Исповедь молодого бойца


.
Повесть

«Жизнь прожить – не поле перейти»

Призывался я из Иркутска.
Когда стали приходить повестки, я уже работал на строительстве ЛЭП. Жизнь была нормальная. Я, салага, попал в компанию взрослых мужиков и начал зарабатывать деньги как взрослый!
На работу нас возили в мощном грузовике с брезентовым тентом. Внутри, по бортам, были откидные скамьи, а на полу свежее сено, зарывшись в которое можно было подремать, если за ночь не выспался. От мороза спасались меховыми полушубками, ватными брюками и меховыми рукавицами… Мы ведь сибиряки и привычны к морозу, снегу, как впрочем, к комарам, и к летней жаре.
Собирались все в столовой, где завтракали холостые ребята из бригады, а семейные подходили к восьми утра. После завтрака все садились в машину и ехали за город. Занимались установкой заземлений на столбы связи.
Бригадиром был мой сосед из соседнего дома Анатолий Горбунов, крепкий спокойный мужик, у которого дети были моими ровесниками. Я его звал дядя Толя, а он меня незаметно опекал, хотя в особой защите я не нуждался.
…Наш пригород отличался особенным хулиганством и славился этим даже в центральной части города. Выяснение отношений на кулаках – давняя русская традиция.
Поколение за поколением выдвигало в лидерство своих бойцов. Но проходило несколько лет, лидеры взрослели, им на смену приходили новые и новые смельчаки. К счастью, дрались по правилам, ни ножей, ни свинчаток в кулаках не практиковали.
Не знаю почему, но у меня удар был очень приличный и потому я быстро выдвинулся в число лидеров в драках с соседним посёлком. Даже появилась некая недооценка сил «противника». На этом и погорел…
Поехали как-то с другом на танцы в самое логово «неприятелей». После танцев, на остановке, под единственным фонарём, встретили нас тамошние «боевики», среди которых были и мои знакомые, которые ко мне, как казалось, с уважением относились.
Начали перекидываться недружелюбными фразами: «Зачем ты Васю обидел?» - это кто-то из них… Я: «А не стоило ему вести себя нахально!». Снова они: «А почему вы здесь себя ведёте как дома?». Я: «Да нормально ведём. Мы здесь тоже живём…»
Ребята там были в большинстве накачанные, обладали авторитетом и уверенностью. А нас было двое, да и то, Колес не боец. Он студент, книгочей и в очках, с большим минусом…
И тут последовал неожиданный удар… А потом ещё один, зубодробительный, навстречу, от того, кого я считал своим знакомым и почти приятелем! Оказалось ошибался, а за ошибки надо платить. Эту истину я начал понимать уже тогда…
Именно он, этот полу-приятель, нанёс мне  памятный удар, уже после первого бокового, на который решился  один из их лидеров той «команды» и мой откровенный враг.  Я не был готов, не ожидал такого нахальства и думал, что всё закончится разговорами и невнятными угрозами.
После второго удара послышался треск сломанной кости, рот наполнился солоноватой кровью, и  когда, отскочив, пощупал зубы, то понял, что одна половина нижней челюсти торчит во рту заметно выше второй!
Мой друг, худенький очкарик Колес, хотел кинуться в драку, но врагов  было так много, что его просто затоптали бы. Я его отозвал, сказав, что у меня челюсть сломана. «Неприятели» тоже, немного испугавшись своей решительности, ушли, ворча.
Мы сели на последний автобус и поехали в травм-пункт, где мне почти до рассвета закрепляли медной проволокой с какими–то резинками, вправленную на место челюсть!
Пока меня обрабатывали милые доброжелательные женщины в белых халатах, я негодовал про себя. «И надо же было быть таким доверчивым идиотом?! Ведь мог же первым начать и взять инициативу на себя. Тогда, даже если бы побили, то причина была бы во мне, а не в чьей-то злой воле…».
Нечто подобное я думал тогда, а со временем это понимание только утвердилось в моём сознании…
Домой меня привезли на скорой часов около восьми утра и я тихонько залез в постель. Я и прежде, иногда дома не ночевал. Мать что-то спросила, когда ложился, но я промычал в ответ что-то нечленораздельное и тут же заснул – не хотел их пугать… Зато потом они были ошеломлены, когда я, раздвинув губы, показал им вместо зубов, переплетение резинок и проволоки…
Месяц питался через соломинку жидким супчиком, похудел, но и это было на пользу.
Про себя я лелеял мечту отомстить, но прежде надо было наказать того знакомого-предателя…
Дома в таком состоянии было невмоготу. Говорить я не мог, а только мычал и потому сидел, читал книжки и лелеял планы мести. Тот, что ударил первым – был враг и с его стороны поведение было естественным. Но предатель – это уже совсем другое дело. Это совсем как оставить друзей в опасности и сказать, что я с ними не знаком. Если не защищать друзей, тогда кто тебя защитит, если на тебя нападут. Этот случай заставил меня задуматься о чести и ответственности каждого перед всеми.
От тоскливой домашней жизни я уплыл в избушку егеря с другом, отец которого служил в охотничьем хозяйстве на Ангаре. Потом я остался там один, ловил рыбу, путешествовал по окрестной тайге в одиночку. Вот тогда по-настоящему полюбил свободу одиночества, походы по незнакомой, необъятной тайге…
А своему знакомому-предателю, который врезал мне  в торец, отомстить не успел. Он оказался трусливым человеком. Когда в кругу друзей, я  пообещал голову ему оторвать за подлое предательство, он узнал об этом и уехал из города…
Так эта эпопея и закончилась…
…Мне новая работа нравилась - целый день на свежем воздухе, в лесу. Бродили по снегу среди леса далеко за городом вдоль линий столбов и, найдя нужный столб, останавливались, вешали на болты систему заземления в металлических ящиках.
Первая же получка ошеломила меня. Я заработал за месяц больше своего отца, или почти вровень с ним. Но он был бригадиром на стройке, а мне не было ещё и восемнадцати лет!
Мать конечно была довольна и стала выделять мне деньги на карманные расходы, когда я приезжал домой на «побывку».
Через два месяца, ближе к весне, нам сообщили что бригаду переводят на Байкал в длительную командировку...
С этого времени я и ездил по командировкам и не только по области, но и значительно дальше. И главное, что с моей зарплаты семья стала подниматься. У нас ведь кроме меня было ещё трое детей – два брата и сестра…
В первую командировку, как уже говорил, поехали всей бригадой на Байкал, где вдоль побережья, в сторону Улан-Удэ, строили ЛЭП-220. Места красивые, но зимой, а дело было уже ближе к весне, из посёлка в лес было не выйти. Снега навалило более полуметра и по такому больше километра без охотничьих лыж или снегоступов не пройдёшь. Да и некогда было выходить. Работали, по сути, от света до света.
Я стал жить в доме бывшего танкиста, снимал маленькую комнатку за загородкой со своим приятелем, молодым украинцем, Петей Ляшко. Он был старше меня и уже после армии. Приехал с Украины подзаработать и устроился в нашу мехколонну.
Человек он был закрытый, о себе мало что рассказывал. Внешне выглядел тихим и даже стеснительным, но из коротких реплик я понял, что он в армии попал в переделку и поэтому служил больше положенного срока. И глаза у него были очень неспокойные. Это я тоже подметил.
В отличие от  остальных соработников, водку Пётр не пил и потому с ним было спокойно, хотя и скучно. Надо отметить, что и остальные тоже не очень пьянствовали – времени для этого не было – все хотели побольше  заработать. Но, иногда, отрывались по полной и об этом я расскажу позже…
Как–то Петя проговорился, что хочет заработать денег и уехать на Украину, в Киев, где жила его семья. Он был тихим человеком, но в этом молчании чувствовался характер. Как-то мельком он рассказал мне, что в армии попал в военную тюрьму – дисциплинарный батальон и пережил там много непростых дней…
Потом он замолчал, а я, видя, что ему неприятны воспоминания, не стал эту тему развивать!
Когда в мехколонне получали зарплату, то на следующий день вся наша бригада заезжала на своей машине в магазин, брала ящик водки и уезжала на трассу, где и пьянствовала целый день…У меня, как непьющего – в этот день был выходной. Вечером, все кое-как добирались до дому, а наутро надо было снова ехать работать.
Однажды, после дня пьянки, мы ехали по Байкалу, где бригада вчера в темноте уже ехала пьяная в дым. Рассказывали, что водителя забросили пьяного в кузов, а машину вёл какой-то любитель-бригадник, менее пьяный, чем остальные .
А днём, по свету, оказалось, что по льду ехать было очень опасно. Все столпились у края фургона и с волнением смотрели, как лёд под машиной прогибался, в образующихся трещинах, кое-где видна была вода, бегущая вслед тяжёлому грузовику… Надеялись, что если машина провалится, успеем выскочить из под тента и спастись. К счастью, всё обошлось…
 Иногда с субботы на воскресенье в вагончиках на базе мехколонны возникали пьяные драки и потом мужики всю неделю ходили с синяками. Но, я уже говорил, что жил в посёлке и потому не видел этих кровавых столкновений, а замечал уже готовый результат.
Драк я не боялся, потому что в своём районе мне не один раз приходилось участвовать в разборках улица на улицу и говорят, что у меня неплохо получалось. Во всяком случае, друзья меня уважали за боевитость, а  недруги побаивались…
В дни после получки, когда все пили, я, можно сказать, отдыхал, не выходил на работу. Сидел в доме, читая книжки. У меня было два тома Плутарха, «Жизнеописаний», и я упивался романтическими историями греческих и римских героев и полководцев...
Тогда же я купил себе одеколон, как взрослый стал следить за внешностью, старался хорошо выглядеть и одеваться. Купил выходной костюм, несколько рубашек и даже галстук. Волосы у меня на голове отросли и стали чуть виться. Одним словом, я стал «молодым человеком». Сейчас мне смешно, когда я смотрю на свои фотографии того времени. А тогда некая торжественность и самодовольство во взгляде были для меня вполне естественны…
Там, в командировке, я в первый раз влюбился!
По вечерам, в выходные, я ходил ужинать в железнодорожный буфет и однажды, на обратном пути, проходя мимо железнодорожных домов, заметил, что за низкой изгородью палисадника, молодая женщина неумело рубила дрова.
Я перескочил ограду, взял у неё топор и стал колоть дрова быстро и умело. На нас с братом, в детстве, когда дома было ещё печное отопление, ложилась обязанность заготавливать дрова для  печек. Потом провели отопление, но навык остался. Наколол кучу дров и познакомился с женщиной. Её звали Верой. Она была стройной, красивой с яркими, словно накрашенными, губами и копной длинных, почти чёрных волос на голове. Почему-то каждый раз, как я ловил на себе её вопросительный взгляд, она улыбалась и прятала глаза – наверное стеснялась… Только сейчас начинаю понимать, что стеснялась она моей молодости, если не детскости. Действительно, телом я был вполне взрослый мужик, а в душе ещё младенец. Я восхищался и вместе с тем  боялся женской красоты. Мне казалось, что женщины – это особая порода людей – настолько я был невинен и наивен…
Через два дня – а это была суббота, - я пригласил Веру погулять. Мы ходили по железнодорожному пути, а вернувшись домой вечером, в коридоре, перед дверью её квартиры, я, первый раз в жизни, поцеловал женщину! Я просто чмокнул её в щеку около губ и поспешил повторить поцелуй. Вера стыдливо хихикала, но на второй поцелуй ответила и, засмущавшись, убежала домой. Потом выяснилось, что она жила с матерью и маленькой дочкой, но без мужа. Вера была старше лет на семь и стеснялась моей неумелости и простодушия. Я это  понял уже только потом…
И вот однажды, идя из буфета, я увидел одного мужика из соседней бригады, который, заметив меня, остановился прямо напротив окон нашего дома. Он стал вязаться ко мне, матерился и обещал «задницу надрать». Не понимая причину его ярости я молчал, видя, как из его щербатого рта от раздражения, сквозь золотые коронки, брызжет слюна…
Надо сказать, что в мехколонне работал всякий отчаянный народ и в том числе несколько бывших зэков. Оказалось, что мой «соперник» был одним из них. Поэтому я его побаивался, зная, что у таких где-нибудь в укромном месте в одежде может быть спрятана финка.
Поэтом я отступал, а мужик уже начал хватать меня за грудки!
В это время калитка в воротах нашего дома отворилась и на улицу выскочил хозяин с топором в руках. Мужик с фиксами кинулся убегать, но хозяин, среднего роста, широкоплечий мужчина, размахивая страшным оружием, матерясь, почти догнал его и тогда, этот неудачливый «ловелас», заскочил во двор соседнего дома и спрятался под поленницу, а точнее спрятал голову под дрова, когда разъярённый танкист насел на него, угрожая топором.
Я оттаскивал хозяина от фиксатого, тот, чуть ли не визжа от страха, просил прощения и всё превратилось в какую-то нестрашную, нелепую комедию…
Позже выяснилось, что хозяин мой в начале чеченской войны служил в армии и попал со своим танком в самое пекло боёв за Чечню. Там он стал психованным, после какой-то тяжёлой контузии и потом эти приступы неуправляемого гнева периодически с ним случались.
Вечером, уже придя в себя, он рассказал мне, что жена его увидела, как фиксатый ревнивец пристаёт ко мне, то есть к постояльцу и пожаловалась ему. А он, хозяин, видя какой я вежливый и аккуратный, ко мне хорошо относился и потому, вспыхнув мгновенно, схватил топор, стоявший около печки и поспешил мне на выручку...
Потом всё как-то само собой уладилось, но весь посёлок узнал об этом происшествии и Вера перестала со мной встречаться…
Ещё запомнилось из той командировки, как однажды мужики в подпитии устроили бодание грузовиков во дворе нашего мехучастка. Машины ревели моторами, упираясь одна в другую бамперами, а водилы, тоже пьяные, сидели в кабинах, скалили зубы, матерились и газовали по полной. Дело кончилось тем, что одна машина, та, что стояла повыше, сорвалась с бампера соперника и раздавила ему радиатор. Назавтра, протрезвившись, все качали головами, а мастеру нашего участка начальство устроило разнос.
Правда он и стал инициатором этого механического соревнования!
Это было похоже на бой-бодание механических быков и запало мне в голову, кажется, на всю жизнь. Рёв моторов, лязганье железа, крики болельщиков – всё это производило сильное впечатление…
Ещё был случай когда я, с разрешения тракториста тяжёлого бульдозера, сел за рычаги и какое–то время рулил им на заснеженной, заледенелой площадке перед столовой. Нажмёшь на правый рычаг и тяжёлая машина на траках легко так поворачивает вправо, на мёрзлой земле. Нажмёшь на левый и машина послушно на месте поворачивается так долго, как я захочу. Наверное тогда я впервые подумал, что если пойду в армию, то постараюсь стать танкистом!
…Работа наша заключалась в том, что мы собирали металлические опоры высотой метров в двадцать, состоящих из скреплённых болтами металлических уголков. В начале раскладывали с помощью ломов тяжёлые и толстые несущие угольники на чурки повыше над заснеженной землёй, к которым прикручивали уголки потоньше, по диагонали, крест на крест.
Затем, собранные таким манером, первые две стороны опоры ставили одну против другой и закрепляли уголками сверху и снизу, тоже крест на крест. В итоге получалась ажурная структура - опора с тремя, тоже ажурными, перекладинами на самом верху.
А потом, когда опора уже стояла, возвышаясь над уровнем земли на двадцать с лишним метров, на эти перекладины, подвешивали фарфоровые гирлянды изоляторов, к низу которых, прикрепляли-подвешивали алюминиевые толстые витые провода.
Другая бригада ставила в выкопанные экскаватором котлованы, всего их было четыре – по количеству «ног», опоры, бетонные подножники, из которых торчали толстые металлические штыри с резьбой по верху. Опоры, с помощью металлический стрелы с прикреплёнными к ней металлическими тросами, ставили на эти подножники тракторами и потом опорные ноги крепились к основанию большими гайками с широкой резьбой.
Эти опоры, крашеные серебряной краской, стояли среди дремучей тайги, как рукотворные гигантские новогодние ёлки, тянувшиеся к синему весеннему небу!
