбию: доколе, мол, кастильскому штандарту реять над святым для каждого из нас местом, и не пора ли вернуть столицу пиратской вольницы в свои руки?

В е р н е р. И многие поверили?

К а н ь о н. Порядка шестисот человек. Но этого хватило.

В е р н е р. Не обманул?

К а н ь о н. Вот тут-то заковыка получилась. Взять-то мы остров взяли, но через год новое перемирие вышло… Слушайте, то была какая-то гнусная эпоха временных перемирий. Совершенно невозможно стало работать: только ухватишь галион за борт, а трогать его уже не моги – бумагу с печатью под нос тебе суют, да ещё и грозят статьями международного соглашения. Мало того, вскоре я получил Именной Указ, в котором вообще ставился крест на промысле: пора, дескать, ковать из клинков орало.

В е р н е р. Неужели – орало?

К а н ь о н. Одно большое и общее для всех – переводить остров на рельсы земледелия.

В е р н е р. Рельсы?

К а н ь о н. Это я так образно выражаюсь. А как вы себе представляете – Тортуга и земледелие? Я, правда, пытался лукавого за нос водить: несколько раз позволил малые пиратские рейды в частном порядке, но положение это не спасло, стало расти недовольство. Оно и понятно – остров ведь населял специфический контингент.

В е р н е р. И далее без мятежа не обошлось?

К а н ь о н. Да нет, бунта не было. Был как раз тот самый «хитрый прищур и палец на курке». Прямо возле губернаторской резиденции… А потом уже ничего не было.

В е р н е р. Говорил же тебе – никогда не служи.

К а н ь о н. А как не служить-то? У мелкого промысла и цели мелкие. Однажды, при подходе к берегу, в устье реки Сан-Хуан нас обстреляли индейцы. А ввязываться в бой нам было совершенно ни к чему: предстоял ещё недельный переход до Гранады. И только благодаря огневой поддержке Королевского флота удалось вразумить нападавших. Дабы сохранить свои поселения, индейцы дали нам проводников, пироги, и мы прошли по реке к озеру, прямо в тыл неприятелю. Гранада оказалась солидным кушем. Могли бы мы обычным пиратским набегом взять её? А не будь у меня звания адмирала, сидел бы я в тюрьме пару месяцев? – Пару лет, не меньше!

В е р н е р. Так ты адмирал?

К а н ь о н. Совместные операции с Королевским флотом требуют соответствующего звания. Был удостоен.

В е р н е р. А я так и остался лейтенантом.

К а н ь о н. Что ж так? Ведь всё было в ваших руках.

В е р н е р. В моих руках была должность Главнокомандующего. И этого достаточно, чтобы достичь цели.

К а н ь о н (после короткой паузы). А вот у меня всё как-то комом: судьбой обижен не был, но жизнь пролетела бестолково и суетливо.

В е р н е р. А какая разница? Исход один – вот эти катакомбы. Надо было просто жить… и не держать в доме оружие.

К а н ь о н. Согласен. Обязательно когда-нибудь выстрелит. Хотя бы от скуки.

В е р н е р. От скуки лучше утопиться. Всё больше впечатлений.

К а н ь о н. Смотря какие имеются возможности. Я знал одного человека, который покончил с собой, шагнув в клетку с тигром. При себе он имел один только нож.

В е р н е р. Зачем?

К а н ь о н. Он отказался участвовать в походе на Голконду и его обвинили в трусости. Тогда он поспорил, что продержится в клетке минуту. Но, как мне кажется, ему уже просто всё опостылело: флибустьерство – призвание не для каждого. На родине его ждала виселица, и единственное, что ему оставалось – жизнь в глуши или на каком-нибудь острове, но там, как вы изволили выразиться, пришлось бы утопиться.

В е р н е р. Сводить счёты с жизнью – это и есть трусость. Такое простительно только женщинам.

К а н ь о н. Вы оправдываете смерть жены?

