Сиреневый ангел


Сиреневый ангел


СИРЕНЕВЫЙ АНГЕЛ. РОМАН.

1.
…. Она так красиво стряхивала пепел с полупотухшей сигареты, что он почти сразу обратил на нее внимание.. Нет.. Ему не нужен был новый роман… Еще не выветрился из головы старый. Еще мучил и душно было от него по ночам - в пряных, непонятных, запутанных снах..
Ему не нужен был новый роман, но он, с любопытством, на одном вздохе, окинул взглядом ее фигуру в плаще - реглан.. Сиреневый шарф, выбивался наружу, окутывая шею легким и прочным облаком, концы шелковистой бахромы свисали по краям, скрадывая изгибы и позолоту разрозненных, полуистертых букв Два «LL, “E”.
- Вас зовут Елена? – Присаживаясь рядом, вкрадчиво проговорил он, протягивая ей зажигалку.
-Она дернула плечом: - Нет. С чего Вы взяли? Имеет ли значение, как меня зовут для Вас, незнакомца? – Губы ее дрогнули в усталой усмешке, углы опустились, резко обтянув крылья носа.
- Простите. Ваш шарф выдал тайну. На нем написано Ваше имя..
- Нет, не мое. Шарф – случайность, на память, не более того.
- Подарок? - Он спрятал зажигалку, до которой она не дотронулась, глубже в карман, обхватывая взглядом линию ее ноги, подчеркнутую упругой нитью капрона и каблуком шпилек, носок которых был слегка сбит. «Модные, но не новые» - машинально подумал он. – Мысли как то странно искрились, вспыхивали и тотчас же пропадали в голове, как молнии, ударившие в землю.
Она пожала плечами, сжала губы: - Не знаю. Я купила его. Для себя. Если можно делать подарки себе самой, то - да…
- Но такая красивая женщина не может сама себе делать подарки! Это невозможно - по определению. Он откинулся на спинку скамьи, пальцы нервно барабанили по перекладине. - Разве Вы – одиноки?
- Оставьте, при чем здесь одиночество? – Она фыркнула и судорожно глотнула, засовывая окурок в карман плаща, пачкая пальцы пеплом. Урны поблизости не было. – Просто так - захотела и купила.
- Но почему - невпопад? Ведь Вас же зовут иначе. – Настаивал он.
- Старый торговец на площади в Пасси сказал мне, что этот шарф выражает самую мою суть. Суть сиреневого ангела.. Пришлось купить. Милый, старый человек. Руки у него были жилистые, как у грузчика или шофера, а вот лицо – странно породистое, горбоносое… - Она чуть коснулась носком туфли пожухлого листа на дорожке.- Одним словом, чудак, каких полно всюду: и во Франции, и у нас…
- О, так этот шарф Вы купили во Франции? Давно?- «Что я несу, Боже! - он нервно сжал челюсти, боясь в этот момент лишь одного: чтобы она не поднялась и не ушла прочь.. «Она, наверное, ходит быстро, - почему то устало подумал он. - И нелепо будет бежать вслед и кричать что то вдогонку».
-Давно. Еще когда все было хорошо…. Когда все – было.. – Вздохнула она, и что то дрогнуло в ее лице.
- Разве теперь все - плохо? – Он по - прежнему старался удержать в разговоре какую то игриво - беспечную ноту флирта , хотя чувствовал, что она не подхватит ее,.. Дуэта не получится. А соло… Соло будет слишком тихим и никому не нужным. В насквозь промокшей от осенней росы аллее старого парка..
-Нет. Просто теперь – иная жизнь. В которой мне не совсем уютно. Я чувствую себя шариком без воздуха. Она чуть отогнула край перчатки и дернула бровью. - О, мне пора! Спасибо за огонек
- Вы бываете здесь? – Он нарочито неторопливо поднялся вслед за нею, ошеломленно осознавая, что больше всего на свете ему хотелось бы сейчас притянуть ее к себе за шелковистую бахрому сиреневого газа и поцеловать в пропахшие дымом осенней листвы и дорогих сигарет губы…

2.
Она сидела у гримировочного столика, высунув язык перед мутным зеркалом и стараясь не обращать внимания на пробегавших мимо «див» ночного клуба, которые, посмеиваясь, , иногда крутили пальцем у виска, смотря на нее.
Ты что это, Воротынская, сдурела? Или на шесте уработалась ? – На плечо Маргариты легла увесистая ладонь «менеджера по пьянкам» Альберта Звягина . Вообще то, он числился менеджером по кадрам, но большую часть своего трудового дня проводил в кабинете со стаканом в руке или с телефонной трубкой : зазывал клиентов в дорогой клуб, больше по вечерам походивший на продымленную парилку старой, насквозь прогорклой от запаха пива и прочих «алкогольных прелестей», бани. – Кому ты рожи корчишь?
- Отвяжись! Самой себе. – Резким движением она сбросила тяжесть с плеча. – Поднимаю так настроение. Паршивее некуда!
-А чего так, Маргоша? - Вопросительно хмыкнул Звягин. - Вроде номер твой – блеск, все - в отпаде, шеф визжит, билеты раскупили на пять представлений вперед..Что, капусты мало? Так бегом к шефу, на цырлах, он добавит Иди, зовет тебя…
-Что там опять стряслось?
Ne vemo, кralia!* [1] Я простой смерд, где мне знать!
- Не придуривайся, идиот! - Марго раздраженно тряхнула кистью, расстегивая цепочку браслета. - Прежде чем идти, нужно знать к чему и куда? Ураган, шторм, штиль?
- Нет не злой вроде, только чего то все пыхтит. Озаботили мамзели вконец! А, может, крыша недовольна..
- А с чего это ей быть недовольной? Мы этой «крыше» дерьмовой ни за что, ни про что, столько денег отваливаем. С каждого представления - четвертак.
- Бери выше, королева! Они таксу подняли. На прошлой неделе еще два бара в округе закрыли. В одном - пожаробезопастность - нулевая, в другом мамзель прирезали в потасовке. Чисто случайно, аки агнеца!
-- Ты что несешь, Звяга? Кого прирезали? – Маргарита уронила на подзеркальник пуховку, которой вытирала лицо.
- Стеллку Верховскую знаешь? Ну, Машку Трухину, по - простому? Вот ее. Да сама телка виновата, влезла и давай телесами там трясти, да визжать! Не место ей было в этом повале вовсе.. А теперь говорят Горяев, лейтенант, на нее зуб имел, вот и устроил ей баню с кровушкой.
- Зуб? За что? – Почти прошипела Марго. На скуле ее нервно дергался желвак.
- Ну, ты, что, я что ли буду в эти дрязги лезть? Мне своего не расхлебать дерьма, а Стеллка мне по фиг! Что то там меж ними сердечное, что ли было.. Журка лясы точила с девами, да мне недосуг слушать было, голуба моя, извини! Лети стрелой к шефу, а то порвет меня, бедолагу! Лях с ними со всеми! - И Звягин ретировался в густые клубы сизого дыма у входа, послав Маргарите прощальный поцелуй ладонью.
«Вот и меня так, когда нибудь»! – Безнадежно и спокойно подумала она, осторожно влезая в платье строгого покроя стального цвета.
3.
- Маргарита Олеговна, ну что Вы, голубушка, что Вы. Не стоит тушеваться! Приличная публика, узкий круг… Я уверен, что Ваше выступление произведет на них прекрасное впечатление..
- Я старею, Рудольф Борисович! Вы хотите дать мне возможность легально заработать «под откат».
- Ну, Маргарита Олеговна, о чем это Вы! Ваши номера просто потрясающи. Ни одна наша мамзель просто не сможет их исполнить. Мы дали Вам лучший зал. Билеты на Ваше представление раскуплены на две недели вперед. А если частные вечеринки дают Вам приработок, я способен закрыть на это глаза. С легкостью. Поверьте!
- Да, в лучшем зале у нас не так пахнет блевотиной и дымом. И столики чуть поновее. – Маргарита усмехнулась, аккуратно стряхивая пепел в черепаховый осколок на столике. – Вам нужен процент? Сколько?
- Голубушка! Что это вы! Проценты давно оговорены и не с Вами….- Широкая спина «Рудольфино», как все звали между собою директора ночного клуба, упруго натянула полы пиджака от Армани и они едва не треснули по швам. _ Просто, понимаете, Маргарита Олеговна, голубушка, мне бы хотелось, чтобы Вы как то обратили внимание на хозяина виллы. Мне скоро заключать с ним контракт, хотелось бы…..
- Подсластить пилюлю? - Маргарита слегка повернула кольцо на пальце левой руки, ее ладонь нервно легла на край стола. – Когда я пришла к Вам, Рудольф Борисович, об эскорт - услугах мы как то не договаривались… Я танцую в стриптиз - баре, но я не проститутка для дорогих VIP - клиентов.
- Не об этом речь! _ Рудольфино хрустнул пальцами, и расплескивая коньяк по дорогому ковру, засеменил навстречу Маргарите. – Не об этом! Я просил Звягина, но он, так и не объяснил Вам! Я всего лишь прошу Вас подготовить для хозяина праздника специальный, поздравительный номер. Девушки для других радостей вечера у него будут и без Вас. В избытке.
- Вы знаете что то о его вкусах, пристрастиях? – Маргарита все так же спокойно сидела в кресле, только чуть повернула голову к Рудольфино и резко сжала ладонь в кулак. Ребро стеклянного столика едва не разрезало ей руку. Осталась саднящая царапина..
- Обычное. Карты, брюлики, девки. Море, правда, любит, до визга. По полгода торчит в Норвегии, рыбачит там.
- На кого?
- На леммингов, кажется…- Рудольфино пожал плечами и хмыкнул: - Простите, голубушка, я в рыбе не разбираюсь!
- А почему в Норвегии?
- Где то там, на границе, служил его отец. Еще при империи Советов. А чему Вы улыбаетесь, голубушка?
- Так. – Маргарита пожала плечами и гибко поднялась с кресла. - Мне все понятно, Рудольф Борисович. Я, скорее всего, соглашусь. Если мои домашние обстоятельства не помешают мне подготовить номер.. Вы же знаете..
-Да. – Рудольфино чуть поморщился и потер рукой лоб. – Слишком хорошо. Что, и просвета нет?
- Лучится временами. Лиза сохнет и проветривается, А благоверный только думает просыхать. Ему в виде спиртовой мокрицы больше нравится жить, чем человеком. Мы могилу Павла уже три месяца не проведали.. Не могу дозваться. Говорит, дома лучше поминается….. Простите, мне пора. - Она прошла к двери, выдавливая каблуками мягкое покрытие пола.- У косяка остановилась, потерла лоб рукой. – Я что - то хотела сказать…. Ах, да! Лемминги - это мыши.
- Что? – Брови Рудольфино медленно поползли вверх, но прежде чем он успел ответить, она растворилась в полумраке коридоров, обитых панелями, с темными бордюрами в непонятных разводах…
4
….- И куда же ты пойдешь? - Маргарита устало уронила на край ведра с картошкой кисти рук и змейка шкурки немедленно заструилась на пол, украсив собой потемневший в нескольких местах и прошорканый до дыр линолеум…
- Не знаю. - Лиза, шмыгнув носом, заправила за ухо выцветшую прядь волос и продолжая возиться с тряпкой в тазу, бормотнула скороговоркой.
- Я не хочу больше жить у Вас… Еще молодая, мне надо как то свою жизнь устраивать! - Последние слова она произнесла с вызовом.
- Жалеть не будешь? – устало вздохнула Маргарита. - Я ведь тебя не гоню. Живи!
Лиза дернула плечом. - Я сама хочу! Сама по себе хочу жить..
- Где? У него жилье есть?
- Да. Есть - Девушка откашлялась, насухо протирая угол пола у плиты, странно неуклюже передвигаясь на корточках. – От бабки квартирка – полуторка досталась. Продать ее хотел, уехать к матери в Зауральск.
- И что же? - Маргарита старательно срезала ножом глазки картошки. Кончик носа ее, то белел, то краснел.
- А ничего!– Лиза снова дернула плечом, ее испитое, бледное лицо слегка зарумянилось - Тут я ему подвернулась..
-Вот как! – Насмешливо протянула Маргарита. – Даже не встретилась, а подвернулась? Ты что же, хворостина?
- Человек я. Женщина.- Обидчиво огрызнулась Лиза. И вдруг, бросив тряпку в таз, развернулась и обхватила мокрыми руками колени Маргариты. - Отпустите, а? Не могу я больше. Я ведь иной раз вою волком тут, на Николая Дмитриевича глядя. И не коснулась бы ее, проклятой, так он пристанет: «Лизок, выпей со мной, лапуль, выпей сто граммов, давай Павлушеньку помянем!» - Да так жалобно стонет, что плакать мне охота. Саму себя ненавижу. Ну вот, не устою, и понесется по кругу.. Отпустите,.. Уйду, авось, брошу пить совсем. Вадим, он ведь так не пьет.
- А как он пьет? Через раз?- Маргарита вдруг зло сузила глаза. - Или к вечеру? Чтоб в постели шевелилось? Где же ты его, непьющего ангела, алкоголичка зеленопузая, нашла?
- На рынке. - Лиза вдруг всхлипнула. – Он мне сумку с продуктами донести помог до дому. Не зеленопузая я! Он сказал, что очень даже я ничего, прирумяниться только.
- Да чужой пуховкой припудриться, да фамильные бабкины жемчужные серьги – слезки пропить! – устало махнула кистью руки Маргарита.
-Не пропивала я! – хрипло выкрикнула Лиза, уткнувшись мокрыми щеками в колени свекрови. – Вот, ей - богу, не пропивала. Не нужны мне Ваши немытые жемчуга! Они, наверное, с семнадцатого года в Вашем тараканьем трюмо пылились, не мылились. Их у ювелира три часа чистить надо, да и фальшивые они, небось!
- Это он тебе сказал, что они немытые? – Маргарита жесткой, пахнущей землей, рукой приподняла подбородок Лизы – Ты его сюда приводила, твоего Вадима? Он был здесь? Что он тут делал? Пил с тобой?
Лиза отрицательно мотнула головой.
- Нет. Николай Дмитриевич звал, но Вадим отказался. Я ему только стакан холодной воды принесла из кухни, и все. Серьги, как лежали на трюмо, так и лежали.. Коробочка открыта была, я видела. Он воды напился, я малость прихорошилась и мы ушли…
- Куда? – Не отступала Маргарита. – Куда Вы ушли?
- Да вот тут сидели, в кафешке, на углу. – Лиза - неопределенно махнула рукой в сторону окна. – Еще Вас видели, Вы мимо прошли. Я ему сказала, вот, моя свекровь идет, должно быть, бар рано закрыли, представление кончилось…
- Что ты еще ему болтала? - Маргарита, не отрываясь, смотрела на Лизу.
- Он сказал, что видел Вас где - то….. Может, в парке по соседству. Он там бегает по утрам.
- Он что, спортсмен? - Маргарита удивленно приподняла бровь.
- Да нет. Он работает в гаражах сторожем. И в «шинке», посменно.
- Он сам тебе сказал?
- Да. Раньше он декоратором был, потом в салоне работал, но салон закрыли. Жил в доме на набережной, где, знаете, все шишки обитают. У него там еще друзей много осталось, до сих пор…
- А что же он в полуторке ютится, а не в элитной хате? – Маргарита, усмехаясь, развязала фартук, пытаясь вытянуть его из под острых локтей и щек Лизы.
- Он хату элитную продал. Когда пить начал, долгов много оказалось… Почти как у нас.
-Может, он и дурь вкатывал на пару с Пашей? - Ясным, холодным голосом произнесла Маргарита, вдруг как то одеревенев. – Не знал он его, случайно?