И так день за днём…
С утра мы с Петром шли на участок мехколонны, где уже прогревали факелами машины и трактора и где в вагончике была столовая. Там мы завтракали горячим, а потом садились в машину с тентом и ехали в тайгу, на трассу. Машина привозила нас к очередной опоре, мы высаживались, разжигали костёр и начинали работать…
Вокруг стояла дремучая, белая, заснеженная тайга, в которой мы проводили весь рабочий день…
В согласованной работе время проходило незаметно. Ближе к обеду разводили большой костёр, рассаживались вокруг на коротко спиленных чурках и начинали есть. Запомнилось, как мы жарили кусочки колбасы на совковых лопатах для уборки снега, ставя их блестящие, как импровизированные сковороды, поверхности на угли костра. Вкус у такой жареной колбасы был изумительный.
Часов около пяти вечера за нами приходил грузовик-фургон и мы ехали снова в посёлок на мех участок в столовую. После ужина расходились по домам, а кто-то оставался в вагончиках-общежитиях…
Эта командировка продолжалась до весны и я успел привыкнуть к таёжной тишине, к красоте необъятных просторов и яркому солнцу на синем небосводе! Тогда, наверное, и полюбил тайгу, её молчание и величие, её красоту и мощь…
А вскоре нас перевели далеко от этого места в бурятские степи.
Эта вторая командировка запомнилась мне кровавыми драками мужиков в общежитии, библиотекой и первой платонической, но настоящей влюблённостью. В этот раз мы все жили в общежитии и по воскресеньям ходили в офицерскую столовую – в посёлке стояла воинская часть.
И там я увидел её, в ярком шёлковом платье, покрывающем стройные ноги чуть ниже колен, с ярким цветком в густых волосах. Услышал её гортанные смешки, чуть похожие на клокотанье хищной, но красивой птицы.
Мне даже показалось, что она тоже обратила на меня внимание. Каждый раз, как мы встречались, она  внимательно и долго смотрела на меня, а потом начинала весело улыбаться. Может быть от надежды на взаимность и разгорелась эта невинная влюблённость!
Я, конечно, смущался, но сердечко моё начинало биться быстро-быстро когда видел её даже издали. А когда она была ближе, не знал куда от смущения девать свои руки.
Как позже выяснилось, эта женщина жила напротив нашего общежития, через дорогу. Я изредка прогуливался мимо её открытых окон в надежде увидеть её хоть краем глаза. Я был тогда одинок и чист, как младенец, а влюблённость на расстоянии никак не тревожила мою девственную чистоту.
Ещё я ходил в библиотеку и читал там разные интересные книжки, в том числе про охоту и охотничьих собак. Я уже мог различать породы собак, знал, как надо скрадывать зверя и стрелять с подхода и на солонцах.
Кругом расстилалась степь, в которой, по легенде, Чингисхан первый раз собрал несметное монгольское войско и отправился завоёвывать мир!
Однажды на речке, куда мы ходили купаться в редкие выходные, я увидал удивительную картину.
Пьяный мужик на красивой лошади, в развевающейся на ветру красной рубахе с расстёгнутым воротом, на всём скаку вылетел на берег Онона – так называлась речка, и вместе с лошадью скакнул с высокого берега в воду. В этом удальстве первобытной ярости и смелости было столько дикой удали, что я сразу представил себе, как через речку переправлялись, тот так же на скаку, дикие орды монголов…
Я уже говорил, что к счастью, в те годы, я не брал в рот ни капли спиртного. Лет в шестнадцать, мы с дружками купили бутылку водки и распили её на троих. Я опьянел и едва дошёл до дома, но главное – мне стало плохо и рвало до какой –то жёлтой горькой жижи из желудка. С той поры, при одном виде как люди пьют, меня начинало тошнить.
А мужики, после приличной получки, напивались в общаге, а потом, начинали драться, выясняя, кто самый главный и страшный в этой компании. Дрались всем, что попадёт под руку. Однажды, я видел, как вполне смирный в трезвом виде мужичок пассатижами бил по затылку своего приятеля и брызги крови разлетались по стенам тесного коридора, в котором столпились дерущиеся!
Назавтра они похмелялись, мирились, чтобы через две недели снова разодраться почти до смертоубийства…
В очередной приезд домой я узнал, что на моё имя пришла повестка в военкомат. Нельзя сказать, что я обрадовался, но и не испугался, потому что мне захотелось себя испытать и пожить настоящей мужской жизнью. По рассказам старших приятелей я уже знал, что в армии дедовщина и надо быть отчаянным человеком, чтобы этой дедовщине противостоять…
В очередную поездку в военкомат попал в неприятную историю. Пока ждали приёма у военкома, моего соседа, тоже идущего в том году в армию стали задирать местные призывники. Пришлось вмешаться…
Толпой вышли во двор и пока мой визави привычно начал меня материть, я успел удачно нанести боковой справа и грубиян упал на землю без сознания. Остальных так это ошеломило, что мне спокойно дали уйти. К тому времени я усвоил главный закон всех удачливых драчунов – бей первым, и самого главного. А потом, будь что будет!
Уже осенью я познакомился с симпатичной продавщицей из газетного киоска, стоящего у автобусной остановки. Поболтав с ней пару раз, я осмелился пригласить её в кино. Она была высокая, стройная с черными блестящими волосами и такими же чёрными глазами, весело смотрящими из-под густых, темных бровей. Звали её Катя.
Уже в тёмном зале я положил дрожащую от волнения руку ей на колено и Катя, свою горячую ладонь положила сверху. Так мы и сидели все время, пока кино не кончилось. Потом я провожал Катю. Мы ехали на автобусе, потом пошли куда-то по ночным ветреным, тёмным улицам, ближе к окраине. Я шёл и тихо радовался, что на улице не было фонарей и меня вряд ли узнали бы мои враги. Я провожал её на враждебную для меня, территорию…
Привела меня Катя куда-то в район частных домов и, войдя в дом, мы, не сговариваясь, стали раздеваться. Меня била нервная дрожь, а она, когда мы уже легли в постель, поощрительно улыбалась и целовала меня в обнажённую грудь…
И тут я первый раз испытал сильное потрясение ни с чем не сравнимое. И кажется, что в этот момент я думал - неужели она, такая красивая и страстная, может полюбить меня. До этого момента я как-то не задумывался о своей привлекательности…
Мы целовались и кувыркались в страстных объятиях всю ночь, и только на рассвете заснули на несколько часов!
Уже днём, придя домой, я лёг спать и проснулся, когда мама, смеясь, разбудила меня и стала спрашивать откуда у меня, такие специфические синяки на шее – Катя в ту ночь зацеловала меня!
…Поссорились мы на следующей неделе, когда Катя не захотела со мной оставаться на ночь. Я рассердился и ушёл не попрощавшись и наверное был неправ…
А вскоре и армия подоспела!
За месяц до того, я уже знал, когда меня заберут и потому на работе стал  отлынивать от тяжелых заданий. После обеда долго лежал у костра, в то время как мои соработники уже собирали очередную опору. Мой бригадир, дядя Толя, даже сделал мне выговор и я понял свою вину перед остальными ребятами…
Последний вечер я провёл у своей очередной подружки в женском общежитии строителей. Преодолевая стеснительность, я стал знакомится с этими девушками и пользовался определённым успехом. Я мог с ними весело разговаривать, ухаживал вежливо, галантно и многие относились ко мне благосклонно…
Перед вечеринкой, уже с повесткой в кармане явиться с личными вещами на сборный пункт, я побрил голову, одел чёрную рубаху и с горя, а точнее от тоски и непонятного волнения, пил не в меру. До этого я редко выпивал и потому чуть больше нормы выпитого хватило, чтобы  страшно отравиться. Меня рвало, когда я лежал в кровати своей подруги с мокрым полотенцем на голове, а она всю ночь ухаживала за мной…
Рано утром я ушёл домой, хотя по-прежнему меня тошнило и голова кружилась. Уже перед работой ко мне приехала вся бригада и Толя Горбунов от имени всех, сказал тост:
- Служи хорошо, командиров слушайся и мы верим, что домой ты вернёшься старшиной…
Все весело смеялись, а я благодарил всех, но хотел только одного – чтобы меня оставили в покое…
Со сборного пункта на железнодорожной станции меня провожала мать и я, когда поезд уже уходил, вяло помахал ей рукой…
Везли нас куда-то в степи и говорили, что в Забайкалье. В вагоне сразу обнаружились какие-то малолетки-урки. Мой сосед по купе отправился в другой конец вагона, где компании этих молодых хулиганов пили водку и играли в карты. Оттуда доносились взрывы визгливого хохота и матерки.
Я сидел и читал Сашу Чёрного: «В книгах гений Соловьёвых, Гейне, Гёте и Золя, а вокруг от Ивановых содрогается земля!». Я его за этот сарказм и ценил, как часто бывает с молодыми идеалистами. Я и был таковым…
В купе возвратился мой сосед и тихо забрался на свою полку… Потом пришла ватага подпитых хулиганов и один из них, схватив соседа за шиворот, сдёрнул с полки. Тут уж и я вступился.
– Какого чёрта! – возвысив голос, проговорил я. - Что вам от него надо?! – и стал вставать с нижней полки. В мою грудь уперлось несколько рук, но я, опершись спиной в стенку, преодолел их сопротивление и вместо матерков начал ругать их словами из ковбойского фильма.
–  Ах вы грязные опоссумы. Да я каждого из вас десть раз лёжа выжму!
Я действительно был накаченным юношей и выглядел внушительно, с бритой головой и в чёрной, мрачной рубашке…
Их эти ругательства озадачили и испугали. Вскоре, ворча и уже тише ругаясь, они ушли в своё купе. Я уже говорил, что был одет в чёрную рубашку и обрит наголо. Это подействовало, вкупе с незнакомой руганью…
Через сутки, на очередной остановке, купил несколько яблок и съел их натощак. Моё алкогольное отравление прошло, как не бывало. Я был готов к службе…
Выгрузили нас ночью, на каком-то полустанке и держали там до утра. В это время, то тут, то там в большом зале вспыхивали скандалы и драки. После одной из них, ко мне подошёл предводитель картёжников из моего вагона и просительно заявил:
- Земеля! Если заваруха возникнет, помоги нам с правиться с черемховскими…
Я неопределённо покачал головой и проситель отошёл. Вскоре нас посадили в грузовики и отвезли в военный городок, где сводили в баню и выдали форму. Я уже знал, что буду служить в танковых войсках.
Военный городок занимал большую площадь и был обнесён высокой изгородью. После переодевания нам сообщили что мы проведём несколько недель в карантине, а потом нас распределят по месту службы. Поселили в клубе, заставленном по периметру большого зала двухэтажными металлическими кроватями. Служба началась…
Подъём в семь часов, отбой в одиннадцать. Муштровали два молодых сержанта. После команды: «Подъём!!!», мы обязаны были за сорок пять секунд одеться и встать в строй. Кто не успевал, того наказывали работами на кухне и уборкой помещения.
Я успевал…
Кормили неплохо, но я ел и до того мало, а тут и аппетита не было. Зато похудел, вытянулся и стал выше ростом. Мне дисциплина даже нравилась. Но вскоре понял, что в армии дисциплина не для всех.
Однажды в очередь, назначили дежурить по карантину. И когда все были на строевых учениях, в клуб пришли старослужащие поиграть в биллиард.
С утра нам сделали прививки и один солдатик, здоровый с виду, даже упал в обморок. А старослужащие вытащили стол на середину и играли, смачно при этом матерясь, совсем не обращая внимания на одного из наших сержантов. Я ещё раз убедился, что в армии старослужащий, даже рядовой, больше значит, чем сержант, но молодой…
Когда дембеля закончили, то стали уходить. Я вежливо остановил их и попросил убрать стол на место, объясняя, что всем сегодня сделали прививку и потому…
Что тут началось. Один из «дембелей» побелел лицом и стал подступать ко мне, истерически ругаясь:
- Да как ты смеешь, молодой, учить стариков, что им делать! - И  добавил несколько непечатных слов.
Тут и на меня нашло настроение, которое  до этого бывало в драках на улицах. На меня снизошёл покой и я изготовился драться до последнего. Чуть ли не зевая, я подошёл к этому дембелю, крепко схватил его за руки и заведя их за спину, надавил чуть на себя.
Он конечно не ожидал, что я так силён и от боли в кистях стал клониться спиной к полу и если бы я его не держал, то он упал бы, находясь совершенно в беспомощном положении. И тут, глядя ему в глаза, заметил, как его зрачки расширились от боли и страха. Он сильно испугался и, почувствовав это, подержав его так ещё немного, я отпустил!
Тот, что был с ним, более крупный и крепкий, даже не пробовал защитить друга…
Уходя, этот, обиженный мною дембель, орал:
- Ну только попади к нам в автороту! Я из тебя всю дурь выбью!
Но мне было понятно, что он просто старается сохранить лицо…
С той поры молодые стали меня уважать и, как всегда бывает, немного сторониться. А мне их общение не очень было нужно. Я заранее готовил себя к армии, и умение драться и постоять за себя, здесь очень пригодилось. Да и старики, узнав об этом инциденте, смотрели на меня с любопытством.
Я уже говорил, что благодаря тяжёлой работе до армии, я привык к большим нагрузкам. А моя футбольная карьера заставляла держать себя в форме. Я ведь с шести лет играл в футбол, а став постарше, постоянно играл за приличную клубную команду – вначале детскую, а потом юношескую. Перед армией, мы с друзьями постоянно ходили на спортивную площадку и на турнике я чувствовал себя очень уверенно…
В армии это очень пригодилось…
Вскоре в первый раз попал на кухню, в посудомойку и это было самое неприятное во всей армейской службе.
Как робот, без одной свободной минуты, я мыл чашки, тарелки, бачки и баки, да ещё топил большой титан, нагревая воду для мытья…
Угнетала бессмысленность работы, когда  ничего за день не узнаешь и проживаешь его, как амёба - крутишся в мокрой и жирной посудомойке, сжав зубы и ожидая смены!
Вечером иногда приходил старшина и начинал тереть мытые тарелки пальцем. Если они скрипели под его пальцами, значит вымыты хорошо. Если нет, приходилось перемывать…
Зато, когда возвращался в казарму, то чувствовал себя сильным и свободным. Время до отбоя было ещё достаточно и, достав двухпудовую гирю их шкафа для сушки шинелей, начинал тренироваться, поднимая её и так и эдак и чувствуя при этом необычайный прилив сил. Сослуживцы сначала смотрели с удивлением, а потом, заметив мою силу – с уважением. В любом человеческом коллективе физическая сила многое значит!
После окончания «карантина» я попал в танковый батальон и стал обучаться военной профессии наводчика…
Служба пошла своим чередом. Я, как и все, получал письма из дома, а один раз получил письмо от черноглазой Кати, которая узнала мой адрес через старшего брата, с подружкой которого она была знакома…
Но мне, честно говоря, было не до этого. Служба, учения, дежурства по батальону, караулы, отнимали так много времени и сил, что я всё реже и реже вспоминал дом. Ну и конечно, черноглазую Катю. Я, правда, несколько раз ей ответил, как и она мне, но, со временем переписка прервалась сама собой…
Появились у меня и друзья. Один из них, из старослужащих. Интересно, как развивалась наша дружба. Сегодня он готов за мной рюкзаки таскать, а тогда…
Шли строем и, шедший сзади Плесков, – такой худой и немного косящий ефрейтор, стал, вдруг, пинать меня сзади по сапогам. Я оглянулся и увидел на его лице шкодливую улыбку…
Когда построение и строевая подготовка закончилась, я подошёл к нему и ни слова не говоря, схватил левой рукой за шиворот, а правой проверил его по печени. Он согнулся и долго стоял и ныл однообразным воющим голосом.
Когда меня кто-то спросил:
- За что ты его?
Я буркнул в ответ
– Спросите у него!
Потом, вечером, я встретил Плескова в столовой, и спокойно пообещал ему в следующий раз просто голову оторвать!
Плесков промолчал и ещё больше испугался, потому что днём поговорил со своими годками и они посоветовали ему не лезть ко мне. Во всяком случае никто из его годков ко мне по поводу обиженного Плескова не обращался…
Конечно это преувеличение, про оторванную голову, но он похоже понял, что я не шучу… И постепенно он из недруга стал моим преданным и почтительным «оруженосцем».