В е р н е р. Когда я узнал о её смерти, первым моим чувством была злость – она ушла от меня, пусть и таким образом, но ушла… (После паузы.) Она же вечно за кого-то просила, а меня это раздражало: я терпеть не мог поступков в обход установленных мною правил, а она не могла жить по этим правилам. Так, по её настоянию, я уступил международному Красному Кресту и отпустил часть больных заключённых за границу. И что? – Они же меня и «полоскали» во всех тамошних газетах. А чего стоила гуманитарная возня по поводу детских приютов? К чему нам зарубежный патронат? У нас и свой бюджет уже был сверстан, и ресурсы соответствовали, да и образ мирового попрошайки мне абсолютно не к лицу. Но худшее случилось позже – после подавления мятежа 272-го Горного полка. Они, видишь ли, решили биться за свободу. Какую свободу? От чего? Я ведь знал командира полка Лаузица – ничем не примечательная, серая личность. Когда я наводил порядок, он сидел тихо в приграничном гарнизоне. Но стоило мне через несколько лет ослабить хватку, а кое-где стали появляться разноязычные отъевшиеся рожи по правам человека, так этот Лаузиц решил, что пробил его звёздный час – пора обратить на себя внимание мировой общественности – потрясти оружием в мою сторону перед объективами телекамер. Я «распахал» Горный полк с воздуха, вместе с Лаузицем и знаменем части. Теперь этого полка нет даже в списках соединений. Но в результате операции исчезли и две журналистские группы европейских телеканалов. Такой за кордоном был вой! Но кто виноват? Никто об этих журналистах и не знал… И вот на празднике Первой Лозы, когда мы с Жанет открывали новый перерабатывающий завод, какой-то идиот из уцелевших гуманитариев вдруг подскочил и влепил Жанет пощёчину, сказав, что вино с этого завода теперь всегда будет отдавать кровью. Что оставалось делать? – Я разбил ему голову. О кирпичную стену. Жанет уехала домой, я остался. Мне не хотелось новых объяснений. Больше её не видел. А вечером мне сообщили…

К а н ь о н. Я всё хотел спросить… как она смогла?

В е р н е р. Довольно обычно: взяла в столе тот самый пистолет с одним патроном и выстрелила себе в сердце… (Снова смотрит на гильзу.) Одним выстрелом…

К а н ь о н. Я не о том. Она что, была так одинока? А друзья?

В е р н е р. Как не быть? Такого добра у неё всегда хватало. Власть их притягивает как мух. (Чуть помедлив.) А мухи слетаются не только на сладкое.

(Дверь открывается. Каньон и Вернер убирают ноги со стульев, садятся. Ангел подходит к Вернеру, Вернер встаёт. Неожиданно из-за кулис появляются двое. Они в одинаковых тёмных костюмах с одинаковыми же и галстуками. Идущий первым быстро выходит на сцену.)

«П е р в ы й». Нет, нет и нет! Даже и слышать ничего не хочу! (Резко поворачивается к собеседнику.) Григорий Емельянович, врага либо уничтожают, либо совсем не занимаются политикой! (Осматривается.) Я вас всегда ценил за ясность ума, но в вас сидит такой ма-а-ленький червячок, и этот червячок разносит по вашему организму бациллы лжеморали. Я вас убедительно прошу: убейте его, задушите в себе абсолютно ненужные сентиментальные инстинкты. Вы что, дорогой мой, желаете въехать в рай в белых перчатках? (Заметив приоткрытую дверь, решительно распахивает её и исчезает. Названный Григорием Емельяновичем следует за ним. Ангел стоит в растерянности, затем спохватывается и тоже быстро уходит. Внезапно дверь снова открывается, «первый» выглядывает наружу.) И никакие доводы вам не помогут! (Но, не обнаружив собеседника, бегло осматривает присутствующих, хлопает дверью.)

К а н ь о н. Однако… Встретил бы в ином месте, сроду бы не подумал… На вид – умные, интеллигентные личности… и здесь.