- Без понятия. - Лиза хмыкнула. – Да что наш Пашка, звезда, что ли какая был? Только для моей физии разве? Ходила вечно с фонарями. Хорошо зажигал! А знать его все и не обязаны.
- Ну да, по долгам то я рассчитываюсь! – Хрипло хохотнула Маргарита, отставляя в сторону ведро с очистками. – Меня больше в округе знают. Вчера вот двое подошли, чуть не с ножом к горлу: «Эй, мамаша, когда грины отдашь, твой сыночек – нарик скопытился, а нам перед паханом отвечать! Базарить больше не будем, даем тебе неделю сроку, а там - придушим шарфом твоим кисейным, в парке под вязом, и спросить будет не с кого. Мы следы заметать умеем» – Маргарита, разжав худые цепкие руки Лизы, отошла к окну. – Ставь картошку на огонь, обед собирать пора.
- Сейчас, я домою, - Торопливо бормотнула Лиза, выволакивая шербатый таз из кухни в коридор.- Вы их не узнали? Кто это был?
- Голоса протяжные, гнусавые, не могла разобрать. Растворились, как духи в темноте. Уже смеркалось. – Маргарита сосредоточенно вытирала тряпкой руки, невидяще глядя в окно.
- Как духи. Так сосед наш говорит часто… С Афгана еще привычка. А что, они, правда что ли, с Пашкой вместе в Кандагаре служили? - подняла голову Лиза.
- Паша твой был - брехло. – Маргарита опять усмехнулась. - Да ты сама то, что же так плохо считаешь? Ведь Леня Полынцев в полтора раза старше Павла будет. А то и в два. Это с ним мы почти ровесники. Все Пашка к герою хотел примазаться . Свою то судьбу проморгал насквозь! С папашиной помощью.
5.
- Ну, ты, стерва длинноногая, не больно то гони на меня волну! На себя оглядывайся. Проворонила сына по ПарижАм мотаясь… Там что, е***и получше наших будут, али как? – В кухню поплыл тошнотворный запах сивушного перегара, а человек в черной майке с надписью “Happy”, пошатываясь и играя желваками на скулах, подтащил к кухонному столу обвисшее, палкообразное тело, оставляя на мокром линолеуме скользкие следы ступней ,на которых призрачно отсутствовал мизинец, поджатый внутрь.
- Мы его с тобой вдвоем проворонили, не переживай! - Вместо ответа безнадежно огрызнулась Маргарита. – Что теперь считаться, у могилы то? Да тебе не то, что сын, тебе и могила не нужна.
- Тебе много нужно!– Буркнул в ответ Николай Дмитриевич, припадая жадно ссохшимся ртом к чашке с начищенной картошкой, плавающей в воде.
- Что ты, как собака, пьешь, откуда попало! – Вспыхнув, Маргарита выдернула из костлявых рук мужа чашку с картошкой и с шумом поставила ее на стол. – Стакан возьми, что ли…
- А ты мне водяры туда плеснешь, от щедрот своих? – Криво усмехнулся глава семейства. - Не дождешься от тебя, глаза повыцарапать готова, за сто граммов, паскуда! - Костлявые узловатые пальцы, с рыжиной волос и желтыми табачными пятнами, внезапно потянулись к горлу Маргариты, но почти тотчас Николай Дмитриевич закашлялся сипло и бурно, оттого, что на него обрушился поток чернильно - бурой воды, выплеснутый Лизой из таза.
Отдуваясь, она поднимала худые, прозрачные с синеватыми жилками вен руки, вместе с пустым тазом, явно намереваясь надеть его на голову свекра, и яростно шипела:
- Уйди, ирод, не трогай, а то башку проломлю. Он тяжелый, не думай, что пустой. Так и надену на шею, как ярмо, и шарашься с ним! Ишь,ты, скотина, руки он распускает! Чего удумал еще.. Один ирод плясал на нервах, пока не сдох, как пес шелудивый, у забора, теперь он принялся.. Иди, валяйся на своем топчане, как болотный гад, а сюда не смей носа показывать, а то придушу, на фиг! Надоел, хуже смерти..
- Лизка, ты чего, свихнулась, дурында, что ли? – плаксиво заныл, вытираясь майкой Николай Дмитриевич - Вот цыплячья шея, стрекозина стервозная, чего ты промеж мужем и женой лезешь? Я сам с Маргошкой разберусь, как положено, чего ты меня помоями поливаешь на моей кухне? Сгинь с глаз долой, беги вон к е***ю своему, приживала!
- А и надо будет и пойду. - Лиза грохнула, что есть силы, тазом об угол табурета – Ты мне не указывай и костями своими не размахивай! Ишь, отец и муж выискался! На Маргариту Олеговну, тебе, пьянице прогорклому, по гроб жизни молиться надо, а не с кулаками кидаться!
- Это с какого такого перепугу я на нее молиться должен? Чего это ради то? - Николай Дмитриевич, для безопасности попятившись к дверям и прищурив немного протрезвевший левый глаз, смачно плюнул, отряхивая обвисшие штанины трико, от прилипших к ним водяных капель. – Она кто такая, чтобы я на нее молился?!
- Да если бы не она, нас с тобой уже прирезали бы давно в подворотне дружки Пашкины и из квартиры, что могли, то бы и вынесли.. Пока ты горло лудишь водярой, она на долги деньги зарабатывает, нас кормит.
- Ишь.. Ишь! - фыркнул Николай Дмитриевич, брызгая слюной - кормит она! Накормила она много. Она лучше своим хахалям в баре выпивку купит, чем нас накормит! Ты ее попроси, она баба ушлая, может, и тебя научит, как дыркой вертя, себе на шмотье, да на цацки заработать.
- Заткнись, ирод! – Лиза опять рванулась было к тазу, стоявшему на табурете, но была остановлена цепкой рукой Марго и ее спокойным, усталым голосом
- Лиза, оставь ты! Что он понимает? Лучше картошку посоли, да собери воду, сейчас поужинаем, пока горячая. Я купила в магазине немного капусты квашенной, и масло оставалось, если не прогоркло, в шкафу.
Лиза устало пожала плечами, убирая со лба мокрую прядку жидких волос. – Не должно было. Я фасолины туда кинула.
- А где нашла? - Маргарита чуть улыбнулась, смотря на девушку и доставая из стенного зеркального шкафа тарелки.
- В мешке, на лоджии, две горсти еще оставалось. Я там все перетряхивала, чтоб банки освободить.. Прямо, как у Андерсена, пять фасолин из стручка..
- У него горошины были.- Маргарита осторожно расставила на столе посуду и кивнула Николаю Дмитриевичу, все еще трясущемуся у порога:
-Иди, садись. Руки вымой только, душитель несчастный!
-А вот и зря Вы ему.. Я бы его и не кормила ни чуточки! – Бормотнула Лиза сквозь зубы, сверкнув глазами.
- Да, ладно, Лизавета, куда уж нам с тобой строжиться над ним. - Шепнула Маргарита, ласково прикасаясь к руке девушки. – Чай, не собака приблудная, жалко все же.. Отец…
- Отец.. Он ведь Вас чуть не прибил! – Лиза посмотрела на свекровь и жалобно шмыгнула носом. - Не в подворотне, так дома Вас убить можно… Жалостливая Вы больно.. Не зря Вас бабка Ерофеиха из соседнего подъезда «сиреневым ангелом» зовет
- Сиреневым? Это почему же так - то вдруг? – Маргарита, откидывая картошку на дуршлаг, опять улыбнулась краем губ.
- Да уж не знаю я. - Лиза - дернула худеньким острым плечиком. – Вы же шарф этот все время носите.. Который из Парижа привезли… Расскажите еще про Париж.. - Лиза осторожно опустилась на краешек табурета.
- Да ведь слышала все уже! Чего же говорить то сто раз! – Маргарита вытерла руки о передник.
- Еще расскажите! Сто первый. – Лиза улыбнулась, и как то по - особому засветились на лице впадины ее глаз.. – Вы, когда рассказываете, будто ветер чужестранный дунет, и я тогда верю, что есть он на самом деле, Париж..
- А так разве - не веришь? – Маргарита чуть приподняла бровь и внимательно посмотрела на невестку.
- Тяжко верить.. В этой нашей серости. Пыль, да водка, нищета, да корка сухая… Что мы видим то? Еще этот ирод трухлявый по стенам ползает - Лиза резко повернулась на табурете и погрозила кулачком в сторону свекра, выходящего из ванной. – У! Слизняк, посмей только мне еще на мать руки поднять, я тебе точно башку проломлю или придушу совсем. Не смотри, что худая, руки то цепкие у меня!
- Ишь, распетушилась как, стервоза! – Шамкнул обвислыми губами Николай Дмитриевич. – Париж ей подай.. Дерьма тебе не надо на лопаточке, вместо Парижу то? – съехидничал он, опасливо, исподлобья, поглядывая на Маргариту, ставившую на стол круглое блюдо с картошкой..
-Сиди, пьянь - герой! А то вот за шиворот сейчас как кину, горячим то, запляшешь, небось! – Замахнулась та на него полотенцем.
- А я чего, мать? - Тотчас пошел на попятную Николай Дмитриевич - Я ничего, я так только.. Для беседы. Уж и шутнуть за столом нельзя.
- Шутки у тебя.. Ненавистные к людям какие то.. Цапаешься все, будто кто тебя кусает.. Самому то не надоело? – Маргарита присела на табурет напротив окна. Несмотря на мешковатый изодранный шелковый халат с вытканной жар- птицей на спине, все ее движения были изящными и точными, а линия щиколотки так тонко обрисовывалась чулком, что даже пьяные глаза Николая Дмитриевича то и дело метали на нее туманную искру восхищенного вожделения.
- Да, конечно, где уж нам до огурцов, когда мы от рассола.. Мы то по ПарижАм не мотылялись! Ну, давай, голуба, рассказывай, какие ночки то там в Европах - столицах, на башнях, да Мормартрах разных, а мы послушаем - Криво усмехнувшись, Николай Дмитриевич подпер щеку кулаком, не забывая при этом другой рукой старательно возить вилкой по тарелке.
- Сиреневые там ночи. Иногда густые, как чернила, иногда - прозрачные, как жемчужно серая пелена. И до позднего часа пахнет в воздухе разогретым асфальтом и черепицей крыш. Если ветер дует со стороны Сены, то немного пахнет тиной и жареным каштаном или кофе.. Мне так казалось Но больше пахло тиной. Сена не очень чистая река.
- Но - длинная. Я в энциклопедии когда то читала. – Тихо, словно во сне, выдохнула Лиза.
- Нет, Рона и Луара - длиннее Но Сена течет почти по всему Парижскому бассейну. Главная артерия столицы..
- Моря, значит, им мало? Ну и скупердяи - жердяи эти твои французы… - Николай Дмитриевич смачно рыгнул, отправляя в рот очередную половинку картофелины, в янтарном соусе масла.
- Почему? Просто - работяги.
- Блядуны они хорошие, да выпить любители, вот что я тебе скажу. Легкомысленный народец!
- Этот легкомысленный народец оккупацию пережил и голод. И земли у них не очень то много, чтоб ее разбазаривать, как мы привыкли. Есть такие места, где виноград садят, сначала вытащив из земли камни. Ты будешь таскать камни корзинами? Да ты скорее напьешься пять раз, чем одну корзину поднимешь.. И есть еще места, где сыр и вино делают вручную до сих пор, вращая руками деревянные прессы. Точно так же отжимают и розовое масло.. А чтобы собрать лепестки роз, встают в четыре утра…
- Ага, и бабе под юбку. Оно смачнее с утра то будет. Удобнее.
Маргарита презрительно фыркнула:
- Николай, что ты ёрничаешь! Знаешь ведь, что несешь глупость несусветную…
- А чего же ты не осталась там то, во Франции своей разлюбезной, раз тебе так она понравилась?… Она под немцем лежала Франция твоя, ноги перед ним расставила, на спину опрокинулась, как баба гулящая, а мы тут на вилы немца поднимали, спасали мир от чумы, так то..
- Мы это кто, позволь спросить? Не ты же? Ты к двадцати годам еле ПТУ окончил и на заводе токарем работал.. - Это отец твой да дядья на фронтах полегли, что ты себе чужую жизнь то приписываешь и славу? Зачем? Некрасиво это, Коленька!
- А ты отца моего - не трожь! – Николай Дмитриевич тоненько взвизгнул и ударил кулаком по краю стола. - Не трожь! Я тебе, сучке - правнучке белогвардейской, отца моего не позволю об подол твой марать поганый, поняла?
- Не мараю я, Коленька.. Ты сам пьяной своей жизнью все измарал до невозможности. И гордость, и память, и честь свою. Отец твой, Дмитрий Петрович, жив он будь, со стыда бы сгорел, глядя на тебя. Да и на внука тоже. Только внука то нет… - Устало вздохнула Маргарита, наливая себе в чашку с золотым ободком, полуостывшую зеленоватую жижу, пахнувшую сеном, а не чайным листом…-- Что тебе Франция, когда ты своей то жизни, простой, рабочей, ума не дал? Что тебе о французах судить? На себя смотри прежде.
- Тебе только судить можно, значит? – Зло сузив глаза, забормотал Николай Дмитриевич. – Ну да, ты и судишь, как будто страна это - твоя.. Может, прадеда то твоего, офицеришку, не хлопнули вовсе за Доном – Перекопом а сбег он во Францию тайно, на кораблишке, каком ни на есть? То - то ты и помчалась до Парижу, как приспичило. .. Что, золотишко там дед тебе припас или бриллианты, награбленные у пролетариев?
- Нет у меня никаких бриллиантов, Коленька. – Спокойно и веско произнесла Маргарита. - Последнее, что было, ты на днях пропил: жемчужные сережки - слезки прабабки моей, не погнушался. Это единственное, что уцелело в семье. После расстрелов и арестов. После голода и тифа. Высылок и заимок….. Но тебе на это было плевать. Как и на все остальное.
- Не трогал я жемчугов твоих, Маргоша, ты что! – Изумленно вытаращил глаза Николай Дмитриевич. Хмель разом выветрился с его физиономии. – Вот тебе крест, хлебом клянусь, не трогал я ничего. Это вот, Лизка, небось, с хахалем своим, цапанули, она же его вчера только в дом приводила.
- Не цапала я ничего, тварь ты подколодная, язык твой поганый! - взвизгнула Лиза пронзительно, и, схватив со стола нож, резко дернула вверх руку, поднеся его высоко к шее. – Осточертело мне смотреть на тебя, скотина похотливая, козел вонючий.. Всю жизнь ты мою с Пашкой себе под жопу кинул, в дерьме извалял и все никак не подавишься! Спасибо скажи сыну - покойничку, что не прибил тебя, пожалел, когда увидел, как ты мне под юбку лезешь, тварь! Гадина, это ты его нариком сделал, не мог он стерпеть этого, и уйти не мог… Вот и решился, думал на квартиру себе заработает, уйдем мы отсюда, сами заживем.. А оно не получилось.. Скурвился Пашка через год, сам стал колоться.. Не могу больше я, глаза бы мои на не глядели, на тебя, сволочь! –
Из глаз Лизы катились слезы…. Светлые. Крупными каплями повисали на подбородке, щеках.. Не останавливались. И бледное лицо ее сминалось, морщилось, словно усыхая под солеными потоками - дорожками.
Она моргнула несколько раз, как то подслеповато, беспомощно, по - кротовьи. И опять настойчиво вздернув правую руку вверх, неловко и больно ткнула ножом в самую горловую ямку. Что то теплое, солоноватое, скатилось к ее ногам, сбежало липким ручейком на выцветшую клеенку обеденного стола..