К тому времени каждый вечер, когда остальные смотрели телик, я вытаскивал в тамбур казармы пару двухпудовок и начинал тренироваться, поднимая их поочерёдно или вместе, с двух рук. От этих тренировок тело наливалось силой и я чувствовал, как проходящие мимо солдатики опасливо косились на мои накаченные плечи и бицепсы…
Известно, что человека делает система. Незаметно, день за днём, месяц за месяцем, я осваивался в армии душой, а тело становилось все сильнее и ловчее.
Уже по второму году службы, я узнал, что один из молодых, раньше занимался боксом. До армии я тоже несколько раз пытался пойти в секцию бокса. Но мне не везло. Первый раз, после тренировки у знаменитого в городе тренера, у меня из кармана пальто вытащили деньги и на следующую тренировку я не пришёл - не хотелось мараться общением с крысятничающими субъектами.
Во второй раз, я даже провёл проверочный бой с ещё одним новичком, на настоящем ринге. Но от неумения, а может от смущения, не показал на что способен и ещё получил сильный удар по почкам, со спины. Это охладило мой пыл. Да и тренер не понравился, - он был маленький, злой и издевался над нами, по сути стравливая на ринге незнакомых подростков, на потеху своим ученикам.
Позже узнал, что его зарезал какой-то приятель в тайге, когда они вместе заготавливали кедровый орех. Я сразу подумал, что «бог шельму метит». Его совсем не было жалко…
Так вот, с этим молодым, мы стали по вечерам уходить на спортплощадку, прихватив перчатки и лапы. И он, советами в постановке и движении рук, стал учить меня наносить техничные прямые джебы и боковые. Сила во мне была, а техника, помогла мне стать почти профессионалом… Я знал, что после армии эти навыки могут пригодиться!
Из годков моим приятелем стал Витя Анедченко, паренёк из Краснодара, говоривший немножко с украинским мягким акцентом. Витя, смотрел на меня с восхищением и готов был во всем помогать.
Но я дал себе зарок не поддаваться на такой соблазн и делать то, что делали и другие солдатики: ходить на кухню, в караулы стоять самые томительные ночные часы у знамени полка, где нельзя было шевелиться или ходить, даже если очень хотелось спать. Это сознательное поведение «как у всех» помогало мне не заразиться «дедовщиной», потому что моя служба незаметно перевалила на второй год...