В е р н е р. Именно умные и интеллигентные делают самые большие гадости. Ты спрашивал про друзей… У Жанет были друзья и за границей, которые, естественно, у меня симпатий не вызывали. Один из них, Нортон кажется, вёл на телевидении какую-то аналитическую программу новостей, и благодаря Жанет несколько раз приезжал к нам по гостевой визе. На вид – умный, образованный человек, а что в итоге выяснилось? Оказалось, что он тоже был замешан в подстрекательстве к бунту того самого Горного полка. Именно умные люди подталкивали тогда страну к гражданской войне. И всё опять закончилось кровью… Эти двое (кивает в сторону двери) вполне могут оказаться мерзавцами похлеще нас.

К а н ь о н. Ну почему же – мерзавцы? Я так не считаю. Мы выполняли свою работу.

В е р н е р. Слабое утешение. Всё одно как тигру оправдываться своим желудком, неспособным переваривать растительность.

К а н ь о н. И всё-таки я останусь при своём мнении.

В е р н е р. Да пожалуйста. Только кому оно теперь нужно это мнение?

К а н ь о н (после паузы, сам себе). Если бы только мнение…

В е р н е р. Что?

К а н ь о н (помедлив). Как вы думаете, зачем мы появились на свет? Вот вы – подняли страну, как вы говорите, из руин – хорошо. Закончил бы я съёмки в очередном сериале – выплыл бы этот «Парус за горизонтом» на каком-нибудь телеканале – ладно, не Бог весть какой шедевр, но труда вложено немало, и зритель бы смотрел. Прибрал бы Обухов к рукам ещё и половину соседней области, построил ещё один храм, «железной рукой прививая заботу о духовном» – тоже впечатляет. Но что толку? Теперь вы – с гильзой в кармане, я – в идиотской шляпе, Обухов – в шортах и сандалиях.

В е р н е р. А что ты хотел?

К а н ь о н. Дело не в том, что я хотел. Я не могу понять, что мы делали не так?

В е р н е р. Всё так. И даже более того – мы преуспели.

К а н ь о н. Мы преуспели… пре-успели… успели. Как на скачках.

В е р н е р. На скачках… Когда я занял президентский дворец, все забились в щели и боялись лишний раз показаться на улице. Первое время город словно калека был нем, глух и слеп. Однако через неделю голод выгнал всех на улицы. Жизнь понемногу восстанавливалась, в воздухе запахло выпечкой. Но к новой власти относились по-прежнему с пугливой осторожностью: кое-где ещё проводились облавы на так называемых патриотов. И знаешь, кто первым пришёл ко мне? – Директор зоопарка. Причём он не просил, а требовал, заметь – требовал разместить животных на территории ипподрома. При штурме города часть вольеров была разрушена, были ранены и животные. Не вышел на работу ветеринар, корма закончились. И этот директор пришёл почти что с ультиматумом: или разрешить ситуацию положительно, или прислать солдат и добить оставшихся животных вместе с ним. Я согласился.

К а н ь о н. В смысле?

В е р н е р. Потеснил ипподром.

К а н ь о н. А зачем вы мне про него рассказываете?

В е р н е р. А затем, что, как мне кажется, именно этого директора я здесь не увижу.

К а н ь о н. А с женой вам хотелось бы встретиться?

В е р н е р. Когда всё утряслось и к комендантскому часу стали относиться как к обычному явлению в распорядке дня, директор покинул страну. Я даже имени его не запомнил… А вот ты… ты был хорошим актёром?

К а н ь о н. Уже не знаю. Но дело своё любил.

В е р н е р. Любил? Тогда зачем тебе шляпа и всё остальное?

К а н ь о н. Вопросы, вопросы… Человек перестал быть животным, когда научился задавать вопросы. Я тоже умею. Зачем, к примеру, вы уничтожили те самые светлые идеи, ради которых погиб Команданте? Почему близкому вам человеку вы принесли только несчастья? И вообще, кто вам сказал, что в вашей стране наступила эпоха благоденствия и процветания? (Вернер молчит.) А знаете, почему всё так сложилось? – Вы зря вернулись из Боливии…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 174
© 19.09.2015 Сергей Секретарёв
Свидетельство о публикации: izba-2015-1433240

Рубрика произведения: Проза -> Пьеса


















1