- «Подсолнухи…» - Опустошенно, глупо подумала она, расплываясь еще в неострой, только - пощипывающей боли и с детским удивлением глядя себе под ноги. Капля алела, ширилось, двоилась. Горло жгло и дергало. Потом все завертелось в ней и над нею и она, не в силах преодолеть навязчивое кружение, хотела поднести руку к горлу. Пальцы увязли в красно - липкой жиже..
« Подсолнухи!» - опять нелепо подумалось ей.. – «Они не красные, а зеленые» . Она качнула головой.. Боль стала невыносимой, туман в глазах - густым, вязким. Оседая на пол, медленно и неуклюже, девушка попыталась зацепиться рукой за край стола. Что – то мялось, звенело вдалеке, как под толщею воды.. Неустанно бухало, глухо охало и толкало ее в бок, дергая горло: «Лиза, девочка, Лизанька, что же ты сделала!» – Она слышала чей то истошный крик, вопль, вой, но ничего не могла понять и разобрать… Все путалось в голове и плыло, и надсадно звенело, вспыхивая неясными пятнами, как солнечные блики на стенах.. Как подсолнухи, целое поле. По которому она быстро шла, протягивая руки навстречу убегавшему от нее, смеющемуся во весь рот, Пашке…
6.
…. Маргарита казалась самой себе огромной, чернокрылой бабочкой.. Или тенью, мечущейся пол стенам, в поисках светлого и теплого пятна. И черным бабочкам тоже иногда нужно солнце.
Осторожно раскинув руки в мерцающей темноте свечей, она почти тотчас же сомкнула их на груди. Крылья бабочки, только что закрывающие собою полмира, вдруг превратились в тугой кокон. Или обвисшие лохмотья. Она словно бы видела себя со стороны. Нежный напев скрипки приглушенно замирал, словно дождь ронял капли – ноты. По одной, в густую траву.. Не ощущая смотрящих на нее посторонних глаз и лиц, она склонила колени, стиснула руки и пригнула голову к груди. Словно с жадностью прильнула к краю ручейка или прохладного озера, журчашего мягким эхом флейты.. Сегодня фонограмма ее танца звучала необычайно чисто, Казалась выписанной графически.. Она усмехнулась про себя.. А нужен ли был им, презирающим и жующим, пьющим и хохочущим, этот тонкий рисунок: трепетание надломленных крыльев черной бабочки в отражении лунного света севшей пить воду у ручья или – озерка…? Музыка давно стихла. Но кругом царила странная оглушающая тишина, ползущая к ней, крадущаяся, обволакивающая ее обнаженное полностью под тонкой, прозрачной тканью тело. Как ползущий змей или плывущее неотвратимое, грозовое облако.. Гроза. Втянув в себя воздух, Маргарита, наконец, смогла дать определение атмосфере, царящей в зале: предгрозие.. Туча тишины, наползающая на нее, должна была или стремительно уползти или разорваться на клочья от аплодисментов.. Или свиста…
Свист.. Он раздался. Негромкий, но пронзительно- острый. Как трель одинокого, потерянного соловья. И тотчас утонул, в каком то непонятном гуле, реве, крике.
Она не могла поверить.. Кто здесь мог кричать и реветь? И топать ногами. Осоловелая, жирная, лоснящаяся публика, томно закатывающая глаза и лениво растягивающая во рту гласные буквы, словно верблюд надоевшую жвачку , разве может она так бесноваться?! Стонать, кричать? Выдыхать восторг, словно ей не хватает воздуха? Что – то мягко задело ее колено, словно перышко птичье. Упало на пол. Звука не было, но она услышала его. Нервом. Струнами натянутого танцем и усталого донельзя, тела. Открыла глаза и не поверила им. На полу, среди нервно смятых потными ладонями и кулаками, грязно - зеленоватых, сине – черных купюр, одиноко вытянувшись тонким стеблем вперед, дрожал от жаркой тьмы, разрываемой потоками выдохов и вдохов, биением ладоней и топотом башмаков, бутон нежно – белой, с едва заметною алеющей каймой, розы…
«Кто? - Удивленно подумала она, вытягивая гибкую, обнаженную руку из под черноты покрывала, и поднося цветок к губам. Освещение в зале стало чуть ярче. И она снова заметила этот странный взгляд.. Взгляд посетителя пятнадцатого столика, у окна. В самой середине зала.. Точнее, в глубине его, там, где клубились тени сизо - прогорклого дыма, перемешиваясь ароматом пережаренного лука, картофеля и прокисшего томатного сока… Он сидел, чуть небрежно, закинув ногу на ногу, сцепив руки под подбородком. Смотрел только на нее. Или ей так казалось. Зрачки расширенно мерцали, фокусируя в себе только одну точку: слепящий круг света, где замерли, обессилев, крылья ее черного, газового покрывала. От жара софита по лицу ее медленно потекла струйка пота, смешанного с тональным кремом. Она чуть повернулась в сторону кулис и сжала кулак за спиной, делая знак осветителю. Слепящий круг тотчас померк. Темнота, густая, как едкий табачно - чернильный кисель, накрыла ее. Она услышала шорох занавеса - дырявого сразу в десяти местах, траченного молью, пропахшего винными радостями публики…..
Но потертый лиловый плюш все же хоть как то укрывал ее от ненужного шума и жадности бесцеремонных взоров. Она смогла, наконец, подняться, пройти несколько шагов по полутемному коридору и спуститься по лестнице.. Туда, в прохладу гримерной, пусть и карикатурно голой и освещенной лишь двумя тусклыми лампочками, стремилась сейчас ее опустошенная душа, чей час миновал… Чей полет был окончен. На несколько дней или на пару часов она пока не знала. И не хотела знать и угадывать.
7.
…Толкнув дверь гримерной, она замерла на пороге. Заныла сведенная судорогой левая икра, запершило горло. Колченогий вертящийся табурет перед зеркалом, с отколовшимся нижним краем и пыльной рамой, был занят странным персонажем с длинными руками, который неуклюже выдергивая их из рукавов черной шелковой рубашки, пытался ослабить узел тонкого галстука удавки на крепкой шее.
- Вы - кто? - стремительно двинувшись вперед, проговорила она, отмечая боковым зрением, что пыльный ящичек гримерного столика выдвинут наполовину и из него торчит обрывок ленты и суровой нити. – Как Вы сюда попали и почему рылись в моем столе?!
Вместо ответа, человек, терзающий узел галстука, энергично махнул свободной рукой.
- Я не вор, успокойтесь! Я к Вам не проникал. Ключ мне дал Алекс. Он мой давний знакомый. А я - Ваш давний поклонник.
- А!- усмехнулась она, чуть скривив губы. И распахнула дверь как можно шире.- Убирайтесь! Я ненавижу фанатов. Да и не отчего фанатеть, собственно. Эскорт и прочих услуг я не оказываю. Вас Алик разве не просветил?
- Алекс, – поправил ее странный посетитель, продолжая неуклюже тянуть узел на галстуке. – Послушайте, Вы, не издевайтесь. Я давно вышел из возраста фаната, незаметно разве? И потом, Вы меня не узнаете?
- Какого черта я должна Вас узнавать?! Моя память не блок компьютера! – она пожала плечами и прошла вглубь комнаты, не закрывая двери. - А Вы не Ален Делон…
- Да, конечно. Я не Ален. Я - Филипп. Филипп Лавров, Мы с Вами виделись в парке. Вы сидели на скамье, курили. Я имел дерзость перепутать буквы Вашего имени. Вы та самая дама в сиреневом шарфе. Ну, вспоминайте же, наконец! – Дерзкая усмешка изогнула твердые очертания его рта. Он протянул навстречу ей руку, но она, слегка дернув плечом, прошла мимо и сунула под кран запыленную пластиковую бутылку, пытаясь вставить в узкое горло стебель розы…- Уходите! – она наклонилась близко к отбитой раковине, стараясь не смотреть в его лицо.
- Мне нужно переодеться. - Поставив бутылку с цветком на край измазанного помадой стола, она попыталась обойти непрошенного гостя, вынимая свободной рукой шпильки из туго залакированного узла волос. – Я устала.
-Но Вы узнали меня? - Продолжал настаивать мужчина с дерзкой полуулыбкой на лице…
- Ах, вечное тщеславие! - Маргарита опять дернула плечом и неожиданно рассмеялась: – Да какая же Вам разница, узнала я Вас или нет? Что это меняет?
- Ничего. – Он немного растерялся. - Просто мне очень хотелось увидеть Вас. Но не хотелось пугать.
- Я не пятилетний ребенок в отличие от Вас. Меня сложно чем то напугать, поверьте. Почему Вы здесь?
- Я пришел, чтобы исполнить свое желание. Поцеловать Вас. – Неожиданно глухо произнес он, поднимаясь с табурета, и ероша рукой волосы. – Я хотел Вас поцеловать с той самой минуты, как только увидел там, в аллее парка.
-Избалованный мальчишка! – Чуть улыбаясь, уронила она. - У меня рука тяжелая. Не боитесь оплеухи? - вынув из волос последнюю шпильку, она неожиданно встряхнула головой, пригнув ее к правому плечу.
- А Ваш зонт - жесткая трость - палка, с железным наконечником. - - Он посмотрел в сторону двери, по прежнему открытой настежь. Трубка трость, до этого стоявшая крепко и прямо в углу, с грохотом упала на пол.
-Перламутровым. - Она расправила волосы, резко отбивая воздух ребром ладони. – Идите за дверь, подождите меня на улице. Я вымою голову, обсохну и выйду минут через десять.
- Поймать такси?
- Нет. Я живу близко. Мы можем дойти пешком. Лишние свидетели не нужны. – Она изящно взмахнула кистью, делая жест в сторону двери, и странно, не мигая, смотря на него снизу вверх. От этого взгляда хотелось поежиться….
- Вы что, собираетесь меня избить? – Серьезно спросил он, пряча искру улыбки в огромных тенях насмешливых глаз.
- Не знаю. – Спокойно ответила она. – Возможно. Вы этого заслуживайте. Врываетесь в чужую гримерную, роетесь в столе, оправдываясь сомнительным знакомством….Что Звягин просил Вас найти в этом паршивом трюмо? Там нет ни бриллиантов, ни писем, ни дисков с записями голосов его знакомых баронов - наркодиллеров. Пусть он не боится!
- Алекс здесь ни при чем. Это было моим желанием - увидеть Вас. Я не рылся в Вашем столе. Ящик был уже приоткрыт, когда я вошел…
- Возможно - Поморщившись, она выдохнула. - Гримерная - не только моя. Уходите же…
Он кивнул и быстро направился к двери. - Я буду ждать Вас у запасного входа…
- Это Вы каждый вечер две недели подряд посылаете мне на сцену розы? – Остановила она его.
-Я. Вам не нравится оттенок? Вы, наверное, любите красные?
- Нет. Черные. Помните, у Блока было это странное, для Ахматовой:
«Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.»
- Для Ахматовой? Разве не для Любови Дельмас.?
- О, нет.. Та была победно рыжей и любила все светлое или красное… Оно так хорошо оттеняло ее розоватую кожу в веснушках… И Любовь Дельмас не была столь изысканной и утонченно – скрытной, как Анна Андреевна.. Блок Ахматову увидел как то в ресторане с Гумилевым или Недоброво, не помню теперь точно.. Она мгновенно запомнилась ему. Как изящное изваяние, в раме. Помня ее стихи, он послал ей розу и шампанское.. Я не знаю, бутылку? – Маргарита пожала плечами. – Бокал? Как было принято тогда?…
- И что же было потом? Свидания украдкой? - Гость с интересом посмотрел на нее.
- Никто не знает. - Серьезно ответила Маргарита. – Анна Андреевна всегда молчала. Просто, на протяжении десятилетий упорно твердила о том, «как у нее не было романа с Александром Блоком»…
- А у нас с Вами роман точно - будет.. - Тихо, жестко и уверенно произнес непрошенный визитер, скрываясь в дверном проеме. Она так и не успела ничего ответить. Ручка повернулась, взвизгнув тоненько, нелепо, по поросячьи. Шаги затихли, все смолкло, привычно оставив ее одну в пыльном и тусклом пространстве гримерной…
Сквозь приторный запах дешевой пудры и тонального крема, в нее, нежно и настойчиво, пробивался аромат свежей крапивы, только что омытой недолгим, летящим летним дождем…
«Что это? – удивленно подумала она. - Крапива? Откуда? Осенью? Все увядает. Нет! Боже мой, это - роза! Как же там, у Ахматовой, написано было: « И розы запахли крапивой, но только – сильней» .. Разве так? Лето вернулось. Она повернулась, кусая пересохшие губы к запыленному столу, на котором дрожала в пластмассе бутылки белая роза с нежно пламенеющей каймой, изогнув стыдливо дрожащий лепесток бутона. Словно крыло маленькой бабочки, случайно попавшей в сачок безжалостного коллекционера.
8
- Все, Филипп! - Маргарита осторожно вынула ладонь из руки Лаврова и взялась за скобу парадной двери. - Не приглашаю Вас к себе… Я очень устала, да и не до визитов мне сейчас. Пропустила все часы, когда можно было прийти в больницу. Просила соседку, но та навряд ли сможет: у нее ноги болят..А Лиза ждет. Ей так трудно теперь. Молчаливо ждать. – Она коснулась рукой шеи и нервно кашлянула… - Я пойду. Спасибо, что проводили. И за цветы – спасибо.
- Что говорят врачи? Надежда вернуть голос есть? – Качая головой и словно не принимая благодарности, негромко спросил ее провожатый.
- Вряд ли. – Маргарита вздохнула и переложила пакет с вещами и булкой хлеба из одной руки в другую. - Она серьезно повредила связки, гортань. А мне казалось, нож был - тупой… Как я могла допустить это! Как могла?! Привыкла смотреть на жизнь, как на застывшую лаву: ничего не будет, ничего не произойдет, ничего не изменить… Как я могла! Дура! - Она глухо застонала, сжав зубы, и стремительно вошла в темную яму подъезда, нервно кивнув на прощанье неожиданному кавалеру.
Несколько мгновений тот неподвижно стоял у входа, нервно перемешивая носком ботинка гальку разбитого тротуара, потом вынул из кармана пальто телефон и, поднеся светящееся и мигающее табло к уху, нетерпеливо прокричал:
- Алло, Сергей? Это я, Филипп! Слушай, друже, узнай, в каком отделении второй городской девушка лежит, с травмой горла и гортани, ножевой. Две недели назад . Да, на неотложке.. Да не знаю я фамилии ее! Лиза зовут. Ты дежуришь, ты и узнай! Да. Не то . Ей не сорок, ей двадцать пять от силы. Ну, да. Кончай свои хохмы, не до них.. Ну да… И что Романюк сказал? .. Гм… Не слабо вообще… Ладно. Я сам еще посмотрю. Сейчас подъеду… Четыреста пятая говоришь? Там Марина Болотова, ее пост, маякни ей, пусть присмотрит. Да. Скажи, знакомая моя. Ну и фиг с ней, пусть ревнует! Да пошел ты! - беззлобно фыркнул Лавров в экран телефона, роняя его в мягкую бездонность светлого пальто… Желтое, кипящее пятно уличного фонаря осветило его лицо, точнее - профиль, выхватив из сгущающихся сумерек скулу и твердо очерченный подбородок… Хмуря брови и потирая переносицу, Лавров что то бормотал про себя, не вынимая руки из кармана пальто. И все быстрее и дальше уходя от неприметного парадного облезлого, серого дома в глухом переулке, о существовании которого он вообще не подозревал еще полчаса назад.
…Войдя в тошнотворно – слежавшийся, пыльный мрак подъезда, она непроизвольно втянула голову в плечи, будто - озябла…. Где то наверху, ухнула дверь, знакомо скрипнув. Она дернула подбородком, нервно вслушиваясь. Сверху раздались торопливые шаги.