Теперь пришло время рассказать о танках, в которых я служил наводчиком.
Эти могучие машины не могут не вызывать восхищения. Рёв моторов, клацанье траков, пушечные выстрелы, от которых машина, словно дракон, чуть вздрагивая, изрыгает из себя снаряд…
А я был наводчиком и от моего умения зависело, выживет ли наш танк в войне против других, похожих на нашу машину, чудовищ!
…В конце службы, не обошлось без скандала.
Был дежурным по роте и всё шло как обычно. Молодые сидели и смотрели телевизор, а старики занимались своими делами. После отбоя  заметил, что в кроватях нет двух сержантов – Довнаря и Пулина.
Это мои годки и наверное они ушли к приятелям в соседнюю роту.
Довнарь призывался из Краснодаского края, был каким –то рыхлым и мягким. И лицо у него было круглое и улыбчивое…
А Пулев был ещё тот фрукт. Среднего роста, крепкого сложения, чёрный как грач, на груди и руках имел татуировки.  На гражданке он был настоящим хулиганом и если бы не армия, то наверняка угодил бы в тюрьму…
Через полчаса, они появились и, хихикая и весело матерясь, сели на кровать Довнаря и начали обсуждать встречу с приятелями. По их неспровоцированному весёлому поведению, я понял, что они обкурились анаши. Курение анаши постепенно входило в моду в нашем танковом батальоне. Раньше, это было не так заметно, но кто-то из молодых стал доставлять зелье в соседнюю роту. И постепенно это становилось модой среди старослужащих…
Вот и сегодня мои годки решили отметиться. Я их не осуждал – каждый рано или поздно платит за свои грехи сам. К тому же шёл к концу дембельский год, и все уже стали уставать от однообразия службы…
Но в этот раз они что-то разошлись не на шутку – вслух рассказывали анекдоты, ржали и матерились. И я стал накаляться…
Молодые, как всегда устали за день суеты и строевых занятий. Да и обслуживание танковой матчасти требует немалой энергии. И вот от шума, некоторые из них стали просыпаться.
Видя это я подошёл к весельчакам и предупредил, чтобы укладывались спать:
- Молодые устали, а вы орёте на всю казарму…
Но ведь они были «старики», да ещё сержанты. А Довнарь вообще был помкомвзвода, но видимо ему анаша сильно в голову ударила!
А Пуля, так звали второго, вообще был из бывших блатных и в армии мало изменился.
И вот он, как бы между разговором, ответил:
- Да пошёл ты Сокол… - и продолжил что-то рассказывать.
И тут, как обычно, на меня снизошла тишина, ярость волной ударила в голову!
Вскочив в пространство между койками, я ударил Довнаря кулаком наотмашь по лицу, но попал по шее. Он, хрюкнул и завалился на кровать. Пуля вскочил и стал со мной бороться – он был опытный боец и его в роте побаивались.
Мы, вцепившись друг в друга, выпростались из прохода и тут я, чуть отжав его от себя, в разрез, в образовавшуюся щель, нанёс прямой правой сверху вниз по диагонали. Он, как раненный бык, упал на колени и захлюпал кровью, которая обильно потекла из носа. Видя, что он ещё в сознании, и цепляется мне за ноги, опять сверху вниз, прямым в лицо, повалили его на пол!
Тут подскочили годки, схватили меня за руки:
- Сокол, ты его убьёшь! – кричали они и я, так же мгновенно, пришёл в спокойное состояние. Пулю подняли и полотенцем с его кровати, стали вытирать кровь на лице. Он постепенно приходил в себя, но драка уже закончилась и ему оставалось только ругаться, матерясь, и обещая меня зарезать.
Постепенно всё успокоилось. Но молодые испуганно молчали и ещё долго ворочались в кроватях…
Потом я пообещал бормочущему Пуле позвонить на губу и сдать его патрулю. И он, помня о скором дембеле, испугался и заткнулся…
На завтраке в столовой, Пуля подошёл и не глядя на меня, произнёс, потирая распухшее лицо:
- Я вчера упал и ударился! – на что я ему ответил:
- Да, ударился! – и отправил его за стол завтракать.
А Довнарь вообще испугался, долго извинялся, тоже не глядя в лицо, а потом сел и стал есть кашу, уткнувшись в тарелку. Ему действительно было стыдно!
Об этой драке никто из офицеров не узнал, но годки стали относиться ко мне с неприязнью. Я разрушил перед молодыми миф о их неприкасаемости. Но мне от этой подозрительности было уже ни холодно, ни жарко. Я тоже с нетерпением ждал дембеля…
В самом конце службы случился очередной скандал с моим участием.
Был день моего рождения и после строевой, когда наш ротный, поджарый и тренированный капитан Селёдкин, сидел с молодыми в курилке и что-то им рассказывал, я подошёл, козырнул и попросился в увольнение:
- У меня сегодня день рождения…
Капитан, с которым у меня были отношения не очень, посмотрел на меня и спросил:
- А где ты раньше был?!
И, помолчав, добавил:
- Сегодня увольнительных не даю, – отвернулся и продолжил что-то рассказывать молодым…
Меня взбесило именно его нарочитое равнодушие. И я, внезапно, выскочил из армейской «колеи». Со мной это и раньше бывало…
- Да пошёл ты тогда... – довольно громко произнёс я, и стал уходить в сторону казармы, ещё не подумав что сделаю после…
- Соколов, вернись! – рявкнул капитан, зная, что мою реплику слышали и молодые. В ответ я махнул рукой и завернул за угол…
Но на этом инцидент не закончился…
Когда Селёдкин, уже ближе к вечеру, ушёл домой, я собрался, начистил сапоги и пошёл в самоволку, в поселковый военторг.
Там купил пару бытылей плохого вина и вновь вернулся в роту. Вечером пригласил своего дружка, старшего сержанта Свиридова и ещё одного молодого механика, бурята из его взвода в бытовую комнату, запер дверь изнутри и мы стали праздновать день рождения. Двадцать лет бывает один раз в жизни!
Была суббота, командиры все ушли из роты пораньше, нам никто не мог помешать. Пили мы эту красную бурду через соломинки, воображая, что пьём коктейли в баре…
После выпивки собрались и пошли на танцы в посёлок, конечно, тоже  самовольно. В поселке у меня жила подружка, Нина – школьница-десятиклассница, дочь одного из офицеров штаба полка. Мы с ней иногда, когда я был в увольнении, гуляли, разговаривали и даже целовались.
Познакомился с ней случайно, когда шёл к себе в роту по центральной улице посёлка из полковой библиотеки. Она несла тяжёлую сумку с продуктами и я напросился ей помочь. Тогда же договорились
увидеться на танцах в полковом клубе и с той поры изредка встречались. Я умел и любил разговаривать с девушками, рассказывая увлекательные истории из прочитанных книг.
Полковую библиотеку знал уже хорошо и перечитал сотни томов, не только художественной литературы, но и исторически-философской. Ницше не понравился – уж очень он гордый и самодовольный. Но французы – Сартр и Камю – произвели на меня впечатление. Особенно Камю с его теорией светского стоицизма. А его роман «Одинокий», запомнился надолго. С одиночеством приходилось бороться и мне.
Но в армии начал понимать, что не один живу на свете. И это понимание помогало переживать несвободу и произвол командиров…
И в тот вечер, после танцев, мы долго бродили по полутёмным улицам и нежно обнимались – похоже, она в меня влюбилась в первый раз в жизни…
А для меня она была ещё ребёнком и я старался  не обижать её своими приставаниями, а всё больше разговаривал. Мне всё время хотелось выговориться о том, что я чувствую и переживаю, находясь в армии. Наверное просто хотелось иметь друга, с которым можно было поделиться переживаниями и размышлениями…
Свиридова и бурята Кешу в клубе я потерял из виду, в казарму пришёл поздно и сразу лёг спать…
Утром дежурный по роте сообщил, что Кешу, ещё с вечера, забрал патруль и отправил на гауптвахту, а Свиридов пришёл вовремя и сразу лёг спать. Ещё дежурный сказал, что вечером звонил Селёдкин и требовал меня к телефону.
– Я сказал что тебя не найти и он потребовал, как я появлюсь, чтобы позвонили ему…
А мне уже было всё равно…
После развода в роту пришли офицеры из штаба полка и началось «следствие». Перед тем, как меня вызвали на «допрос», я почему-то не смог увидеться со Свиридовым…
Когда вошёл в красный уголок, где сидели пришедшие офицеры, они уже успели допросить и Кешу и Свиридова. Увидь я их перед допросом, - может быть вел бы себя иначе. А так решил ни в чём не признаваться и будь, что будет!
Войдя, увидел если не улыбающиеся, то доброжелательные лица и майор Кречетов, грузный, добродушный мужик, наш бывший комроты, ушедший в штаб полка на повышение, спросил меня, вполне мирным голосом:
- Ну рассказывай парень: где пили, что пили, и где были потом?!
Я оглядел собрание и решил их всех удивить и коротко ответил:
- Был в казарме, смотрел телевизор. Ничего не пил, никуда не ходил… И вообще это грязная инсинуация…
Я любил иногда сверкнуть своей грамотностью и начитанностью!
Тут лица офицеров помрачнели и я понял, что попал, и сильно попал!
Меня выгнали за дверь, но когда я увидел Свиридова и узнал от него, что Кеша во всём признался и всё рассказал, у меня что-то внутри оторвалось и я долго глубоко вдыхал и выдыхал воздух…
Ну,  а после начались репрессии и это в последние месяцы срочки было как-то особенно тяжело!
Меня разжаловали и отправили кочегаром на кухню…
Вся рота с напряжением следила, чем этот скандал закончится и некоторые, особенно молодые, мне сочувствовали…
Вызвал меня и капитал Селёдкин. Он был в ярости, потому что из-за этого скандала ему могли очередное звание отсрочить. На язык он был не сдержан, матерился и, говорят, иногда занимался рукоприкладством. Я, идя к нему в кабинет, думал, что если он меня только тронет, то из него котлету сделаю – а потом будь, что будет! Он, почувствовав мой настрой, орал, грозил дисбатом и поздней демобилизацией, но ко мне не приближался.  Я не смолчал и когда он стал меня называть подлецом, то стал над ним надсмехаться:
- Нужели?! – издевался я – а ведь совсем недавно я был хорошим воином и для вас в том числе…
Он раскалился, снова пугал меня военной тюрьмой, но этим всё и кончилось…
В дисбат я мог бы вполне загреметь, но спас меня офицер Васильев, из строевой части штаба. Он был поэт, и иногда, мы с ним говорили о поэзии, а я читал ему на память Сашу Чёрного и Георгия Иванова: "Я научился понемногу. Шагать со всеми - рядом, в ногу. По пустякам не волноваться. И правилам повиноваться."  Как-то так это звучало…
И вот Васильев вызывает меня в штаб и говорит:
- Я хочу тебе помочь, чтобы Селёдкин тебе жизнь не сломал. У нас открывают набор добровольцев – контрактников для каких-то особых дел в европейской части. Я тебя демобилизую. И чтобы никто не цеплялся почему раньше всех, оформляй контракт!
Я и думать не стал. Мне эта служба была уже поперёк горла - я мог в очередной раз сорваться и точно, угодить в тюрьму. А тут, может быть, и повоевать придётся. За правое дело – всегда готов!
Так я попал в особый отряд танкистов!!!

Конец первой части

Гражданская война.

Вместо эпиграфа:

«…То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то не бурые,
мутные реки текут по старым улицам - то сила Петлюры несметная на площадь
старой Софии идет на парад.
Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав
черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.
В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами,
шли галичане. Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками,
плыли следом за густым трубным оркестром, а за прапорами, мерно давя
хрустальный снег, молодецки гремели ряды, одетые в добротное, хоть
немецкое сукно. За первым батальоном валили черные в длинных халатах,
опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков
колючей тучей лезла на парад.
Несчитанной силой шли серые обшарпанные полки сечевых стрельцов. Шли
курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя в просветах
батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные и ротные командиры.
Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке.
За пешим строем, облегченной рысью, мелко прыгая в седлах, покатили
конные полки. Ослепительно резнули глаза восхищенного народа мятые,
заломленные папахи с синими, зелеными и красными шлыками с золотыми
кисточками.
Пики прыгали, как иглы, надетые петлями на правые руки. Весело гремящие
бунчуки метались среди конного строя, и рвались вперед от трубного воя
кони командиров и трубачей. Толстый, веселый, как шар, Болботун катил
впереди куреня, подставив морозу блестящий в сале низкий лоб и пухлые
радостные щеки. Рыжая кобыла, кося кровавым глазом, жуя мундштук, роняя
пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и
гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорами полковник
крутые нервные бока.

Бо старшины з нами,
З нами, як з братами! -

разливаясь, на рыси пели и прыгали лихие гайдамаки, и трепались цветные
оселедцы.
Трепля простреленным желто-блакитным знаменем, гремя гармоникой,
прокатил полк черного, остроусого, на громадной лошади, полковника
Козыря-Лешко. Был полковник мрачен и косил глазом и хлестал по крупу
жеребца плетью. Было от чего сердиться полковнику - побили най-турсовы
залпы в туманное утро на Брест-Литовской стреле лучшие Козырины взводы, и
шел полк рысью и выкатывал на площадь сжавшийся, поредевший строй.
За Козырем пришел лихой, никем не битый черноморский конный курень
имени гетмана Мазепы. Имя славного гетмана, едва не погубившего императора
Петра под Полтавой, золотистыми буквами сверкало на голубом шелку…»

«Белая гвардия» Михаил Булгаков


…Очнулся я ранним утром, когда перестали действовать болеутоляющие таблетки. Лежал, весь обмотанный отвратительно пахнущими дезинфекцией бинтами и вспоминал, что произошло со мной вчера…
Лицо и почти всё тело сожжено, кругом бинты, из-под бинтов выступает кровь. Кисти рук тоже замотаны. Уши обгорели и съежились… Воображаю, какого красавца я сейчас из себя представляю…
Всё тело болит, а в голове, наверное от уколов и выпитых таблеток, стоит несмолкаемый гул. Но я, стараюсь вспомнить, как дело было…
Меня ранило в Логвиново. Логвиново — горловину Дебальцевского котла - ранним утром, в начале февраля, зачистила и замкнула рота спецназа ДНР (на девяносто процентов состоящая из россиян — организованных добровольцев). Котел был замкнут так быстро, что украинские военные, находившиеся в Дебальцево, не знали об этом. В последующие часы войска Донецкой Народной Республики свободно жгли машины, ехавшие  из Дебальцево и ничего не подозревавшие. Говорят, там был убит заместитель главы укропской армии. Спецназ отошел, занявших позиции казаков-ополченцев накрыло украинской артиллерией.
А мы, в это время стояли лагерем довольно далеко от Дебальцово и ждали команды…
Украинские военные немного очухались и начали организовывать прорыв из котла.
На удержание и блокирование этого прорыва и поддержку наших позиций, был направлен наш добровольческий танковый батальон, уже несколько дней к тому моменту, находящийся на территории Донецкой области…
…Меня оглушило и охватило огнём в танке.
Танковый бой был настоящий, почти такой, какой я видел до этого только в кино, или на учебных тренажёрах.
Вошли в расположение укров, и нам навстречу выдвинулись их танки. Я сидел, сжавшись, и думал, как буду стрелять по их танкам, в которых такие же молодые ребята как и я. Это была главная мысль в голове. Я видел, как навстречу из-за лесочка выскочили несколько танков и стали бить, чуть ли не в упор в наши…
И тут наш комбат, тоже доброволец, но уже повоевавший в Чечне, заскочил в свой танк и тронулся, начал маневрировать, а потом подбил один укропский танк. Он был опытный, но дерзкий и решительный…
Ну и мы тоже пошли и стали стрелять! И тут я увидел, как его танк, то есть танк комбата, после попадания вздрогнул и остановился, а изнутри дым стал подниматься…
Комбату не повезло. Так бывает…
А мы стали «каруселить»!
При выполнении карусели, когда стреляешь с танка, иногда выстрелы длятся очень долго. Впечатление, буд-то, что-то там в механизмах застряло…
Танк очень капризная машина, бывает, что выстрел затяжной. Ты вроде стрельнул, а он не стрельнул ни черта. Просто не стреляет танк, тупо не стреляет и все. Первый танк выстрелил — бах, второй, третий танк — задержка. А нас долбят укропы. И все…
Комбат запрыгнул в свой танк, поехал — один танк он уничтожил, второй его уничтожил.
Наводчик комбатовского танка, Витёк Анедченко, тоже обгорел.
Механик? Механикам вообще хорошо. Ты вообще сидишь в танке, у тебя броня толстенная, огромная броня… Ты полностью закрыт от всего. Механику выжить намного легче. В случае попадания снаряда в башню наводчик и командир обычно загораются, а механик не горит, если смышленый — в танке есть такая кнопка — аварийный поворот башни. Она в другую сторону — шух, и ты спокойно вылезаешь. Мой механик так вылез, комбатовский механик так вылез.
Уже после, смотрю на своего, на Плескова — он целехонек, невредим. На командира своего смотрю… Хвир — он там лежит, в коридоре. Но он не так сильно обгорел, как я. У него сразу люк открылся, а у меня был закрытый… Я наводчик. Рядовой. Танк долго горит…
А как всё началось, я уже потом всё до мельчайших деталей вспомнил…
Серое, травянистое поле присыпанное снегом, тёмная стена лесополосы на фоне серого неба, и тень танка противника, в который я попал. Первым выстрелом, я в противника танк попал! Он взорвался и загорелся… Раньше наводчику приходилось подлавливать противника. А сейчас такой визир, что чуть ли не сам стреляет в цель. Только «кнопку» нажимай!
Потом попал еще в другой танк, но у него защита была - хорошо защита сработала…
Он развернулся, отошёл и спрятался в лесополосе. Это тот, который потом нас подкараулил…
Затем команда поступила и мы отходить начали в тыл.
Тут мой командир танка ошибся. Надо было помнить про спрятавшийся в лесополосе укропский танк, и объехать его по кривой. А он направил танк прямо и борт, спрятанному укропу, показал… И он как жахнет нас!
Интересно, что все это происходило на самом деле быстро, но в бою время как-то растягивается и фиксируешься, иногда на таких смешных мелочах. Я мельком глянул на эту лесополосу и вдруг подумал:
– А тут косули бывают?
Так у нас в Сибири маленьких оленей называют. Я на охоту ходил до армии и одну косулю даже подстрелил. А видел много…
И тут, такой удар, что казалось танк подбросило над землёй. И звук такой оглушительный —. «тиннь!».
Я глаза открываю — у меня огонь перед глазами, очень яркий свет. Слышу: «тррц, тррц», это в заряде порох взрывается. Открываю люк, а открыть не могу. Единственное, что думаю: все, помру. Думаю: это что, все, что ли?! Двадцать лет прожил — и все?
И тут же вспомнил, как на быстром видео - всю семью и мать-особенно…
И ещё вспомнил, как она стояла, когда наш эшелон уходил - в армию меня везли. Я ей помахал коротко уже из вагона, а она стоит и слёзы вытирает!
…Потом сразу в голове защита. Нет – ещё поживём. Потому что мыслю и боли пока никакой, только пламя перед глазами. Прямо с головы моей поднимается.
Пошевелился — двигаться могу, значит, живой. Живой — значит, надо вылезать и огонь на себе гасить.
Еще раз попробовал открыть люк. Открылся. Сам из танка вылез, с танка упал — и давай кувыркаться, чтоб огонь потушить.
Тут, я уже все на автомате делал…
Увидел чуть-чуть снега на земле — к снегу пополз – кувыркался там, в снег хотел залезть. Но как залезешь, снегу немного, а я весь горю?
Чувствую, лицо все горит, шлемофон горит, руками шлемофон снимаю, смотрю — вместе со шлемофоном кожа с рук слезла. Потом руки затушил, давай двигаться, как живой факел - дальше снег искать.
Потом приехала БМП, водитель выбежал: «Братан, братан, иди сюда!». Смотрю, - у него баллон пожарный красный. Он меня затушил!
Я к нему бегу, а он кричит: «Ложись, ложись» — и поливает струей из баллона. А потом, на меня лег, еще затушил окончательно.
Потом командир взвода пехоты вытащил промедол и вколол мне — точно помню! А потом, меня сразу в БМП запихали. И мы с боем ушли оттуда. Потом перенесли на танк, на танке мы поехали до какого-то села. И там меня мужик какой-то все колол чем-то, что-то мне говорил, со мной разговаривал.
Потом в Горловку въехали. Тоже все ноги обкололи, в мышцы промедол, чтобы не потерял сознание.
А я уже стал временами от боли сознание терять…
И в это время видел, как во сне, какого – то старика с седой бородой, и наш комбат, у него просит, чтобы пожить ещё. А старик кивает, но ничего не говорит. Тут и я стал его просить, чтобы спас меня…
Больше ничего не помню…
В Горловке поместили в реанимацию, это я помню.
Потом, уже рано утром меня сюда привезли, в Донецк. Очнулся, здесь, в госпитале, от того, что зверски хотелось есть. «Значит буду жить!» - подумалось.
Ну, как могли, накормили! А у меня уже всё лицо горелое и запах отвратительный. И рот без боли нельзя открыть. Горелое мясо стало подсыхать и чуть шевельнёшься, - кровь выступает сквозь трещины…
… Потом лежал днями и ночами, и между процедурами, вспоминал, как всё это случилось…
Попал сюда добровольно - отправляли только контрактников, а я приехал в Ростов, будучи, по сути, солдатом срочной службы – контракт то перед поездкой заключил.
Ещё срочником, хорошие результаты давал — что по огневой подготовке, что по физической. Призывался из Иркутска, в Чите курсовку прошел, а в части, в Улан-Удэ решил остаться по контракту.
Хотелось свои знания и умения на пользу Родине отдать. И я не один такой был. Трусов и эгоистов не так много было. Тут я всех зауважал – будь то бурят или еврей. Все мы служили, чтобы Родину защищать и своих людей спасать от разного рода нечисти. Вот и пришло наше время!
Написал рапорт с просьбой. Как дело было я уже рассказал.
Попал во второй батальон. А второй батальон — в случае войны всегда первым эшелоном выезжает, в любой воинской части есть такие подразделения. У нас были, конечно, контрактники в батальоне, но в основном, бывшие, недавние срочники…
Но ближе к осени, к октябрю, начали собирать из всех батальонов нашей части контрактников, чтобы создать из них один батальон. У нас не хватало в части контрактников, чтоб сделать танковый батальон, поэтому к нам еще перекинули контрактников из нескольких городов Сибири, тоже добровольцев. Нас всех в кучку собрали, мы познакомились, дня четыре вместе пожили, и все, в эшелон.
— Нам сказали, что на учения, но мы знали, куда едем. Мы все знали, куда едем. Я уже был настроен морально и психически, что придется воевать за русских на Украине. Недаром же меня два года готовили и учили. И потом, если мы сами себя не будем защищать – кто нас защитит. И ведь здесь, в Донбассе, не просто мужики поднялись. Они ведь своих детей и жён защищать встали!
Я интересовался политикой и много читал. Кажется, что гражданская война на Украине похожа на гражданскую войну в Испании. Там ведь, тоже фашисты обкатывали установление «нового порядка», а Гитлер был организатором переворота и путча военных. Франко был просто инструментом в его руках.
Только на Украине, таким Гитлером стали американцы и западные европейцы – что интетересно, во главе с той же Германией. Только вместо Гитлера, сейчас там Меркель. Но жажда реванша «стучится в сердце» многих недобитых фашистов в Европе.
Но ведь тогда республиканскую Испанию защищали добровольцы со всего мира. И конечно русские, советские люди с техникой и даже самолётами. Хемингуэй написал о той войне. Помню его пьесу, в которой описана эта борьба с франкистами. Там в конце, почему-то и немец и американец, стали говорить по-русски!
А здесь я тоже увидел уже взрослых мужиков, которые понимают, что если не дать отпор неонацистам сегодня и здесь, в Малороссии, то завтра, эти новые нацики, окажутся в России и придётся с ними уже на своей земле воевать!
А так у нас бывалые есть ребята. Кто-то уже год с лишним на контракте, кто-то уже 20 лет. Говорят: не слушайте командование, мы хохлов бомбить едем - учения даже если проведут, потом все равно отправят хохлов бомбить.
Вообще много эшелонов ехало. Все у нас в казарме ночевали. Пред нами ребята-спецназовцы были из разных городов, часто с Востока. Не я один такой патриот!
Рампа разгрузочная была в Матвеевом Кургане. Пока ехали от Улан-Удэ до Матвеева Кургана, столько городов повидали. 10 суток ехали. Чем ближе сюда, тем больше людей нас приветствовало. Руками машут, крестят нас. Мы, в основном, все сибиряки. Крестят нас.
…При воспоминании об этих женщинах, захотелось улыбнуться, но больно очень, да и кровь капает сквозь трещины на коже. И бинты от этого мокнут!
Да и здесь тоже, когда ездили, бабушки, дедушки, дети местные крестят… Бабки плачут...
Вспоминал и полигон, на котором нас доучивали, уже почти в боевых условиях. Там, в Ростовской области, много таких полигонов. Палаточные городки. Одни заехали, другие уехали. Предыдущие эшелоны там встречали. Была и гвардейская бригада. Конечно все добровольцы и контрактники. Там у них десантники и одна танковая рота несильной мощи. А вот наш танковый батальон составляет 31 танк. Можно что-то серьезное сделать.
Конечно, всем нам и отказаться можно было. Никто тебя не принуждал. Были и такие, кто еще в Улан-Удэ отказался, когда уже почуяли, что жареным пахнет. Один офицер отказался…
Я не отказался. Ещё и в Ростове были такие, кто отказался. Из нашего батальона я знаю одного. Мы с ним еще по курсовке вместе в одной роте служили. Человек был мутный, откуда-то из Москвы. А там среди них отношение к нам сибирякам, какое-то свысока. Будто, самим фактом рождения в Москве, они уже выше всех стоят в России. Они на самом деле самые избалованные и трусливые. Только гонору у них – выше крыши…
Лёжа в госпитале, вспомнил я свою поездку в эшелоне, на службу в армию. Ох, как давно это было! Мне кажется, что потом, уже на службе в армии, я переродился. Иногда я свою службу с монастырём сравниваю. Много чего там случилось…
И мой характер там сформировался. Так что и молодым я бы посоветовал через армию пройти, узнать себя и с другими бок о бок пожить. Это, конечно, самая сильная школа жизни!