- Рита, ты что ли? Тьфу, черт, иди быстрее. У тебя опять нараспашку дверь, сквозняки гуляют.. …Видать, благоверный твой за шкаликом опять смылся, будь он неладен трижды! - прижавшись плечом к стене, крепкий, темноволосый мужчина с окладистой бородой, слегка приподнял мусорное ведро в левой руке, пропуская ее вперед. – Я думал, кто дома есть, звал, звал, он не откликается. Зашел - пусто. Ерофеиху позвал. Сидит у тебя на кухне, кипяток швыркает… Иди, а то она чего то про сериал гундела, божий одуванчик, еще уплетется страсти по этой долбанной Марь Хуванне досматривать, а у тебя последнее упрут! И так она уже два часа сидит.
- Спасибо тебе, Леня. Припозднилась я сегодня! – Маргарита, слабо улыбнувшись соседу, опустила руку в пакет и достала оттуда сигаретный блок. - Вот, возьми. А то уже и не знаю, чем тебя благодарить. Ты все караулишь, а я все летаю туда - сюда.
- Брось, Ритка, что ты это удумала?! - Замялся сосед, махая свободной рукой с черным пятном татуировки «Кандагар. Шквал.. 1987 «. Не надо мне ничего..- Да бери же, Леня. Я это не покупала, мне поклонники вместо презента поднесли…. А я тот, прежний не докурила.. Не до сигарет мне сейчас, сам знаешь…
- Ну, да..- вздохнул Леонид. – Что Лизавета - то? Лучше? Была ты у нее?
- Была. – Маргарита резко, отрывисто выдохнула. - Молчит, глаза огромные, нос заострился, синяки в пол -лица, вся перевязанная. Соседки говорят, плачет целыми днями, да лежит, к стене отвернувшись… Кормят через систему, трижды в день, глотать не может.. Сестру палатную на днях до смерти напугала.. Иглу из капельницы вынула, и ну ею горло себе царапать, по шву. Хорошо, соседка вовремя вернулась с прогулки, да бегом на пост. Прибежали все: и зав отделением и профессор Романюк, который оперировал ее. Кое - как иглу отобрали, вкатили ей чего - то, хоть и опасно. Она потом полтора дня спала, а проснулась - снова в рев…
- А что врачи говорят?
- Ничего. Ждут какого- то Лаврова, тот на курсах сейчас. Консилиум хотят собирать. Или выпишут или - в психушку. У них и так неврология вся переполнена, не могут держать долго.
- А Лавров это - кто?
- Не знаю точно… ДМН какой то. Светило. Говорят, у него клиника своя. Пластики, что ли… Но у меня нет денег на такое лечение. Хоть я змеей изогнись, Леня, не добуду такие деньги.. Как это у Крылова: «Мартышка к старости слаба костями стала!» - Маргарита устало и хрипло рассмеялась.- Так они по ночам трещат, что хоть вой! Так что, сто тысяч баксов Лизавете моей не улыбнутся. Откуда? Николай на днях заначку из тысячи рублей тощенькой и ту - пропил, просвистел…
- Дура она, Лизка твоя! - беззлобно проворчал Леонид, качая головой. – Что я тебе еще скажу? Так и передай вот ей от меня, как увидишь. Сама себя искалечила девка.. Кому в угоду? Богу - недотепе или Николашке твоему, пьянице? Что она доказала то, ножом махая?!
- А ты, Ленечка, чего Боженьку то ругаешь?- Раздался неожиданно верху скрипучий, глуховатый старушечий голосок. – Грешно это, ох, грешно.. У Бога то на каждого из нас свой удел и свой урок прописан и ему только пути наши ведомы!
- Молчи, Ерофееиха, со своими причитаниями! - проворчал Леонид, неторопливо спускаясь вниз. – Иди лучше, Марь Хуванны чокнутой киношные грехи пересчитывай! Уроки он дает, глянь- ка ты! Хороши у него больно уроки и уделы, как я посмотрю: одному водку жрать до позеленения мозгов, а другой – до посинения жил в баре проплеванном горбатиться соседям на смех, да зеленому змию на потраву. Теперь еще и девчонка в угоду пьяни подзаборной онемела, да Маргарите на руки кулем! Ежкин хвост! Каков тут урок? В петлю залезть или что прикажешь, Ерофеиха? Козел он смрадный, Боженька твой, вот кто! И на исповеди смертной это - подтвержу.
- Тю, скаженный, замолчи, не греши! – Махая на него руками, простоволосая Ерофеиха колобком скатилась со второго этажа и буквально повисла на Маргарите, цепко обхватив ее пухлыми ручонками и пригибая голову женщины к своему плечу.
- Не слушай, детонька, его, ангел мой сиреневый, не слушай. Греховодник он- шептала она . - Душ смиренных много погубил, хоть они и веры иной, потому то и запеклось у него на сердце.. Болит у него там. Отмаливать его надо бы… Были б силы у меня по храминам бы ползала, на коленочках, да где уж мне то.. Не слушай его, греховодника, Бог ему единый судия будет...
-Да, я и знаю, он не со зла это, бабуленька. - Маргарита пыталась освободиться от удушающих объятий Ерофеихи. – У него сердце отзывчивое, вот и бунтует. Обидно ему за меня. С детских лет он меня знает, учились вместе…..
- Да и нравишься ты ему, видно, девонька, - неожиданно, лукаво блеснув глазами, закивала головой Ерофеиха.
- С чего это Вы взяли, бабуленька? - В темноте не было видно, что щеки Маргариты заалели румянцем. Она нервно вздернула подбородок вверх.
- А мне и брать не надо, я и так вижу! - Мягким, переливчатым колокольчиком поплыла, затряслась в смехе Ерофеиха.- Недаром восьмой десяток то свет ноженьками топчу, с голубями хлопочу….. Пойдем, пойдем в дом, девонька, устала ты, небось!
- Устала. - Кивнула головой Маргарита - осторожно, вслед за соседкой - говоруньей, впадая в полумрак прихожей и почти тотчас запинаясь о стоптанный шлепанец и изломанную коньячную пробку…
-Эка твой горемыка то, Николка - буян, как ушел засветло, так и нет его до сей поры. Ты глянь- ка, чуть не босой убежал, горемычная душенька. И пиджачишко на вешалке трепыхается, и тапки не надел!
- Да что тапки, бабушка! – Гибко, не сминая спины, Маргарита присела, отбрасывая обувь в сторону и принюхиваясь к изломанной пробке, Повертела ее в пальцах.
- Смотрите вот, он на последние деньги коньяк купил. Три звездочки. Не слабо! Где нашел деньги то? – Сидя на корточках, она смотрела на соседку, сверху вниз,
- Ей богу, попался бы под руку сейчас, придушила бы вражину, не охнула!– Маргарита в отчаянии втягивала голову в плечи, до острой боли у основания шеи. - Не перекрестилась бы даже, честное слово!
- Что ты, девонька, не суесловь! - Ерофеиха испуганно прикрыла рот рукой. – Ты и не смогла бы никогда! Душа у тебя больно тонкая, как бабочкино крыло. Не суесловь, ангел мой сиреневый, не нужно Боженьку гневить! Он и так - то тебя на крыльях носит.
- Да? А передачу – то я Лизе на какие деньги теперь понесу, бабуленька?! – Не слушая, Маргарита пружинно вскинулась всей танцующей статью своей - вверх, как пламя… Протянула руку налево и прихожую с ободранной рогатиной вешалки залил неяркий свет 60 –ти ваттной лампочки, вспыхнув и рассыпавшись тысячами искр в запыленной раме тяжелого зеркала и остатке посеребренных, потускневших прожилок на ландышевых кистях тисненных когда то и выгоревших от солнечного света, обоях… - Или Боженька мне с неба посыплет их, дождиком?! Как милостыню? А если я не приму такого дара? – Маргарита, откинув голову назад, хрипло хохотнула. - Я хоть и танцовщица в заблеванном барчишке , но гордая больно.. Все толстосумы так говорят, кто в баре этом ошивается. Ни с одним из них, бабуленька, я не спала, хоть находились и такие, что за танец один могли мне пять тысяч баксов, не скупясь, отвалить.
- Успокойся, девонька! - Бабка Ерофеиха опасливо махнула на Маргариту рукой, прикрыла входную дверь и втянула женщину вглубь квартиры. – Не мое дело твои подушки перетряхивать да головы на них считать. Бог единый всему судия будет. - Она осторожно усадила Маргариту на табурет возле вешалки и клубочком завертелась у ее ног. – Я одно тебе только скажу,- продолжала поскрипывать она, ловко расстегивая замки и снимая пыльной тряпкой грязь со шпилек сапог соседки.- Если уж у тебя есть такие деньги, так чего печалуешься? Ведь припрятала же! Не гневи ты напрасно небушко! –
- Я отдала те деньги, бабуленька, милая! – Маргарита развела руками. - Как пришли они, так и ушли!. У меня давно их нет.. Даже Лизаньку лечить скоро будет не на что, хоть змеёю извернись!
- И кому же ты их отдала? В долг кому, небось, отсчитала! Больно ты жалостливая, Ритонька, как я погляжу!
-Нет, бабулечка! Те, кому отдавала, больно железные. Грозились ребра пересчитать и в петлю подвесить, если не отдам по хорошему… Весело закончите, мамаша, как и сынок Ваш, в петельке ногами подергаете пару минут, и все.. Спрашивать будет не с кого. Горе у Вас большое было, сына вы потеряли, а копаться в дерьме Вашем семейном, что да как – никто не захочет! – так и сказали!
-Бесы окаянные, жизнь мутят, нет на них управы… Одной души погубленной мало было, ироды! - Ерофеиха зажевала блеклыми губами, затрясла головой и, мелко крестясь, поднялась с колен. – Ты уж прости меня, девонька. Не знаю я, что и сказать на такое.. Бог только ведает, когда ему злые промыслы дьяволовы остановить и чем. Ты терпения наберись, девонька, наберись уж, милая, а не оставит тебя Господь, истинный крест, не оставит! Уж я знаю…
- Да и я знаю.. Не оставит, как того бедняка, с его единственной козою, умершей утром.. Или - хозяина с серебряным блюдом и единственным сыном… Ангел его утром задушил.. Пояснив, что выросши он стал бы убийцей …. – Маргарита отошла к кухонному окну, нервно дотронувшись пальцами до стекла, обхватила локти руками,. Будто бы - зябла нескончаемо.
- Не хочешь, бабуленька, чаю? Поставлю? - Маргарита повернулась к Ерофеихе. Профиль ее, точеный, словно посеребренный лунным светом, заострился. – Может, и Пашка мой потому ушел, что Господь не хотел видеть, как он в скотину превратится? Кто знает?..- Она встряхнула головой . – Бред какой то!
- И то, девонька. Не дано нам все знать…– Ерофеиха зевнула и осторожно перекрестилась. - Пойду я. Темно уже. Ты одна то не сиди в темноте. Да заперлась бы лучше.. А чай то я, пока тебя дожидалась, выпила.. С мятою – хороший, духмянный…
- Я завариваю. Лиза любит очень. Да и на чаи настоящие не особо разгонишься.. Деньги теперь нужны на другое…
Ерофеиха закивала и засеменила к дверям.
- Не тушуйся, Ритонька.. Господь и на кресте утешал Матерь свою.. Ты уж, если Николай зашумит, стучи мне в стенку, я Леньку подниму…. Авось, справимся..
На лице Маргариты мелькнуло слабое подобие улыбки – Ах Вы, два соседа, моя защита и опора.. И чтобы я делала то без Вас.? - Она осторожно обняла Ерофеиху за плечи, незаметно подталкивая к выходу и улыбаясь.
Но лишь только за докучливой гостьей закрылась двойная дверь, исцарапанная и забрызганная осенней жидкой грязью, но сохранившая еще все признаки добротности и даже - верхнее, сияющее довольство полировки, женщина зашлась в хриплом, натужном рыдании.. …
9.
- Ну, ну, красавица, Вы расслабьтесь, я ничего Вам не сделаю.. Просто осмотрю Вашу рану. Зря, что ли везли Вас сюда на "Скорой" и столько разматывали бинты? Голову откиньте назад немного. – Филипп, придерживая затылок девушки, ободряюще подмигнул ей.- Шире немного рот можете открыть? Не запрокидывайте сильно голову. Так.. Так хорошо.. Немного неприятно будет, чуток потерпите.. Больше терпели.. Так, на связках утолшение узловое, диффузии в тканевых областях пока не наблюдается.. Записывай, Артем, что ты сидишь? Сейчас еще сфотографируем микрокамерой. Выведу на общий монитор, смотри.. Быстро давай, я что тебе, испанский инквизитор что ли, девушку пытать! Шевелись, кому говорят. Подключил? А, вот, добре, все пошло. Видишь, там два разрыва на хряще и узловое? Так, порядок, все, Лизавета Петровна, можете идти. Что Вы головой качаете - Лавров улыбнулся, щуря глаза.- Что? Вы не Петровна? А кто же Вы, если не самодержавная императрица? Такая красавица! Кто Вы тогда по батюшке? Ах, Михайловна? Ну, тоже - тезка царственных кровей.. Была у Александра Второго, императора - освободителя, кузина, Великая княгиня Елизавета Михайловна, необыкновенная музыкантша и добросердечная красавица, вся в матушку. .. Умерла рано.. В родах.. У нее голос был чудный. Она Скарлатти так пела, что люстры звенели. Будто дышала.. А Вы не поете? Нет? Что же, что шепчите, можно и шепотом, голубчик, Вы не стесняйтесь, связки то разрабатывать надо.. Ну, до завтра, императрица, я к Вам зайду, как снимки Вашего горла готовы будут.. Мы Вам его серебряным сделаем, не бойтесь. Еще петь будете, как прима наша - Анна Нетребко.. Ну идите, идите, Галочка вот Вас проводит в палату.. Галя, давай быстренько, девочку на форез, и в палату, а завтра - парафин, вотротниковая зона, и на горло…
Медсестра бойко закивала, распахивая двери кабинета и выводя Лизу в освещенный люминесцентными лампами коридор:
- Хорошо, Филипп Сергеевич, а что же я Романюку скажу? Что Вы ее к себе забираете?
- Да, так и скажи, что забираю к себе.
- Но у Вас платная клиника! – Галочка округлила глаза и тотчас прикрыла рот рукой. – У Вас же мест нет на полгода вперед! – зашептала она, словно дублируя свистящую хрипоту Лизы.
- Нашлось место, не твоя печаль! – резко бросил Лавров, наклонившись над письменным столом. – Она по спонсорской программе проходит.
- Но как же?! Ведь квартал то уже кончился! А место бывает раз в квартал.
- Как раз успела. Сегодня только одиннадцатое число. Идите, Галя, а то кабинет электрофореза закроют. Скоро вечернее кварцевание. – Лавров изобразил рукой прощальный жест, и резко повернув на накрахмаленном колпаке обод рефлектора, сделал вид, что чрезмерно увлечен чтением очередного анамнеза. …
- Филипп Сергеевич, - осторожно кашлянув, через некоторое время прервал его усердную задумчивость ассистент, возившийся с приборами в центре кабинета, - А что, девочке и, правда, помочь можно?
- Если нерв поврежден, то нет, - вздохнул Лавров с шумом, расправляя плечи. - Там ряд разрывов и узловое утолщение, они меня беспокоят. Кто ей назначал терапию после операции?
- Романюк, кто еще? Она же у него была… - Артем сильно стукнул ладонью по столу, делая вид, что хочет поймать муху. – Вы же знаете, профессор Романюк консерватор неисправимый и очень неторопливый… Время тянет, не спешит. Транквилизаторы, обезболивающие, фигли - мигли всякие.. - Артем с хрустом потянулся в кресле, вскинув руки .