У нас в поезде, пока 10 дней ехали, разные слухи ходили. Кто-то говорил, что это просто отмазка, кто-то — нет, реально на учение. А получилось и то, и то. Один месяц подготовки прошел, второй месяц, уже третий месяц. Ну, уже, значит, точно на учения приехали! Ну, или чтобы показать, что наше подразделение на границе есть, чтобы украинцам было чуть-чуть пострашней. Пока была просто моральная поддержка против нациков на Украине.
Просто то, что мы уже здесь — это уже психологическая поддержка тем русским ребятам, мужикам, которые поднялись в Донецке и в Луганске против бандеровской сволочи…
Учения, как планировалось три месяца, провели. А потом… мы уже под конец учений дни считали. У нас специальные люди есть, замполиты, по работе с личным составом. Им на совещаниях доводят, они нам рассказывают. Замполит говорит: «Потерпите неделю, домой поедем». Смена наша уже приехала. Нам говорят: все, скоро платформа приедет, грузим танки, механики и водители поедут на поезде, остальные — командиры и наводчики — полетят самолетом с Ростова до Улан-Удэ. 12 часов лету — и почти дома. Там до Иркутска всего шесть часов по железке.
Потом, как всегда неожиданно — сигнал дали. И все, мы выехали, но не в Сибирь!

В начале февраля это было. Капитан нашей группы просто вышел и сказал: все, ребята, едем, готовность номер один. Готовность номер один — сидим в танке заведенном. Потом колонна выдвигается. Я к этому времени стал частью военного состава, поэтому, быстро-быстро, махом, все собрал. Вещмешок, автомат — и в танк. Танк заправил, завел и поехал. «Все свое ношу с собой».
Когда только выезжали с полигона, сказали: телефоны, документы — все сдать. Мы с полигона выехали к границе России, встали в лесополосе. В танк я сел — еще светло было, из танка вылез — уже темно. Потом поступил сигнал. Нам нотаций не читали. Сказали: начинаем марш. Мы и без этого все поняли, без слов. Мне-то что, я в танк сел, да и все, главное, еду.
Про Украину, нам никто ничего не говорил, но и так все всё понимали. Чего они будут нам кашу эту жевать. Патриотическую блевотину нам тоже никто не пихал. Мы всё знали, о своём предназначении, еще садясь в поезд в Улан-Удэ…
Марш был необычайно длинный. И тогда, мы уже реально поняли, что границу, наверное уже пересекли. Приказ был и не наше дело его обсуждать. А так мы все знали, на что идем и что может быть. И тем не менее мало кто паниковал. Командование наше молодцы, делают все стабильно, четко и грамотно.
Когда въезжали в большой город, поняли, - где мы! Прочитали - Донецк. Это когда в город заезжаешь… Там еще надпись — ДНР.
О, мы на Украине! Темно было, ночью ехали. Я из люка высунулся город посмотреть. Красивый город, понравился. Справа, слева — все красиво. С правой стороны смотрю — огромный собор построен. Очень красиво.
В Донецке мы в убежище заехали, припарковались. Нас повели поесть горячего в кампус, потом расположили в комнаты. Потом мы все в одной комнате легли, у одного из наших был телефон. Ну, телефоны все равно кто-то с собой взял. Нашли радио «Спутник». И как раз там была дискуссия насчет есть ли военные здесь на Украине. И все гости такие: «Нет-нет-нет». Мы ротой лежим такие: ну да. Ну а в открытую кто скажет? Наше правительство все равно понимает, что надо помогать, а если официальный ввод войск сделают, это уже Европа возбухнёт, НАТО. Хотя вы же понимаете, что НАТО тоже в этом участвует, конечно, оружие поставляет им, укропам, да и добровольцы там, как и у нас есть. Такая вторая Испания получается! И нам придётся во второй раз, как делали наши деды, фашизм этот укрощать!
В последний год в Забайкалье, у себя в роте, я вел политические информации сержантскому составу, иногда даже вместо нашего командира роты. Поэтому прекрасно понимал, что без большой свалки на Украине этих новых фашистов не остановить.
У Ремарка и Хемингуэя, которые писали о добровольцах в Испании, читал, что после сдачи Испании, фашисты, стали чувствовать себя сильнее всех в Европе. Вот так и сегодня может получиться!
Я ещё до армии понял, что хулиганы, только тогда успокаиваются, когда в торец удар получат. Так и в политике. Пока разговоры идут – никто никого не боится. А как начнётся заварушка – тогда становится ясно, кто чего стоит!
Получается, что геополитика – это как бандитские разборки. Кто силён и смел – тот и выигрывает. А до реальной схватки – все смелые.
Я успел прочитать воспоминания Черчилля о Второй мировой. Там он всю правду писал, пока «холодная» война не началась. А потом уже врать начал. Думаю, что если бы не Союз, то англичане быстрее французов сдались бы…
Так бы и получилось. Если бы Гитлер не был таким поклонником англо-саксов, он бы не остановил свои танки на подходах к побережью, когда от экспедиционного корпуса англичан во Франции клочки по закоулочкам летели. Англичане молодцы, спасали, как могли, этих своих экспедиционников. Я читал, что все кто мог, отправлялись на кораблях, катерах и даже лодках забирать разбитые немцами части через пролив. Сегодня в этот день года англичане даже праздник патриотический празднуют.
Я  подумал, что и за спасение Крыма и Донбасса, такой же патриотический праздник будет в России!
Мы понимали, что тут от нас вся война зависит. Поэтому три месяца  гоняли, как сидоровых коз, на учениях. Могу сказать только, что подготовили действительно конкретно, и снайперов, и все виды войск! Опять же добровольно все сюда едут. А американцы трындят, что регулярные части с укропами воюют.
Да если бы так было – то давно уже русские флаги над Киевом развевались…
…Лежал в госпитале, вспоминая совсем недавние дни…
Мы заходили поротно. Десять танков в каждой роте. К каждым 10 танкам прибавлялось по три БМП, медицинская машина и пять «Уралов» с боеприпасами. Вот это численный состав тактической  ротной группы. Танковый батальон составляет около ста двадцати человек — три танковые роты, взвод обеспечения, взвод связи. Плюс пехота, конечно. Примерно триста добровольцев нас зашло. Все из Сибири.
Были среди нас и якуты, и буряты, но, в основном, русские. Местные посмотрели на нас, говорят — вы отчаянные ребята. А у нас, у сибиряков, ещё с Отечественной так повелось, что если надо спасать Россию или просто русских – то это сибиряки делают. Вспомните осаждённую немцами Москву, осажденный Сталинград. Сибирские дивизии тогда и спасли положение.
А умирать всё равно будет любой, даже самый-сильный победитель. Поэтому к войне за Родину надо  относиться спокойно. Может поэтому русские всех побеждали и в девятнадцатом, и в двадцатом веках. Есть даже слова Алексндра Невского: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!»
...Лежал и думал, что воинские традиции у нас ещё со времен Суворова сохраняются. А Великая Отчественная, ведь по историческим меркам ещё так недавно была. Может потому, когда дело до боя доходит, то и мы, рядовые, и командиры заодно стоим! Командиры у нас все молодцы. Не было такого командира, который струсил и чего-то побоялся. Все мы  были наравне. Независимо,  полковник ты или рядовой. Потому что мы боремся бок о бок. Командир батальона моего... Он сейчас в Ростове, точно так же обгорел в танке, как я… мой комбат, полковник. Потому что надо было Дебальцевский котёл замкнуть, освободить город от этих изуверов, которые своих уничтожают не раздумывая. Когда мы узнали, как в Одессе заживо сжигали противников бандеры в этом русском городе, тогда и поняли, что по сути, себя и свои семьи будем защищать от этих неонацистов, которые вообразили, что они русских могут угнетать как рабов !
…Вспоминал часто и наш бой, в котором меня ранило и обожгло. Мы тогда танковый вид боя применяли – карусель называется. Это такой тактический метод боевой стрельбы из танка. Три или четыре танка выезжают на рубеж открытия огня, стреляют, а как у них заканчиваются боеприпасы, им на замену отправляют также три или четыре танка, а те загружаются. Так и менялись…