- Попробуй связаться завтра с профессором Лагорэ - прервал неторопливую тираду Артема Лавров. - Потягиваться потом будешь.
Ассистент изумленно закатил глаза :
- Филипп Сергеевич, Вы что, хотите, чтобы Эжен де Лагорэ ее проконсультировал? Это же бешеных бабок стоит, в Париже консультация, Вы что!
- Пошлешь по факсу снимок. – Лавров опять резко выдохнул. - Я и без Лагорэ вижу, что дело - почти труба. Но у него есть секрет.. Может, сжалится и раскроет? Девчонке - двадцать два, а она уже калека - молчунья!
- Да, и алкоголичка со стажем.. Не пила бы, так горло было бы крепче… Ткани не такие рыхлые…. Заживляемость повыше была бы… Там сосуды - дрянь.. Тронь – гнилое! По анализам видно. И по снимку… - Артем забарабанил пальцами по столу.
Лавров усмехнулся:
- Алкаши, наоборот, считают, что, чем больше глушишь водяру, тем горло крепче " проспиртованнее", что ли… Куда же России матушке без водки то?! Наипервейшее лекарство от всякой хвори.
- Ну, Филипп Сергеевич, сто граммов коньяку за ужином еще никому не помешали.. Для кровообращения, я имею в виду.
- Изредка, да. При острых кризах гипотонии, малокровии, защемлении нерва, усталости. Не каждый день, конечно.. Но у нас же все с "изредка"начинается.. А заканчивается.. Как у моего друга.. Был талантливый картограф и сгинул ни за грош, в психушке.. Начал то он с двухсот граммов, а потом по три бутылки выпивал, без закуски.. Ползал на второй день до уборной на карачках, свое имя не помнил, только рыгал без устали.. Клялся, божился, что пить не будет, при мне трижды вшивали ему "торпеду", да куда там! – Лавров махнул рукой – Пропил все: и жену, и двух детишек, и квартиру неплохую, в центральном районе города. Алена маялась с ним до последнего, любила, чертяку, а потом - ушла. Встретился ей человек.. Только и с ним не пожилось.. Умерла она через два года от прободной язвы, спасти не успели… Детей теперь тетки да бабки мают на руках… Что попишешь тут! Талантливый Мишка был, карты читал в секунду, для космонавтов его приглашали в ЦУП, в Королев.. Шифровал чего то там.. На секретной базе работал, где то под Фрунзе…
- Это где? - удивленно протянул притихший Артем.
- Эх, брат, я забываю все, что Вы - не нам чета, не в той стране выросли. Киргизия это, сейчас Бишкек….
-А! – Артем хмыкнул – Азиопа .. Где резня была..
- Резня! – досадливо нахмурился Лавров. – Нормальный край, только воды мало. Яблоки там были, сады. Горы, воздух чистый… Народ бедновато жил, но карабкался, пока большая, централизованная система орошения была… А ты - Азиопа…Душа у тебя не выросла еще…
- Это как?- Артем хмыкнул. – О чем это Вы, Филипп Сергеевич?
-Чем шире душа, тем больше пространство, которое она вбирает в себя. Мы вот раньше были "граждане большого пространства". Могли спокойно взять билет в любой конец страны и улететь, уплыть, уехать спокойно. Без виз и таможен. А Вы теперь - только россияне. Не так разве? – Лавров складывал в стопки истории болезней и файлы со снимками, заполняя ими полки высокого шкафа у стены.
- Но Вы в Болгарию на стажировку не могли попасть, документы две недели собирали, и так и не пустили Вас, сами говорили! – Артем почесал затылок – А теперь философствуете… В Шри - Ланку кто пять раз в прошлом году ездил? А в Непал? Вы в свои девяностые, при СССРэ, могли там прошвырнуться по горам? Нет же!
- В Непале вообще - то трудно по горам и плато "прошвыриваться". Я там "горняжку" подхватил – Лавров потер переносицу. Ладно, Тём, не лезь в бутылку, дело прошлое – страна! Разбазарили на "удельные княжества", чего же теперь локти то кусать.. Поздно! Ни большой политики, ни большого сердца, ни пространства… Одни амбиции, да мальчики голозадые на потеху седым, вальяжным господам из Думы, по интернету бегают….
- Я бы этих.. пострелял, как зайцев, да винтовки жалко. ..- Вспыхнул белками глаз и скулами ассистент.
- Не хандри так, Тема! - усмехнулся Лавров, с силой захлопывая дверцу сейфа - шкафа. – Из револьверта в кой - какое место тоже попасть можно, главное - правильно целиться.. Придет и наш черед, не боись! Вот тогда … Эх, тогда, брат.. Давай, собирай манатки, седьмой час, Федор Макарыч нас с тобой персонально ждать не будет, позакрывает тут все, кукуй потом! Насчет причинных мест не знаю, а вот уши за опоздание тебе домашние точно оторвут..
- А Вам? – Засмеялся в ответ Артем.
- Мне рвать некому. У меня в доме даже завалящего таракана нет. И в холодильнике запасу для его пропитания. Только бутылка кальвадоса и галеты в баре… - развел руками Лавров, стягивая с плеч халат. – Надо ехать в супермаркет, что - то к ужину прихватить.
- Может, к нам? – Артем снова улыбнулся. - У меня бабушка с утра на кухне колдовала, обещала плов и помидоры с сыром… Пальчики оближите!
- В такую то пору - помидоры ?! - удивился Лавров. – Ну и ну! Кудесница твоя бабуля. – Нет, прости, я бы с удовольствием, но нужно еще кое что подготовить к завтрашней операции.. Теоретически: журналы, справочники пролистать, в интернете поползать.. Помидоры не припрячешь для меня? Пару долек? – Лавров хитро подмигнул ассистенту. - Больно я их уважаю - обожаю. – Посмотрев друг на друга, мужчины расхохотались, словно малые дети, так громко, что эхо веселья вылетело в приоткрытую сквозняком дверь кабинета и рассыпалось дробью в коридорах…
10.
- Ну и кто его убил? В смысле, кто его отоварил бутылкой по башке?- Майор Лихарев нахмурился и, мельком подняв глаза на трясущуюся от обильных слез бабульку в темном платке, нервно схватил с края стола обгрызанную шариковую ручку, как грозный жезл.- Гражданка Ерофеева, Вы прекратите мне тут сырость разводить, а внятно отвечайте: Кто ударил бутылкой по голове Николая Воротынского, нанеся ему тем самым смертельную черепно-мозговую травму? Вы видели этого человека? Кто это был? - сердито пробасил он, скосив глаза на папки, неровным ворохом лежавшие на столе.
- Видела, касатик, да впотьмах то не больно разберешь.. Откуда ж я знаю? Большой такой, кряжистый.. Они с Николаем сначала то вроде мирно у заборчика сидели, бутылка у них стояла на столике.. А потом этот, кряжистый, чего то на Николку то зашумел, зашумел, да и с кулаками то и полез: " Не трогал, - говорит - я твою жену, меня и в бар этот не пустят, там только бандюганы на джипах заседают… Вот так, касатик, он и рявкнул: "Бандюганы". Я уж запомнила. Больно его испужалась! Голос у него густой, басище, ровно голову в ведро или самовар засунул.. Истый дьявол! - старушка в платке затряслась и закрестилась, путая пальцы… У нас так то в церкви нашей отец архидьякон Афанасий поет только, да и то, по воскресеньям.. Все в округе послушать собираются.. .. А этот - просто басил, сквернословил, шельма.. Я, грешным делом подумала, уж не родня ли какая он будет отцу Афанасию? У того, сказывала мне сестра наша, Еремия, был когда то брат, не то сводный, не то сродный.. Да спился и сгинул где то..
- Гражданка Ерофеева, Вы тут не очень отвлекайтесь! У меня мало времени. – Майор Лихарев кашлянул в кулак. Что потом то было? Что Вы видели еще?
- А что я могла видеть, касатик ты мой! – заскулила опять Ерофеиха, всплескивая руками. – Драку одну, смертоубийство, да и только.. И разнять то я их не могла… Как же я полезу то? Два мужика дерутся, бабе лучше не мешать! Что ты, касатик! – Ерофеиха дернула оба конца платка и завертела головой, как взъерошенная, напуганная курица. - И пока я за Ленькой то бегала, тот, кряжистый, исчез, будто дым от ладана… Прибегаем мы с Ленькой то, а Николай уж сидит спиной к заборчику.. Это, значит, привалил он его, а сам - деру… Мы его тормошим, а он - молчит, а потом, как куль с сеном повалился.. Да и все.. Я заголосила, Ленька на меня "Цыть, дурища - бабка, беги за "Скорой", он жив еще!" - Ну а потом уж, пока его везли.. Отмаялся сердешный, так в себя и не пришел… - Ерофеиха вздохнула глубоко, до зевка, и опять истово перекрестилась. - Отпустил бы ты меня, касатик? - жалобно протянула она, склонив голову к плечу. – Что я тебе скажу то? Чего я знаю? Она развела руками. – Ну, ничегошеньки! Ты меня отпусти! Я пойду восвояси, да Ритушке помогу, она, небось, вконец там умаялась.. Девятины сегодня, не думали мы даже, что столько миру придет Николашку то поминать, Царствие ему небесное!
- Что же, Николай Дмитриевич Воротынский, по твоему, уже и помину не достоин? Лихарев, прищуривщись, иронично посмотрел на Ерофеиху.
- Да не про то я, касатик, не про то! – засуетилась вновь бабулька, нервно дергая концы платка. – Народ то на поминках все несуразный, завалящий, пьянь да бомжи с помоек окрест, а Ритушка, бедная, кормит и подает, да еще с собою им в кулечки то насыплет….. И зачем? Вот уж воистину, ангел безобидный, сиреневый!
- Ну, ты, бабка, сказанешь тоже: ангел! – Обескураженно присвистнул Лихарев. – Сын у нее - наркоман, от передоза окочурился, муж - алкаш, каких не видал свет белый, сноха - тоже не лыком шита, дозами приторговывала, горло себе перерезала, а ты - "ангел".. Маргарита Воротынская, она - у нас на заметке.. Она в баре танцует для этих самых "бандюг" на джипах, про которых ты мне тут чирикала! Так то!
- Ну и что, что в баре пляшет? Твое дело, касатик, какое такое ее судить ? Она подаяния не просит, на хлеб зарабатывает, как умеет.. Никого не обидела ничем.. Ты вот человек грамотный, небось, слышал про Магдалину то.. Чего же ты камни кидаешь, не подумавши?
- Это ты, бабуля, про какую еще такую Магдалину мне тут сектантство разводишь? Не про Христову ли невесту? – Смущенно задергал бровями Лихарев и сорвался на петушиный фальцет. – Свободны, гражданка Ерофеева Зинаида Алексеевна, вызову Вас повесткой. Покиньте помещение, позовите следующего свидетеля…..
Ерофеиха обиженно покосилась на майора и попятилась к двери, бормоча:
- Сам ты, секант, касатик.. Ничего то ты не ведаешь.. Ученицей Христовою была жена мироносица Магдалина, а не невестою Его .. И Он ее защитил при всех, не побоялся, что и его камнями забьют.. Так то.. А невеста Христова – завсегда лишь Церковь Божия.. Сохрани тебя Он в руке своей илою Креста, Фомушка неверующий! Ты зайди хоть раз то, лоб перекрестить, душу почистить…. Не прогонят тебя, чай, не собака! - Очутившись у входа, бабка Ерофеиха осторожно подняла персты в крестном знамении, и растворилась в прокуренном сером коридорчике районного ОВДа, едва изумленный майор успел сказать хоть слово в ответ.


Часть вторая.
… Новый роман не нужен был ни ему, ни ей… Маргарита настойчиво думала об этом, стоя на стремянке, и в который раз обмакивая тряпку в выщербленный таз с водой, и с силой втирая в стекла чистую воду. Словно пыталась отмыть не только пыль и грязь, налипшую на каркасе окон с осени, но и все то, о чем ей не хотелось бы вспоминать вообще.. Все то, что было прежде… Но мысли все равно лезли в голову. Стремянка едва заметно раскачивалась и в тазу вместе с водой, плескались солнечные зайчики. Зябкие, неуверенные. Такие обычно и бывают в ноябре, в южном городе..
…По утрам до полудня слепит и жарит солнце, разбрызгивая по бульварам и тротуарам ожоги красных листьев. Пахнет тамариском, сушеным каштаном, увядшей лавандой и еще чем то, неуловимым.. Но после полудня солнце сползает куда то вниз, осторожно, как ослепший любовник, страстно целуя плиты тротуаров, Откуда то, с высоты едва различимых в дымчатой пелене гор, змеисто ползет прохлада, одевая в туманное ожерелье ветви деревьев и снова просыпается осень: сырая, промозглая, почти бесснежная, становится самою собою. Властительницей времени…
Маргарита нахмурила брови: опять она отвлеклась, а дел много….
Осторожно спустилась со стремянки и зашлепала босыми ногами по потемневшему паркету полупустой комнаты с эркером в три окна, неся таз с грязной водой прямо перед собой, на вытянутых руках..
"Вот вымою все и выброшу и тряпку, и таз.. Куплю новый, по грошам соберу, но – куплю! Не нужно мне старья!" – Сердито подумала она, исчезая где то в глубине квартиры.. Шум выливаемой ею воды на время заглушил нетерпеливую трель звонка в прихожей. Она так и открыла дверь, стоя с пустым тазом в одной руке и придерживая щеколду - другой. Все ее лицо выражало явное нетерпение.
- Опаздываешь. Входи. Сквозняк. Мою окна. – Нетерпеливо кивнула она Филиппу.
- А… Тогда я вовремя. Тебе нужны лишние руки? – Он потянулся было обнять ее, выскальзывая из пальто, но она отстранилась…
- Погоди. После. - Отвела со лба мокрую прядь волос, облизнула сухие губы Мне стремянку надо вернуть, а шторы не повешены. Справишься?
Он вошел в комнату – фонарик, прищурился. Солнце било прямо в выщерблины черного паркета, ласкало лучами яркие квадраты, еще сохранившие цвет…
- Как светло! – восхитился Лавров. – Может, и не надо портьер?
-Нет – она покачала головой – здесь у стены будет станок, зеркала.. Все будет слепить, резать глаза. Сейчас принесу. Они в спальне.
Она вышла в другую комнату и вскоре внесла нечто невесомое, длинное, сборчатое, кремового цвета, держа осторожно, как бабочку, вот - вот готовую улететь… - Не помять бы. Вставай. Я протяну тебе.. Они с заклепками. Справишься?
…Несколько минут они ничего не говорили, только молча натягивали отряхивали, разглаживали, собирали складки.. И вскоре комната оказалась в полукруглом кольце плотного муара, рассыпающего мягкие янтарные пылинки солнечных блесток на паркет и потолок, сквозь просветы ткани, с вышитым дамбрекеном и шелковыми кистями вверху.…
- Мягко, – оценивающе прищурился Лавров¸ осторожно сворачивая стремянку. – И дорого. Последние деньги отдала?
- Ничего – Маргарита возилась с каким то странным деревянным предметом в углу комнаты, и ответила не сразу. – Натанцую еще… - Она резко потянула что то в треноге янтарного цвета. В комнате остро запахло пыльным деревом, и неожиданно Лавров увидел в руках хозяйки светлый и изящный шахматный столик на трех резных ножках лапах, в ампирном стиле. Она легко приподняла его поднося к простенку.
- Как раз сюда встанет. Так и думала. - Она вздохнула довольно:
- Вот. Кое - как сберегла в подвале. Думала, пропьет, недотепа! Царствие ему Небесное!
-Ему же и Царствие еще! – Беззлобно проворчал Лавров – Я бы ему пожелал на твоем месте… адовой сковородки…
- А ты, кстати, хорошо жаришь картошку – Маргарита улыбнулась. – Потом займись, а то есть охота, а мне еще много убирать…
- Хитрая..- Филипп, осторожно обняв Маргариту сзади, бережно поцеловал ее в шею.. – Дурак он, твой пьянчуга.. Украл полжизни у тебя.
- Она моя вообще – то. Значит, сама позволила украсть! - Маргарита пожала плечами и опять слегка отстранилась от Лаврова, туго зашпиливая узел волос.
- Что ты поставишь на столик? Так и напрашивается только - необычное - Филипп осторожно коснулся пальцами наборной лакированной поверхности. Кое где лак стерся, потрескался….
- Есть палевая ваза, ассиметричная, матового стекла… И еще… Нашла вчера у Николая, за его топчаном… Сейчас. – Марго снова скрылась в спальне, но тотчас вышла оттуда, неся в тонкой руке вазу с веткой рябины и яркими листьями клена, а подбородком прижимая к груди какой то увесистый кирпичик, завернутый в ветошь..
- Смотри – ка! – Улыбка слегка тронула ее губы, когда она положила сверточек на стол, распеленав его, словно ребенка.. Лавров замер. Прямо на него, продолговатым, бирюзово - прозрачным, воловьим, оком смотрела Богородица в красным с зеленью изумрудной плате, с золотым нимбом над головою, бережно прижимая к себе хрупкого младенца, словно укутывая его, как в облако, в золото алого, широкого хитона.
- Икона. .. Старая. Видишь, оклад позолоченный кое где облупился, и тут трещинка вверху.. – Маргарита коснулась образа длинным, нервным пальцем. – - И как Николай про чудо это забыл, ума не приложу!- Откуда она у Вас? – Тихо спросил Лавров, думая о своем. – Настоящая ведь. Не деревяшка - плашка. Я в таких вещах понимаю…. Видишь, почти не потемнела.
- Это прабабки Колиной.. Та верующая сильно была. Нас на свадьбу благословила этим образом его тетка. Из деревни приехала. Подарила нам гуся запеченного на стол, да икону вот эту, прабабкино приданное. Спрашивала я у Ерофеихи, та бормочет, что мол, то – "великая икона, намоленный образ "Взыскание всех погибающих" зовется, и при великих скорбях во всем человеку помогает. Да что то я сомневаюсь… И от пьянства должна была помочь, да не молилась я перед ней… Мы ложки железные п те все прятали от Николая, обувь приличную. Полотенце какое, простыню. Все ведь мог спустить, не морщился. А это, должно быть Лизонька, к нему за топчан ткнула, сберегла.. Да еще там, в сундуке его, четыре чашки фарфоровых и статуэтка помпадурская уцелели.. От моей прабабки еще.. Вот и все добро в доме, со старым тряпьем пополам. Поможешь сундук вынести, да топчан разломать? Хочу в той нише зеркало повесить. Оно длинное, высокое, в рост человеческий. Для портних хорошо. Я когда то шить мечтала. – Маргарита опять вздохнула. И легко погладила пальцами оклад иконы.
-Зеркало? – Так ведь рано еще… Сороковины не минули вроде.- Филипп тихонько приподнял кисть ее руки и ткнулся губами в прохладную ладонь..
- Мне, Филипп, вся жизнь с ним - сороковины была. – Маргарита резко дернула руку вниз. – Я свои слезы выплакала давно. И когда сына собой закрыла, чтоб отец ему по пьяни кишки не вспорол, в двенадцать лет. И когда нашла Пашеньку моего, скрюченного от передоза, вот на том самом топчане, что разворотить теперь хочу… Нет Николая всего то двадцать пять дней, ну, месяц, а мне кажется - век уже я полной грудью дышу… И никто мне теперь не указ .Даже и ты.. Прости.
Резко вздернув подбородок вверх, Маргарита вышла из комнаты… Скоро в холле послышались резкие удары топора. Лавров вылетел из гостиной на звук и изумленно уставился на Маргариту - гибкую, высокую. Она, крепко упершись ногами в пол и слегка наклонив туловище вперед, осторожными, но ловкими движениями разрубала на длинные перекладины, плашки, щепы что - то длинное, узкое, замусоленное, вроде старинной лавки в крестьянских избах, Тотчас сноровисто складывая гору деревяшек в старое тряпье, когда -то бывшее пестрым добротным пледом с бахромой….
- Рита, ты что? Я сам… Дай мне! – Лавров попытался вырвать у нее из рук инструмент. Она оглянулась на него через плечо, усмехнулась:
- Не дрова во дворе рубить… Паркет попортишь! А не то, смотри, на, а я пока увяжу щепу… - Она протянула топорик Лаврову. И тот замелькал в его руках привычно неторопливо.
Маргарита протянула удивленно, ловя рукой отбрасываемые им в сторону палки и щепки: - А, говорят, хирурги - белоручки.
- Не все, – засмеялся Лавров.- Я еще и альпинист. В горы ходить люблю. А какая гора - без костра у подножия?
- Здорово, наверное, там… в горах. Свободно – с невольным восхищением вздохнула Маргарита. – Никто не мешает..
- Не мешает – согласился тотчас Лавров. – Но и к Богу близко. Пол -неверных шажочка и - пропасть… Лети себе в Небеса.. Перекреститься не успеешь!
- Крещеный ты? – Маргарита осторожно провела рукой по его спине, отчего Лавров тотчас весь напрягся, как стальная струна.
-Да, не помню. Деды еще крестили. В деревне. – Он распрямился, шумно выдохнул, складывая плашки и отшепины, как поленницу, и охватывая ее руками.
- А вообще то я - врач.. Я должен знать, а не верить. Унесу к себе в машину, не возражаешь? У меня на даче камин, дровишки нужны…
- Бери куда хочешь, только из моего дома прочь унеси! – На лице Маргариты резко обозначились скулы, подбородок отвердел. - Вот и будет ему хороший помин: адово пламя!
-Рита…. –Лавров, выпустив дрова из рук, присел на сундуке, обитом железом. – Ритушка, нет Николая. Он умер. Сейчас сундук вытащим к забору во дворе, и - все. Прошлое твое уйдет. Навсегда. Прости ты его!
- Не могу. Прислонившись к косяку прямой спиной танцовщицы и пятками крепко упершись в пол, Маргарита резко качала головой и в голосе ее кипели слезы…
– Как я могу? За Лизу я права не имею, пойми ты, ирода этого, прощать! Откуда же я знала то, что она так сделает? Боже мой! - Подняв руки, испачканные сажей и стружкой, к лицу, Маргарита внезапно, глухо и надрывно зарыдала, почти что - без слез. Они все кипели внутри нее. И она злилась на себя, что плачет так нелепо, как раненый зверь, совсем не по - бабьи, не мягко, не жалко и смято, как нужно бы было плакать перед этим человеком, ее любовником, возникшим внезапно в ее путаной и горькой тропинке жизни. Но уже успевшим подарить ей что - то прочно исчезнувшее …. Исчезнувшее.. Ей так казалось… Она и не надеялась, что оно вернется, это прочно утраченное, переставшее даже и близиться, и сниться, и казаться…Просто – быть миражом.
2.
….- Откуда я знаю, зачем ему эта доска?! – Длинноволосый, прыщавый парень, с тонкими губами, яростно выплюнул ио рта не фильтрованную сигарету, вместе с крошками табака и растер смятую, обслюнявленную палочку ногой с таким тщанием, как будто душил кого то, ненавистного ему до острой тошноты, до боли в горле, и прогнусавил, растягивая слоги:
. – Спроси у него самого!
-Так тебе Меченый Кадахар и ответит! – хмыкнул ему в ответ приятель, стаскивая с головы потрепанную лыжную шапку и обнажая тонзуру лысины, обрамленную волосами цвета выгоревшей соломы. – Ты для него кто? Шавка, шестерка.. Станет он с тобою базарить. Кулаком пару раз двинет по сопелке и моли бога, чтоб не провалился твой гнилой пятак! В богадельне с крестом зашивать не станут, скажут, от герыча сгнил, так и надо…
-Стухни шиза, хватит бухтеть! –Зашипел на него длинноволосый. – С***ть будешь потом, когда доску припрем Кадахару… Он не жадный, может за нее полтысячи гринов отвалить… Тогда – зажгем по полной, оттянемся!
- Нужны мне его грины, как сопли… - Мне бы- ширево кто подкинул, хоть на малый чих. –Гнусаво заныл лысый..- Гнет меня второй день уже, силы нет, вчера макуху парил на плите, думал, двинусь.. Слушай, а откуда у Кадахара столько ширева? Он что, за кордоном тусуется с кем?
- Ага, - хмыкнул прыщавый парень. – С аятоллы Хомейни и всеми присными… Гонишь ты, что ли? Здесь он ширево берет, только не знаю у кого…. И никто не знает. Кореша у него в Чуйской, давно.. Заткни помело в зад, пока не прибили за твою пургу нас обоих. – Дверь парадного распахнулась от пинка пары грязных кед и с глухим лязгом, как пасть дракона, вновь погрузила в темноту лестничные пролеты…
- Тетка эта, слышишь, что Кадахару должна, сейчас одна живет. Мужик ее недавно помер", синяк" был тот еще, так что, доску взять в ее квартире без проблем сможем.. Припугнуть, так она и сама отдаст…- Парни уходили все дальше в сторону от подъезда, то и дело смачно оплевывая тротуар. Скоро их голоса смешались с пронзительным свистом ветра и шорохом листьев, своей ржавой позолотой, словно кровавыми пятнами, скрадывающими серую щербатость асфальта…Светящиеся квадраты окон, отбрасывали полосы света на тротуар, в тщетной попытке согреть редких в этот час прохожих сгладить неровность и угловатость высившихся темными, бесформенными гнезлами, домов.. В одном из таких окон свет то загорался, то гас - неровный, неяркий, словно от свечи.
Свечаже - оплывала на столе, за которым две женщины: старушка в теплом платке, накинутом на плечи. И - вторая: моложавая, с высоким гребнем в волосах, делающим ее похожим на Кармен, с тонким монетным профилем, не спеша пили полуостывший чай.. По сумрачной комнате, с до блеска отмытыми полами, газовой плитой и стеклянным подвесным шкафом, ненавязчиво плыл запах мелиссы и тамариска..
3.
- И - и… касатушка, Ритонька, при свечечках то лучше будет! Моя вот, помню, матушка, все при свечах о Васеньке то горевала, пасьянсы раскладывала.. А что он, Васенька то? Сгинул под Могилевом где то, напрочь. И могилы нет, и креста, и праху… Звали меня в Могилев то, после, с военкомата, да куда мне ехать в такую далечь! Так и не знаю, где мой брат лежит, под каким камнем – травинушкой… - Ерофеиха зевнула было, прикрыв рот пухлой ладошкой, но тотчас насторожилась:
- Что у тебя, Ритушка, в квартире все шорохи, да стуки? Как то зябко, боязно. Ты заперлась, нет ли?
- Заперлась, отчего же нет… - Маргарита ровно усмехнулась красивым ртом, оправив волосы. – Чего мне бояться стуков - бряков? У меня брать нечего. Это у тебя, бабуленька, по сундукам напрятано…
- Да что ж, детонька, напрятано то у меня, где ты видела? – с немой обидой, Ерофеиха капризно поджала губы. – Вот разве только покров, что мне отец Владимир к празднику Иоанна Предтечи заказал вышить.. Да пара иконок, да смертный узелочек…
-Шучу я, бабуленька, шучу! – Маргарита положила на плечо Ерофеихи ладонь. Нет у нас с Вами никакого добра, знаю… На сердце у меня смутно, вот и выметаю муть шуткою. Да не выходит никак.
- Ты вот рано зеркала то в доме открыла, девонька…. Душе то и смутно.
- Не могу я бабушка, на черное то глядеть.. А кружевом нельзя… Да и зеркало в доме – одно всего. Остальные - продала… Боюсь, как бы и еще чего не продать, Лизу лечить надо…
- А что Сергеич то твой, сердешный? Не обещался помочь, разве? – Ерофеиха подперла щеку пухлым кулачком, отхлебнула с шумом из чашки ароматный настой.
- А я его не прошу, бабуленька – Маргарита вскинула голову.- Язык не велит.
- Не язык то..Гордынюшка. Вижу ведь я, по тебе он сохнет. Бровью шевельни только!
- Не стану. Корысть властная еще никому счастья не принесла. Я с ним сплю оттого, что - нравится, а не от того, что Лиза в его больнице лежит.. И гордится то мне нечем, бабуленька.. Нечем.- Маргарита рассмеялась каким то сухим смехом, как горошины по полу посыпала.- Долечку счастья бабьего захотелось мне на вкус испробовать: а сладкое ли оно, а томное ли? Такое, как в книгах пишут…
- Закатное, оно слаще, конечно, кажется - закряхтела смущенно Ерофеиха, - а так, скажу тебе, девонька милая, все одно: сладкое пару минуток, а потом – боль, да слезы бабьи… Что на зорюшке, что в закатную пору… В закате рябины больше. Любишь рябинку то?
- Не знаю, бабуленька – покато пожала плечами Маргарита.- Лизанька вот больше меня сладости женской достойна, а что же делать?... Ума не приложу, как помочь ей, и горчит в душе, не по рябинному.
- Не корись…. Ничем ты пред ней не виновна. Всегда заместо матери ей была, из угла не гнала, кормила, поила, от ножа да пьяных тумаков сберегала… Никого ей ты не застила, не корись. Вернется Лизонька до дому то, и станем вместе холить кровиночку. С Божьей помощью. Авось - ничего… Раньше то, конечно, хорошо, таким то, калечкам: монастыри открыты были, кельи да затворы, грехи замаливать, а теперь то вот…
-Это какие же грехи Лиза еще замаливать должна, по кельям прячась? – Голос Маргариты взлетел ввысь, как струна. Она схватила со стола чашки и стала яростно протирать их полотенцем, не замечая, что они не вымыты.
- Охолонись, девонька! – Ерофеиха снова поджала губы в нитку. – Не то не знаешь, что Бог милостиво нам болезни за грехи наши посылает… Думай, какие.. Пила она и жить не хотела, и Пашку корила, и Николку, царствие им небесное обоим… Мало разве?
- Ах, она Николку корила? Ах, пила?! Еще что припомнишь, дура старая?!! Николка твой блажной, видя ее, чуть снохачом не сделался, слюнки на Лизу у него текли, пьянчуга несчастный! – Маргарита, яростно шипя, швырнула полотенце на стол. – Не смей, мне про Лизины грехи тут твердить, молчи! Молись за царственников всяких небесных твоих сама, у себя в доме, и – хватит! А Лизу я в монастырскую Вашу темень не пущу..И что жить не хотела она, так то – ее право… Не суди. Я вот тоже, иной раз, жить не хочу, в доме –ни крошечки мясной, одна мята с хлебом, да яблоки гнилые, с капустою… Так что, если когда меня в петельке над сортиром найдешь, так не голоси – сама я это все выбрала. Яблоки падаль надоели, так и знай! Кислые больно были! Вон пошла от меня, поповица, не смерди тут мне, я чисто жить хочу, как умею…
- Ритушка, милая, - Испуганно отползая от стола, тоненько завыла Ерофеиха, - да что ты, окстись, что ты! Я не то сказать хотела совсем… Вот Лиза то поправится, я ее шитью обучать стану, да и все хорошо пойдет…Шитьем то золотым и заработать можно при случае… Успеть бы мне только, успеть бы! – Ерофеиха внезапно мелко закрестилась, дергая левым плечом и щекою. – А то, знаешь, сдается, что мне уже недолго тут суетиться то..