...Вспоминал и ополченцев. Народ в основном в возрасте – умирать боятся. На рожон не лезут. Не то что мы, молодые. Нам приказ дан – мы его выполняем, а старики смерти боятся, воевать не хотят… Ну ничего, котел мы почти зажали уже.
Уже здесь, в госпитале, я узнал, что Дебальцево, стал частью Донецкой республики. Хорошо. Поставленную задачу… выполнили!
Конечно этот котёл организовали, потому что укропы, думали, что они непобедимы. Дескать мы этих ополченцев в гробы заколотим очень быстро. Они думали, что Россия, Путин, испугаются их угроз1
Да и московская «пятая колонна» на укропов работала. Вот попался бы мне хотя бы один из этих выродков! Сколько наших ребят полегло, пока эти Макаревичи и Немцовы с укропами братались, старались Америке с Германией угодить, понравиться. Вот уж кого я бы с удовольствием шлёпнул. Даже не раздумывая!
Как вспомню наших ребят, погибших, и тех, кто ранен и изувечен… Точно, убил бы любого, кто предает Родину. И совсем неважно, чем эти предатели руководствуются. Конечно, большинство этих болотных, просто сбитые с толку обыватели, которые хотят быть господами в своей стране. Но ведь среди них и старики есть. Те ведь должны понимать разницу между добром и злом, между предательством и патриотизмом.
Да, в котёл укров закрывать нужно было обязательно, чтобы убавить русофобской наглости у этих отморозков с майдана. Конечно многих молодых украинцев на национализме купили и обманули, но ведь за жестокую глупость и ненависть к своим братьям русским, тоже отвечать надо…
Котел окружили полностью и наблюдали, наблюдали. Думали их выпустить, но только после того как сдадутся без оружия. По громкой связи обещали пропустить без оружия, но, они пытались сделать вылазки — группы пехоты, и на «Уралах», и на БМПхах, и на танках, и на чем можно. И с оружием. А у нас приказ был стрелять по вооруженным на поражение сразу. Мы в них стреляли. Вот они прорываются из котла, дорогу хотят сделать, убежать хотят, а надо их к ногтю прижать…
…Пришла молодая сестричка в белом халате. Мне конечно стыдно, что я выгляжу как обгоревшее полено, но надеюсь, что когда восстановлюсь, то снова смогу ухаживать за девушками. Меня эти мысли о своей теперешней внешности, точат. Сразу, как очнулся стал думать – какой я сейчас? Но, думаю, что умные девушки не за красоту, а за характер любят. Я об этом сейчас часто думаю. И уверен, той, что кто меня полюбит, буду верен до гроба…
…Сестричка  ушла, свет в палате выключила. А я уже належался, всё тело болит и потому заснуть могу только с сильным снотворным. А когда оно начинает действовать, я как пьяный становлюсь и в голову всякое лезет. Но главное, что и во сне и наяву думаю о боях, вспоминаю все детали…
...Они ночью вылазки делают, как стемнеет, сразу движение начинается. Смотришь — и там, и там, человек в танке едет, там люди пошли, ну и огонь на поражение. Снарядов никто не жалел. Боекомплекта хватало. Основной боекомплект — в танке, двадцать два снаряда, во вращающемся конвейере, и внутри танка еще раскидывается штук двадцать. Итого боекомплект танка составляет около сорока зарядных снарядов.
И в «Уралах» второй боекомплект мы привезли. У меня танк был очень хороший. Не просто семьдесят второй, а 72-Б. Бэшка отличается тем, что  прицел хороший, для ночной стрельбы, ночного наблюдения, для выстрелов с управляемыми ракетами. Управляемых ракет у меня было девять. Кумулятивные, осколочные еще. Главное — мне показали, как пользоваться этим. Теперь тяжело промахнуться. Всякие блиндажи, убежища — все поражалось спокойно. Допустим, вот разведка докладывает, что за зданием скопление пехоты противника, один БМП и два «Урала». У нас всего было два таких танка — мой и моего командира взвода. Так мы по переменке и выезжали. И всегда поражали. Такой молодец танк был, хороший танк… Жалко, сгорел...
...Когда я злюсь на предателей с «Болотной», то думаю, что они своей поддержкой провоцировали укропов-бандеровцев на убийства мирных жителей. Ведь вот так, под разговоры о свободе и демократии Союз развалили. Сегодня в России, особенно в Москве, много тех, кто натовский экспедиционный корпус готовы встретить «хлебом-солью». Эти болотные просто как зомби. У них в головах какая-то либеральная каша и
главная ценность для них – красиво по-западному одеться, вкусно поесть западных деликатесов, а потом, в кругу своих, ноговорить, как мы здесь в России, плохо, не по демократически живём. А заканчивается это прямым предательством и зверствами этих любителей собак и кошек. Только они, когда станут властью, будут убивать всех несогласных и особенно тех, кто не может сопротивляться! На Украине ведь с этого начиналось. Я разговаривал с ребятами, соседями по палате. Они рассказывали, что на территории, где укропы стояли, нашли много братских могил, куда эти уроды тела убитых мирных жителей сбрасывали.
А нам командиры говорили, чтобы мы старались гражданских, даже случайно, не трогать. Поэтому с гражданскими машинами тянули до последнего. Только когда уже убеждались, что это укропы — били.
Но был случай, когда пикап ехал, мне говорят: «Стреляй, стреляй». «Подождите вы!» - говорю. Чего мне бояться, я же в танке. До последнего смотрел в прицел. Смотрю — у мужика повязка белая, оказался ополченец. Подумал, сейчас бы жахнул, убил бы своего. И БТР еще так же ехал. Ополченцы же нам не говорят, как едут. Я нашим кричу: «Свои, свои!» Первый раз перепугался, своего убивать. Ополченцы — они странные – они ведь, по сути, гражданские или если служили, то давно! Стреляют, стреляют. Потом останавливаются. Как на работу ходят. Никакой организации нет. Нет у них командира, боевого командования, нет! Все вразнобой…
…Когда просыпаюсь, видения начинаются. Вижу деревни почти одинаковые. Везде война, разруха. Всё взорвано или разбомблено. Вот бы этих гражданских из Киева, которые в дорогих квартирах живут и на серебре едят, в такую деревню поселить. Они бы сразу мира захотели!  А пока войну только в кино или по телевизору видят - их не успокоить. Они готовы всех поубивать, кто против их идиотизма выступает или даже просто что-то возражает им!
Когда к Дебальцево шли, то прошли деревни четыре вот таких. Один раз отбили деревню, а в остальные просто заезжали…
Часто меня и сострадательные мысли донимают… Я, конечно, не горжусь тем, что сделал. Что уничтожал, убивал. Тут, конечно, гордиться нечем. Но, с другой стороны, успокаиваюсь тем, что это все ради мира, мирных граждан, на которых смотришь — дети, старики, бабы, мужики. Я этим не горжусь, конечно. Тем, что стрелял, попадал…
Иногда страшные сны снятся. Просыпаюсь оттого, что ору во весь голос. Иногда соседи по палате тоже орут во сне, а иногда плачут…
Конечно было страшно! Страшно. Боишься. Подсознанием ты все рано понимаешь, что там такой же человек, как и ты, в таком же танке. Ну, или пехота, или на любой технике. Он все равно... такой же человек. Из крови и плоти. А с другой стороны понимаешь, что это враг, который убивал ни в чем неповинных людей, мирных граждан. Детей убивал…
…Видел и пленных укропов. Видел, как эта сволочь сидит, весь трясется, молится, чтобы его не убили. Начинает прощения просить... Да бог тебе судья!
Нескольких взяли. Так все жить хотят, когда уже прищучит. Такой же человек. У него мама… У каждого человека своя судьба. Может, печальная. Но никто их к этому не принуждал.
Срочников из молодых укропов – пленных несколько раз встречал и даже разговаривал с ними. Эти — другое дело.
Две или три тысячи, из этих дебальцевких восьми тысяч в котле, были солдаты-срочники. Они по принуждению ехали.
Я тоже задумался, как бы я поступил. Что бы я на месте этого пацана восемнадцатилетнего, делал. Думаю, пришлось бы ехать. Ему приказывают. Если не убьешь, говорят, тебя убьем и семью твою убьем, если служить не будешь.
Парнишка один рассказывал: «Ну а как же, что же делать, приходилось идти служить». Я говорю: «Были у вас такие, кто убивал мирных?» «Были», — говорит. «А ты, — говорю, — убивал?» «Да», — говорит. Не скрыл…
Те наемники, которые из Польши или чечены, которыми движет идея чисто, которым не сидится без войны, — вот их надо уничтожать…
Когда уже совсем невмоготу было от кровавых воспоминаний-снов, думал о мирных жителях, которых мы спасали от войны и издевательств.
Мирного населениея к нам подходило много. Мы старались с ними не очень, не разговаривать. Командование сказало: в контакты не вступать. А кругом ведь все и даже укры, по-русски говорят. Может где на Западной Украине они русских ненавидят. А здесь, на Донбассе, ведь земля-то русская...
В Макеевку заехали, в парке городском спрятались, технику укрыли, замаскировали — и буквально через час по нам начали долбить минометы. Все сразу давай окапываться, копаться, перемещения делать. Ну что, я в танк залез — мне пофиг. Танку от миномета ничего не будет. Осколки… даже так говорят — если попадет в тебя снаряд «Стрелы», который четыре метра длинной, снаряд от «града», - танку ничего не будет. Лучшее убежище, чем танк, не найти. И мы жили в танке, спали сидя. Холодно, но ничего, так и спали…
Напрягало, нас. Конечно и рассказы о диверсантах из "правого сектора". Вот те настоящие бандеровцы. Уже мысленно ждешь подвоха от всех. Вдруг он тебя… Ну там приносили нам покушать. То чай, то что. Мы брали, но не пили. Вдруг отрава. Но как говорят: «Русских не победить. Русских можно только подкупить».
И я думал, что странно работает демократия по «западному» образцу. Вот в Крыму, русские люди почти сто процентов проголосовали за возврат в Россию. Что ещё надо? Ведь без войны голосовали, никто не заставлял…
А в Косово? Где война несколько лет длилась и резня была, вдруг Запад и Америка их признала. А в чём разница? Тут гордыня и национализм западный. Не хуже гитлеровского. Да и среди европейцев, кто против Крыма и России. Только страны из бывших союзников Гитлера.  Тут они реванш решили устроить. А прикрываются болтовней о суверенитете, неделимости и международных законах!
Нужно уважать выбор людей. Если Донецк хочет независимость, нужно ее дать. Здесь с медсестрами, с врачами разговаривал. Они говорят: нам бы независимость и правительство, как у вас, ну и Путина.
Ну вот единственно интересно: получит ДНР независимость — дай бог получит. Что они делать будут? Как в сталинской пятилетке развиваться будут что ли? Экономики нет. А если экономики нет — значит, ничего не получится.