- Небось, скажешь еще, знамение тебе было, от архангела Рафаила - Гавриила? – недобро и насмешливо блеснула глазами Маргарита – Это когда же?
- Нет, девонька, не знамение!– Ерофеиха покачала головой и, размазывая по дряблым щекам следы слез, горестно вздохнула. – Не знамение, а просто знаю я, кто Николку твоего убил. Точно знаю теперь. Видела его у нас в церкви. И он меня узнал, думаю…. Вот и боюсь теперь, следочки то путаю, да надолго ли?
-Ты чего это, бабуленька? Про что ты? – Маргарита дрожащими руками отодвинула чашки от края . – Не злись ты на меня, с отчаяния я кричу, не злись!
Ерофеиха махнула рукой, и, не слушая собеседницы, продолжала:
- Я от Лихарева то вышла когда, все думала, думала, где я голосище то этот, трубный слыхала раньше? И не могла все вспомнить. И на поминах - не могла, а вот только все у меня перед глазами картинка та, как он Николку то за грудки схватил и басит над ним, что шмель… Все ходила я, как в омуте, а тут, на службе воскресной, гляжу, сестра наша, Евлалия, все крутится возле мужичка одного. Брови у него насупленные, как у лесовика, лицо в рябинках.. Новый будто кто, а мне все кажется, что знаю его… Сестры наши шепчутся, что на староверца какого походит, и крестится будто бы - не с руки. Как бы не родное знамение то ему… Ну, они и сами, как мельницы, всегда руками машут, а не крест кладут животворящий, что с них взять? Я и не вслушалась. Служба идет, а тут, смотрю, Евлалия закраснелась вся, перед ним лебезит. Локотком придерживает. Да на батюшку нашего смотрит.. Думаю: "И чего это она?" Не скумекала сперва.. А потом, как служба то прошла, смотрю, он - шмыг за батюшкой, в боковые врата… Я - к Евлалии тоже - бочком, да с улыбкою: "Что, мол, за лесовик с тобой?" Она –молчит, а уж когда они с батюшкою из притвора то вышли, басят оба, что шмели, меня будто стрелой пронзило – он это… Убивец… Лесовик, леший…
- Да что ты бабуленька! Не почудилось тебе? – Маргарита, яростно прикусив губу, не отрываясь, смотрела на Ерофеиху. – Ты же Лихареву сказала, что не разглядела его!
- Я и не разглядела, девонька. По рыку только и узнала. Чуть духу не лишилась со страху то! _ Старушка снова перекрестилась.- Кое как пересилила себя тогда, да опять к Евлалии, кто да что? А она, хитрюга, на меня смотрит, улыбается, брови - домиком: "Да что ты, бабушка Зина, это ведь сродственник батюшки, племянник.. Я говорю: а что же не знали мы его? Где он хоронился то, лесовик?
-А она что сказала? – Хрипло прошептала Маргарита, разглаживая холодными пальцами вафельные кубики полотенца.
- Плечами пожала только. Не знаю, говорит… Жил он где то в деревеньке, потом сюда приехал.. Давно, еще при Брежневе, в плену был, раненый, бежал….
- Где… в плену? – Голос Маргариты сорвался на хрипящий шепот..
- Еще при афганской, девонька.. Не то в Канхаре, не то еще где.. Названия то ихние мудреные больно, не упомнишь!
- А лет ему, по твоему, сколько будет?
- Да сороковник с лишком… Просто бородатый он.. А чего ты? – встрепенулась Ерофеиха. – Чего думаешь?
- Так. – Маргарита встала, отошла к плите, зажгла конфорку и осторожно поставила на металлический круг рассекателя тонкий фарфоровый чайник с пастушкой, танцующей на лугу, с зонтом и розой в руке. Край носика у чайника был слегка отбит.
- У Лени спросить хочу, не знает ли такого? Случайно. Он ведь тоже в плену был, только недолго.
- И – и, девонька! Небось, он не знает.. Пески то большие, ребят наших много было там… Где ему всех то узнать? Не бери даже и в голову, пустое! – Ерофеиха опять махнула рукой и дернула шеей.
- Шла бы ты к майору, баба Зина? – Маргарита положила руку на плечо Ерофеихи, больно сжав его. – От греха подальше. Скажи все, как на духу. Может, узнает он все, про этого лесовика то?
- Я бы пошла, девонька ты моя, да больно боязно мне! – Старушка вжала голову в плечи, вертя в корявых пальцах чайную ложку. –Ходит кто то за мной, знаю точно. А если – выследил, черная душа? Я ведь и до участка не доползу.
- Ну, хочешь, и я пойду с тобой? Двоих то не убьет, поди уж? – вопросительно усмехнулась Маргарита, гибко наклонившись и легко прикоснувшись губами к седым волосам старушки.
- Нет, девонька, не надо тебе. Лихарев на тебя колючий, сказывал, что ты у них на заметочке.. Ты вот что, Ритушка, икону то дай мне, она больно моленная. Снесу я ее к нашим парням – художникам при церкви, подновят ее, починят.. А я ей бисером оклад сделаю… И помнить меня будешь, коли что… - Ерофеиха сжала потемневшую, в старческих родинках руку, в кулачок… Да Филиппушке своему скажи, чтобы смотрел за тобою.. А лучше бы – вместе вам быть, от греха подалее .
- Грех то, он же как раз с нами будет, бабуленька, – рассмеялась вдруг тихо Маргарита. – Что ты говоришь то? Ведь мы никто друг другу то. Для церкви это - блуд и ничего больше.. Пальцами вытопчут меня…
- А и пусть тычут. Только Бог, он не напрасно людей то сводит, поверь мне! – Ерофеиха. – Я свое пожила, уж знаю.. – И запирайся,Христа ради, девонька, от лихого… А то, может быть, к Филиппушке бы пошла? Поживи у него? Все едино – одна, как рябинушка ноябрьская ты…
- Рябинушка! – Маргарита свободно опустила руки за спиной у Ерофеихи, обняла ее, как птица крыльями, трепетно. – Спасибо, бабушка, милая, только душе моей , рябинной, все дома - лучше… Не люблю вот только ноября..
-Я и сама его не люблю..Дождями мочит, ветром хлестает….Грязью месит. Да холод пронзает до костей.. Вот разве же только что рябина огнем горит за окошками.. Много ее….Огнем не горящим душу греет… Закатным.. _ Ерофеиха повернулась и прижалась старческими, поблекшими губами к пальцам Маргариты. – Не тушуйся, девонька, на твою долю пожара – огня хватит. Светло от того пожару то, ох, светло, до зорьки небесной. По себе знаю. – На руку Маргарите упала горячая капля, но в темноте она не могла понять, что это: слеза или вода из сердито зашипевшего на конфорке, кипящего чайника…
4.
…Она шла по парку, не замечая, падающих на нее с мокрых деревьев холодных, мутных капель дождя… То ли вчерашнего, то ли еще позавчерашнего… После всего, что произошло, проплыло в ее жизни горькой отметиной, щепой узнавания, так ее потрясло, что она просто потеряла счет времени… Да и зачем оно было нужно, время? Если оно и могло что то изменить в ее Судьбе, в этой сыгранной, надоевшей пьесе, то - немного и - ненадолго. Она шла по парку, не спеша, не торопясь, отбрасывая концом сапога, немного сбитого и потертого, но сохранившего остроносую модность, почерневшие, блеклые остатки листьев, в проплешинах асфальта.. Иногда останавливалась, чтобы поправить узел шарфа, немного выбившегося из под пальто… Осень все еще длилась, она словно бы замерла в полете, в мелодии Бытия, какой-то высокой, сорванной нотой. Как птица. Не взлетевшая. Не расправившая крылья. Она устала от нее, осени. Закрывая глаза, Маргарита вытягивала шею и на несколько секунд подставляла лицо холодным каплям дождя. Они разбавляли солоность слез, что впечатывалась в щеки не скатываясь на шею. Но иногда она чувствовала на губах саднящий, терпкий вкус…. Терпкий вкус был и у нетерпеливых, горячих губ Филиппа. Он любил словно бы рисовать, повторять, отпечатывать губами ее тело, контур, абрис, силуэт… Жадно и одновременно с нежностью, ловя струну ее последнего мига, того блаженства, что умело и одновременно – с мальчишескою горячностью дарил ей, не уставая… Ерофеиха, старая поповица, скрывающпая от всех суть свою за бесконечностью теплых молитв и неторопливых бисерных узоров - ожерелий на окладах и покровах, права была, говоря, что омоет ее, Маргариту, рябинный, страстный, жаркий костер.. Костер этой странной осени. Где горечь смешалась со сладостью…. Так нелепо и неожиданно. Так яростно – прочно…
Она шла по осеннему, мокрому, серому, в низкой шали туч, парку. Знала в нем наизусть каждую тропинку. Знала, что не - заблудится. А заблудиться – хотелось. Отчаянно хотелось! Она присела на скамью под голой, почти облетевшей рябиной. Красные ягоды казались каплями крови на грифельном, низком, чуть оплывшем от моросящего дождя профиле небесном. Нащупав рукой низко висевшую за ее спиной гроздь, она сорвала ее, и положила почти целиком в рот… Горечи не было. Вяжуцщая, мягкая, оскомистая сладость, смешанная с каплями влаги, таяла на губах, чуть щипала небо..
-… Девочка моя… Какая ты гибкая – нежно шептал Филипп, обводя губами прожилки ее шеи и ямку на горле..- Как прутик… Она ощущала прохладой колен теплоту его ладоней, твердую нежность пальцев… - Такая тугая… А ведь рожала, наверное, раза два, так? Не меньше… Почти как девочка…
- Два – выдохнула она, задыхаясь от жаркой волны. – Второй ребенок мертвый родился, на седьмом месяце… Откуда ты знаешь?
-Милая, ты все время забываешь, я - врач… Расслабься, а то с тобой все время, как в первый раз – он нежно усмехнулся. – Даже страшно…
- А я и хочу, как в первый.. Я хочу все забыть.. Совсем… Филипп.. А ты – нет?
- Я предпочитаю все помнить. - Он опять усмехнулся. – Твой вкус. Шелк кожи. Твой аромат. Твой стон… Твой голос… Он меняется в долготе страсти… Расслабься, девочка… Так. Еще… Я хочу запомнить, как моя ладонь охватывает тебя, ласкает… Защищает… Вкус и прелесть женщины изнутри ни с чем не сравним…
-О! Я не знала, что ты такой дегустатор женщин – Застонав, она сжала колени и приподнялась выше, опираясь локтем о подушки.
- Тебе, что, неприятно? – насторожился он тотчас - Я тебя чем то напугал?
- Нет – она неожиданно рассмеялась хрипло. – Мне сорок пять лет, тебе сорок шесть, ты разведен, я - вдова.. Чем же нас можно напугать? Особенно меня, танцовщицу в стрипбаре? Разве что - призраками?
- Ревности? – улыбаясь и скользя рукой по ее бедру, он смотрел на нее.
- Оставь свое тщеславие, Филипп. – Она чуть зевнула, гася насмешливые искры глазах.- Я уже давно и никого не ревную. Тем более, тебя. Я доверяю тебе.
- Ты любила Николая? – неожиданно спросил он, продолжая смотреть на нее, снизу вверх.
- Нет. – Она покачала головой. – Я просто испытывала к нему благодарность. Когда то он спас меня от голода. У меня начинался туберкулез кишечника. Он спас меня. Привез в больницу. А потом выхаживал два месяца. Кормил с ложки бульонами. Приютил у себя, здесь. Это его квартира.
- Туберкулез кишок. Откуда? Ты что, недоедала? Почему это? – Лавров в недоумении уставился на нее.
-Я была студенткой института культуры. За несданный вовремя зачет и пару просроченных работ меня лишили стипендии. А других источников существования у меня не было. Чем могла мне помочь бабушка, бывшая учительница, жившая на пенсию? Я голодала три недели. Теряла сознание, но ходила на лекции. Это было осенью. И простудилась вдобавок.. Вот и все. С тех пор я не люблю осень.
- А где же вы познакомились с Николаем?
- В фольклорном ансамбле. На танцах. Он там солировал. А я была у него в руках. Партия Одетты, так сказать. На подхвате. Танцевала вторые роли. Оттуда меня и увезли в больницу.
- Николай был танцором?! – Удивленно протянул Лавров.
- Да, время было, он после станка к другому станку шел. Не пил. Ансамбль получил с таким солистом звание народного. У него прыжок был, как у Рузиматова… Икры сильные. Шаг, подъем стопы… Потому он и смог после так долго пить, что сильный был, жила… А потом… Все пропало… Дружок у него появился, "вертун", блестяще фуэте мужское делал, на прямой ноге, куда там Цискаридзе! – Она закинула руки за голову, отчего соски ее, чуть дрогнув, приподнялись дразнящими, мягкими шишечками и обнажились дуги ребер, на гибком теле. – Мы и задумали вот с этим вертуном делать мини балетный спектакль " Спящая роза". Знаешь такой?
Лавров покачал головой – Откуда же мне знать, милая? Я врач, альпинист. В балетах не очень понимаю. Но знаю, что это - завораживающее искусство. Как то видел фильм о Нуриеве. Обалдел. В Вене видел Национальный балет. Очень понравилось….
- А говоришь, не понимаю. – Она мягко улыбнулась и погладила его по волосам. Потом, внезапно и порывисто, села на подушке, пригнув колени к подбородку. Груди ее чуть коснулись коленных чашечек, по девичьи маленькие, острые, нежные, возбуждающие желание .
– " Спящая роза" это балет , который Нуриев танцевал. Он солировал в нем. – мягко, неспешно продолжила она.
- Мы с большим трудом достали видеозапись, ведь все было тогда запрещено, Нуриев уже был в эмиграции.. Помог наш "вертун", у его отца были какие то связи в управлении культуры, что ли, не знаю….. Два месяца крутили мы эту запись балета, всю заучили наизусть, зарисовали, листки альбомные по рукам ходили. Все отрепетировали и поставили мини – балет на майские. В студенческом театре танца. Ректор присутствовал, какая то мадам " от культуры". На второе представление мэра города пригласили. Потом на студенческом фестивале в Паланге первое место взяли. И стал наш ансамбль самостоятельным, знаменитым. И в Москве были, и в Польше, и во Франции, и в Венгрии. Я к тому времени первая, солистка уже была. Учебу закончила и диссертацию даже защитила. Как раз вот по этому балету: " Спящая роза". "Классические традиции в рисунке современного танца. Тенденции хореографической миниатюры." Но преподавать мне некогда было. Моталась по гастролям.. Звезда, что делать! – Она засмеялась горько, откидывая волосы со лба. Но я то не зазналась.. А вот Коленька мой.. Как звездная слава на нас и на него свалилась, стали они с вертуном попивать. Сначала по маленькой, потом по чекушке, потом – все больше… - Внезапно она оборвала рассказ, напряженно замолчала, словно силясь что то вспомнить. Или – забыть?
- А потом что? – насторожился Лавров.
- А потом вахтер наш застал Николая и этого вот " вертуна" вместе… Ну, ты понимаешь… - Голос ее звучал глухо, вяло… - Скандал был, но негромкий. Пытались дело замять, но до мэра все таки дошло.. Николая из ансамбля попросили. Он вернулся на завод, а вертун, тот – погиб вскоре Нелепо... Его пьяного вечером машина сбила… Как раз около того кафе – бара, где я танцую сейчас… "Голубой ангел".
- Но кафе то вроде не для пидоров? - Пожал плечами Лавров. – Там крутизна одна. Качки, брателло всякие, паханы… Почему так называется?