…В госпиталь неожиданно приехал Кобзон. Его тут все уважают за неподкупность и смелость. Кобзона тут встретить не ожидал. Я его второй раз в жизни встретил! Двадцать третьего февраля он сюда в больницу приезжал.
А в две тысячи седьмом году, ко мне в школу, в Иркутске, приезжал. У меня школа, тогда стала лауреатом… Он пришел в больницу, я и говорю: «А я с вами уже виделся, мы с вами здоровались». Он такой… глаза раскрыл: «Это когда же?». «А вы ко мне в школу приезжали. Я прямо здоровался за руку. Нас всех построили, мы к вам руки тянули».
… А недавно в госпиталь телевизионщики российские приезжали. Снимали с опаской, будто я их укусить могу. Они же люди штатские да и привыкли в Москве с хорошо одетыми людьми общаться. На нас смотрят немного с пренебрежением.
Всё это «болотная пропаганда» работает! Ну и меня по телевизору показали. Потом этот ролик в «Ютубе» смонтировали. Сестра нашла этот ролик, матери показала. Дома видели, что я здесь, что со мной.
Мне мама, когда я сказал, что еду сюда на Украину, напутствие говорила. «Береги себя. Но и трусом не будь!» Она у меня сильная! Конечно, она как любая мать в начале воспротивилась, потом общий язык с ней все-таки нашли.
Когда я из Улан-Удэ только выезжал... Мы уже заранее все… догадывались. Я матери, уже по телефону сказал, чтобы молилась за меня, что со мной все будет хорошо…
Меня как ранили, я весь обгорел, в санитарку меня положили, я весь обколотый, боли шибко не чувствую. Там мужик-ополченец. «Позвонить», — говорю. «В Россию? На, позвони».
Набрал номер моей мамы. Звоню и говорю: «С днём рождения! В тот день у неё день рождения был. Она веселая, отвечает, спасибо говорит. А я говорю: «Что, как дела?» «А, — говорит, — гости пришли, ты как?» Говорю: «А со мной все нормально, обгорел в танке, сгорел немножко». У мамы как-то голос поменялся.
А я уже говорить не могу. Слёзы, истерика приключилась. Так бывает – когда долго сдерживаешься, то потом слёзы льются ручьём! Не остановить…
Сейчас дома уже все ролик посмотрели. Все, говорит, молимся за тебя. А что им остается делать.

Иногда я сам себя спрашиваю – жалеешь о том что произошло? Ведь сам выбрал?!
И понимаю. Сейчас уже поздно жалеть. И бояться поздно. Только если бы пришлось выбирать, я бы снова приехал сюда воевать за русских, из которых хотят сделать недочеловеков. Даже говорить на родном языке не разрешают. А в американо-европейский либерализм, я уже совсем не верю, потому что это просто слова, за которыми скрывается зверский национализм и денежный интерес!
Обиды никакой нет. Потому что знаю, что за правое дело боролся. И главное, научился не верить либеральной демагогии. Так новости смотришь про Украину — выборы, выборы, выборы, потом революция оранжевая пошла, началось Одесса, Мариуполь...
Когда я еще был в Песчанке, в курсовке, в Чите, у нас была НВП, нам включили телевизор. Включили новости. И там в Одессе как раз… люди сожглись. Мы сразу все… Нам плохо стало. Из-за того, что чувство у всех возникло… наверное… что так нельзя. Это нечеловечно, несправедливо.
Много тогда думал – что делать? Тем не менее, я поехал все равно. С чувством… не долга, а справедливости. Здесь я насмотрелся на то, как убивают. Бесчинствуют. Тоже чувство справедливости. Когда мы в танках едем, иногда радиоволну нашу перехватывают укропы. Я точно помню там голос одного мужчины. Мне показалось, что я узнал голос того молодого украинца, Петра Ляшко, который со мной работал на ЛЭП, в мехколонне.
Он говорил, как топором рубил: «Слушайте внимательно, московские, питерские, ростовские выродки. Мы вас всех убьем. Сначала убьем вас, ваших жен, детей, доберемся до ваших родителей. Мы фашисты. Мы не перед чем не остановимся. Будем вас убивать, как наши братья-чеченцы, отрубать вам головы. Запомните это. Отправим вас домой в цинковых гробах, по кусочкам».
А я ведь его помню молчаливым и тихим. Вот что с людьми на Украине нацистская пропаганда сделала!
У меня, прадед воевал в Великой Отечественной, а его товарищ был с Украины, вот они вместе воевали. От прадеда у меня даже винтовка осталась. У нас охота разрешается. Ну я и охотился. Поэтому стрелять я с детства еще научился.
...Сейчас, когда я уже на поправку пошел, думаю, что каждый день без войны мне будет в радость. И свободу я начал чувствовать совсем иначе, чем до армии.
Надеюсь, что из Иркутска уеду куда-нибудь в тайгу. В небольшую сибирскую деревню, желательно на Байкале. Стану там егерем и буду бродить по тайге, наслаждаться жизнью и свободой. А потом женюсь, на такой же как я, любящей детей и тайгу. Хочу иметь много детей, чтобы радоваться, глядя на них!
…Войны для меня хватило. Отслужил, за ДНР воевал. Остается мирной жизнью жить. Учиться и работать. Организм восстанавливается, борется.
Ну вот я думаю, что скорее всего в Ростове выздоровею. Поеду в Иркутск, как груз триста.
Единственное, где я еще хотел побывать — это на сейшене. Он проходит каждый год в Питере. Все одеваются по дресс-коду в белое. Приезжают лучшие ди-джеи...
И конечно, как приеду домой, начну ходить в церковь. Думаю, в том что я выжил, есть и частичка божьей воли. И вообще, пока я лежал, о многом успел подумать и представляется мне, что без веры в Бога, как в нечто доброе и сильное, жить будет теперь трудно! Кто-то сказал, что Бог оставил на земле две больших книги – Библию и Природу. Вот и постараюсь совместить изучение и первой и второй.
И после того небольшого времени, что я прожил на земле, я понял, что жизнь – это удивительная большая и щедрая штука. Главное не изменять себе и стараться соответствовать человеческим и христианским заповедям…
И на Байкале постараюсь жить, или просто бывать чаще. Там дача у меня. Рыбка капризная есть, омуль, нерпа. Какое бы море ни было, Байкал все равно красивей и чище. И там, настоящая дикая природа, в которой человек может почувствовать себя счастливым.
А на укропов я зла не держу. Их просто оболванили такие деятели, какие и в России есть - Каспаров, Немцов, Касьянов. Они ведь не воевали и потому ценят в жизни комфорт и уважение, а пуще того известность. Но ведь это как болезнь. Жаль их. Но и понимаю, что их лживой пропаганде надо сопротивляться!
А Путин, Очень, конечно, интересный человек. Он, понимает, что если мы, россияне не защитим русских в Крыму и Новороссии, тогда их частью уничтожат или посадят, а большую часть заставят присягнуть «незалежной» Украине. Я читал булгаковскую «Белую гвардию» и помню эти жуткие сцены проявления национализма в Первую и в гражданскую. Сегодня, настоящая Вторая Гражданская идёт и клич майданников «москаляку на гиляку» показывает отношение этих необандеровцев к русским и к россиянам вообще.
Ну а с другой стороны — другая мысль. Если Украина вступит в Евросоюз, в НАТО, НАТО может развернуть тут свои ракеты, вооружение, в принципе это может. И тогда уже мы будем под прицелом. Они будут уже намного ближе к нам, уже не через океаны…
Так же, как в Первую холодную войну, вспомните. Они чего-то хотели, а мы поставили на Кубе свои ракеты и эти сразу «все-все-все, ничего не хотим такого». Если подумать, сейчас Россия опасается. Насколько я читаю и историю изучал — вот только в последние годы начали с мнением России считаться.
Раньше вот было: Советский Союз и Америка — это две геополитические силы, поделившие влияние в мире. Потом мы развалились. И американцы, ни с кем не считаясь, стали дикторвать всему миру как им жить. Первыми воспротивились арабы. Американцы организовали у них революции, которые полностью разорили непослушные государства, превратив их в постоянно вспыхивающие очаги местных разборок соперничающих группировок. Россия тоже воспротивилась бандитскому капитализму, насаждавшемуся американцами в нашей стране. Американцам это не понравилось и они разожгли майданы на Украине.  Но сейчас мы вновь поднимаемся и нас уже не развалить. Но они хотят взять Донбасс, развернуть и поставить  там ракеты, которые долетят до Москвы и до Иркутска тоже... Так что никому спрятаться не удастся… А вот чтобы этого не было и надо воевать за Донбасс, никого не слушая!
Где-то прочитал афоризм: «Если придётся выбирать между войной и позором – выбирайте войну. Потому что, всё равно, вслед за позором придёт война!»
…И совсем недавно, в госпитале, я понял, что это у меня на подсознательном уровне Я же не дурак. А с кем-то разговариваешь, он не понимает, что я говорю. Думаю, что точно так же люди с Болотной, не понимают и не хотят понимать, что за позором сдачи и предательства, всё равно последует война…
С офицерами разговаривал, они говорят — такой ход событий возможен. Мы все-таки свои права тоже отстаиваем на этой войне…
…Ну вот, снова медсестра пришла – симпатичная. А с меня уже большинство бинтов сняли. Видок у меня, конечно «боевой» и в зеркало я стараюсь не смотреть. Но это ничего, пройдёт…
Мы с ней, как-то разговорились. Она говорит – я сначала раненных боялась. А потом привыкла…
А потом смущается и говорит мне:
- А я, как твой голос услышала – подумала – наверное хороший парень. Добрый человек. Голос мягкий, хороший…
А мне её слова – как бальзам на сердце. Думаю – ладно, поживём ещё. Ведь жизнь, вообще-то, штука интересная, хорошая. Может и жив остался, только потому что впереди ещё так много всего-всего!

Март 2015 года. Лондон. Владимир Кабаков.

Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте «Русский Альбион»: http://www.russian-albion.com или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com Е-майл: russianalbion@narod.ru






Рейтинг работы: 10
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 335
© 30.03.2015 Владимир Кабаков
Свидетельство о публикации: izba-2015-1297810

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


Александр Александров       27.03.2015   08:20:05
Отзыв:   положительный
В российской армии сейчас не два года служат - один.
И дедовщины практически нет. Все ребята, кто возвращаются так утверждают.

А такая версия имеет право на существование, но доказательств присутствия российских войск, да на своей технике еще никто не привел ни разу.
Так, болтовня одна.
И вопрос возникает. А почему доказать не могут?
Нет их там? Или так грамотно работают, что комар носа не подточит?
В таком случае - честь и хвала нашим военным!









1