- Не знаю. Когда я туда пришла, там было жутко.. Тапер, музыки никакой, все фальшиво и почти на грани борделя.. Постеенно отмылись, очистились, прихорошились… Но название осталось. Говорят, там когда то был кинозальчик и крутили трофейное кино.. С Марлен, Вивьен и Марикой Рёкк вкупе… Поговаривали еще, что там тайно геи собирались. Со всего города. Подходящая метка. Теперь тайны не надо, но геев там нет. Наркота есть, стриптиз, эскорт - услуги, а геев - нет. Это теперь скучно. Не гламур.
- Как ты там оказалась, девочка моя? – Лавров, осторожно подтянувшись к коленям Маргариты, нежно тронул их губами.
-По нужде, сокол ясный, по нужде. – Невесело улыбнулась, почти что – осклабилась - она. - Николай пил, Пашка после армии свихнулся на наркоте. Институт культуры наш коммерческим стал. Я сначала пыталась там устроиться, преподавать, но сказали за место платить надо – сто тысяч гринов и попка в придачу.. У меня не было таких ресурсов.. Помыкалась, да ушла, ни с чем. Ансамбль наш, после того как хореограф с любовником и семейством рванула в Болгарию, а оттуда в Турцию, – распался. Кто с Хеленой Станиславовной уехал, слышала я, потом в борделях турецких сгинул..
- Погоди, а "попка" это что еще такое? – Живо перебил ее Лавров
- Филипп, не надо. - Маргарита поморщилась. – Ректору новому зад подставить надо было. А у меня уже морщинки там образовывались… Но я, знаешь, рискнула, все надеялась, что возьмет без денег. Но ему… ему как то мой зад не пришелся по вкусу.. Хоть я не плакала, не кричала. С тех пор не люблю анальный секс.. Николай, правда, по пьяни все пытался петушиться. Должно быть, вертуна своего забыть не мог никак. Вот и меня – соблазнял. Но ничего в этом соблазнительного нет, скажу тебе. Больно только и как то.. Унизительно для женщины … Мне так показалось.. не знаю, но не - по королевски… А вот сейчас… Я - королева. С тобой. С такими мужиками, как ты, Женщина – всегда будет королевой. А на животных я, прости, насмотрелась. И на мужа, и на сыночка…Хочу забыть! Помоги мне, а?
– Рита, господи Боже! - Лавров подавленно присвистнул и осторожно провел рукой по ее щеке… - Рита, это ты меня прости…
-А ты, сокол, передо мной ни в чем не виноват. И за всех вину не присваивай себе. Это смешно. Ты - есть ты, а другой – другой. Было время, и Николай мой был человеком. И страна была. И рисунок другой у жизни был. Но в прошлое никто не возвращается. Никогда. Она приподняла двумя пальцами подбородок Филиппа.
- Не хочу вспоминать. Лучше поцелуй меня… У тебя это хорошо получается.. По королевски. Любовь моя, рябинная, последняя! – Она насмешливо улыбнулась и, охватив его рукой за шею, привлекла к себе…
5.
…. Маргарита и не заметила, что смеется во весь голос, одна, сидя на скамейке. Она прижала губами прохладно влажную ягоду рябины, и сок брызнул прямо на сиреневую пелену шарфа.- Сдавленно охнув, она торопливо вытащила из глубины рукава платок и принялась вытирать алое пятно, не заметив, как из пелены дождя за ее спиной возникла тень в капюшоне, надвинутом на лицо. Призрачная, длинная, неказистая… Холод тупого ножевого лезвия слегка царапнул горло. Испугаться она не успела. В мочку ее уха ткнулся колюче – вонючий подбородок и сиплый голос гнусаво проныл:
- Тетка, слышь, цыц, не рыпайся! А то скопычу в момент.. Кадахар велел тебе передать: доску ему отдашь – долг последний тебе простится. А не принесешь доску – прирежу на углу, в темень, и пикнуть не успеешь ..
- Убери руки, гад! – Резко прохрипела Маргарита, рванувшись гибко верх и цепко охватив голову бандита обеими руками, как арбуз, сдавила ее. – Какую тебе доску надо? Нет ее у меня! Я ее в церковь отнесла, больно грешна для такой вещи… Она почти приподняла все туловище над скамьей и яростно шипела, сжимая голову сиплого, как змею: - Пусти, а то задушу! Нет у меня иконы, так и скажи главарю своему. И платить ему я больше не стану, нечем мне! У меня дочь в больнице, я ее лечу. А если пугать меня вздумаете еще, пойду к прокурору. Отбоялась, хватит. Все! Вы с меня больше вытянули за эти два года, чем мой сынок, наркуша, в себя впихнул и продал.. Так что ты меня не пугай, гадина сиплая, а то я тебя самого в темном углу прирежу и не сблевну!
- Ващще очумела, бл***ь - баба! – Хрипел долговязый "капуцин" в капюшоне, - как про себя почти сразу окрестила его Маргарита, - выронив нож в грязь под скамьей. – Пусти, убьешь, сука!
- Это я могу! – Маргарита почувствовала, как в шее у долговязого что то хрустнуло. И тотчас ослабила хватку. "Капуцин" кулем свалился на землю..Отряхнув пальто, она подошла к нему, откинула капюшон с лица, брезгливо тронула запястье, пытаясь нащупать пульс и всмотреться в расплывчатые, мелкие черты лица… Но капли дождя только размазывали грязные, мутные пятна по его впалым щекам, лбу, падали, не скатываясь, в синеватые подкрылья носа.. Покачав головой, Маргарита отступила от человека, без сознания валявшегося за скамьей, решительно втолкнула плоский планшет мобильника еще глубже в карман пальто, ощупав его пальцами. И не оборачиваясь, скорыми шагами пошла по аллее, на мутновато - мокрый, призывно кипевший бледно – желтым янтарем, свет фонарей…
6.
- Ну что ты, Лиза, что ты!- Утешала она полчаса спустя припавшую к ней почти намертво, как осенний листок, дрожащую девушку в пижаме, с туго перебинтованным горлом.- Не тронул он меня, я ему шею в "замок" схватила, он и не ожидал.. Потерял сознание. Думаю даже, жив ли? – Лиза, не отрываясь от нее, потерянно кивала, тонкими худыми пальцами осторожно, бережно разглаживая красную полосу на шее Маргариты. Словно хотела ее стереть бесследно.
- Ну вот, я знала бы, что ты начнешь так плакать, так ни слова тебе бы не сказала! – Успокоительно бормотала Маргарита, охватив руками Лизу и мерно раскачиваясь в такт словам, словно баюкая ребенка… - Только в ум не возьму, откуда они про икону узнали? Кто донес то им? Я ни с кем не говорила, только с бабкой Ерофеихой. Она ее все хотела в церковь снести. У иконы один угол облупился, да охра кое где осыпалась…. Мудрено ли, Лизанька, детка, 1336 года икона, от каких то родных досталась бабке Николая Дмитриевича… Я ее за топчаном у него нашла, думала, что пропил давно! Но я не отдала бабке Зине ее, протерла водою крещенской, да кремовым куском шелка обвила, что от штор у меня остался, пусть, думаю, так пока и будет.. Вот бабка Зина наша, да Филипп только находку то и видели у меня…
Лиза испуганно приподняла голову и протестующе качала головой, сжимая худые пальцы в кулак. Из горла ее вырывался лишь хрипящий шепот вместо слов…
- Нет, нет, что ты, детонька, про Филиппа я и не думаю! _ Маргарита тотчас догадалась, о чем сокрушается невестка. – А вот бабка Зина то мне на днях сказала, что за нею кто то ходит, раз она видела с кем Николай у забора тогда сидел.. Боится она его. Говорит, как леший… Может, он ее выследил, да что то спрашивал про меня? А она с испуга про икону и сказала? Бог ведает! – Маргарита пожала плечами и, оторвав девушку от себя, осторожно усадила ее в кровати, обложив подушками:
- Да ну их, эти думки – гадалки! – устало махнула она кистью руки- Все одно – не то будет, что думаем. Обедать давай, я тут тебе котлеты принесла, бульон, яблоки… Как все в грязи не пропало и не знаю. Ты поешь, а потом тебя в душ свожу. Лавров разрешил. Был он у тебя?
Лиза радостно закивала, глаза ее заблестели.
- Что он сказал? Оперировать будут когда?
Лиза подняла вверх обе бледных ладошки с семью пальцами. Три остальных – пригнула к ладони. – Через семь дней? – Маргарита вздохнула. – А денег то я так и не добыла. Только бумаги: заявление на квоту подписала. Дал он мне. И все. – Она сокрушенно развела руками и постелив на одеяло полотенце, принялась устанавливать на нем цветастый пластиковый подносик с чашкой. - Сейчас бульону попробуешь.. Мясной, с петрушкой. Ерофеиха принесла мне петрушки откуда то…. Картошечки я туда помяла тебе.. Ешь! – она погрозила невестке пальцем. - Надо перед операцией тебе силы накопить, а то и не заживет.. Филипп говорит, сложно очень! Он с парижским профессором говорил по поводу тебя. Это его учитель. Снимок твоего горла Лавров в Париж посылал, по факсу… Уж не знаю, как и что – Маргарита опять пожала плечами - Что там по факсу понять можно? Темнота одна. Ну, ладно, моя заюшка, давай надеяться будем до конца - Она осторожно погладила Лизу по голове. - Ешь, ешь, и котлету ешь.. … А ты знаешь, я дома то все вымыла: и окна, и полы и топчан Николкин выбросила: Филипп в камине стопил.. Теперь места много всюду у нас с тобой. Хоть танцуй! Номер новый я придумываю …. С вазой в форме куба или шара на плечах.. Вода в номере - главное. Не расплескать бы! И движения такие, медленные, как у ящериц на песке, когда они на солнце нежатся.. Египет с Тунисом пополам, е – мое! – Маргарита усмехнулась и нервно облизнула пересохшие губы - Я с этим фьюжн – номером выступать на частном пати, где – то за городом… Пригласили. Обещали вроде неплохо заплатить.. А вдруг повезет? А вдруг тысяч полста заплатят? – Маргарита отошла к окну и привычным жестом охватила локти пальцами.
- Как тут дует! Окно не заперто совсем, что ли? – она коснулась твердой ладонью рамы, прижала ее и потянула вверх ржавый шпингалет…- Надо было мне тебе косыночку принести… Как ты спишь то тут? Вот, погоди –ка, я закрою плотнее и шторы поправлю. – Она молниеносно забралась на соседнюю кровать, почти не смяв желтого выцветшего покрывала, а оттуда – на тумбочку со скрипевшей дверцей.- Ну что это, Лиза? Порядку нет нигде. Ноябрь на дворе, а окно не заперто.. Плохо, что ты одна тут. Соседку то выписали, что ли?
Лиза закивала головой, доскребая ложкой в тарелке. Что то заскрежетало в ее поврежденном горле, засвистело, забулькало.
- Молчите, мадемуазель, не вздумайте много болтать – нельзя! – Маргарита вновь досадливо - изящно махнула кистью. И этот ее отстраненный, театрально – балетный жест казался таким чужим в обстановке чисто – бедной, прохлорированной больничной палаты с пикейными покрывалами на двух кроватях, кафельными стенами и вышерленным, покрытым бледно – коричневым линолеумом, в непонятных разводах…
- Маргарита Олеговна, а что это Вы делаете у нас на тумбочке? – Раздался от двери приятный мужской баритон и Лавров, поправляя рефлектор, вшитый в медицинский колпак, накрахмаленный и тугой, как парус, стремительно направился прямо к полированной шаткой тверди, на которой стояла Маргарита
– А что, нельзя? - Обернулась та нехотя к нему, вставляя гибкими пальцами в кольца гардин ткань портьер.- Так больше же некому окно то закрыть. Меня ждут – с! - И продолжила, уже спокойнее:
-Слушай, ты же - завотделением, а не следишь совсем. В ноябре у тебя окна по палатам открыты.
-Здесь дама тайно курящая была, вот и открывала – Спокойно возразил Лавров. – Сама, по ночам. Мы ее вчера выписали. Теперь Лизавета одна у нас здесь. Как императрица – Он усмехнулся лукаво и, протянув руки, и, бережно обхватив Маргариту за талию, приподнял ее и тотчас опустил на пол.
- Что это у тебя с шеей? – внезапно спросил он, прищурившись. – Оцарапалась где то?
- Нет.- Маргарита резко тряхнула волосами, напрягшись, как струна. – Нет. И усмехнулась, прикрыв веки. – Неудачно вешалась на рябиновой ветке, знаешь.
-Что ты? - Лавров изумленно уставился на нее. – Как еж. Случилось что?
- Подошел в парке один - "серый капуцин". Нож к горлу, и давай стращать Кадахаром каким то. – Зло прошипела она, стиснув зубы. – Ироды! Все не успокоятся… Доску им подай, икону, тогда долг Пашкин спишут, засранцы!
- А ты? – слегка сжал ее плечо Лавров. – Что же ты?
- Я - что? – Маргарита машинально похлопала по карману в поисках зажигалки. – Живая, как видишь, отбилась с минимальными потерями. Только в толк не возьму, откуда узнали они про икону? От кого? Видели ее всего то двое: ты да Ерофеиха. Николай спьяну про нее давно и думать забыл.
- На меня думаешь? – Лавров глухо кашлянул в кулак. – Я Кадахара этого знать не знаю, с криминалом не дружу, не воображай! Пару раз ко мне подкатывались пахана какого то шавки: пластику носов им сделать… Я их вышвырнул, сказал, что руки в эту грязь не буду совать, марать остаток жизни. Не так уж много ее к пятому десятку у нас и остается…
Лиза, полусидя в подушках, замерев, слушала этот странный, напряженный диалог, вцепившись в одеяло худыми пальцами. Щеки ее и шея алели пятнами.
Маргарита неожиданно зевнула, прикрыв рот ладонью:
- Скучно с тобой, Лавров. – Мыслишь ты примитивно. – Я ведь не сказала, что на тебя думаю. Николай мог и сам сболтнуть про икону своим собутыльникам. Любому. Откуда я знаю, кто там с ним выпивал? Ерофеиха, та страшнее говорит. Видела она того, кто мужа моего возле забора по башке бутылкой огрел…
- Обалдеть! – ахнул Лавров. – Вот ушлая бабка! И где это она его, сердечного, лицезреть соизволила?
- В церкви. Узнала по гласу трубному. Как архангела! – Маргарита присела на край кровати Лизы и, опустив голову, шевелила носком туфли – И он ее, говорит, узнал. Боится теперь, убьет, говорит, лешак, и не моргнет!
- Почему – лешак? - Поднял брови домиком - дугой Лавров.
-Бородатый он, рябой. Крестится неловко, как чужак.. Или как басурманин, какой. В плену был долго, в Афгане. Потом сбежал. Уцелел чудом… Я вот у Лени, соседа моего, все спросить хочу, не знает ли он его? Он ведь тоже в плену был, недолго, правда… Где то под Кандагаром… У него и татуировка есть на руке. Он принимал участие там, в какой - то операции.. "Шквал"… В восемьдесят первом, третьем? Не помню….
Лавров, морщась, потер лоб рукой.
– Ерунда это все. Там сотни ребят полегло, в плен попало, в окружение… Кто кого там бы знал, сама подумай? В этом Кандагаре, как в аду, все вертелось, песок и огонь. Духи нашим, в "тюльпанах", ни сесть, ни взлететь не давали. Трупов много там осталось лежать… Я знаю, мне ребята, друзья мои, говорили, кто там был.. Палатки с красным крестом и те обстреливали. Бежали, все замотанные, по самые глаза, тюрбаны свои одной рукой держат и кричат "Алла, Акбар", ничего не видят, палят напропалую. И не боялись ничего, черти, Кандахар свой защищали так, как наши деды Брестскую в сорок первом!
- Как ты сказал? _ Маргарита изумленно посмотрела на Лаврова. – Повтори!
- Я говорю, дрались за свой Кадахар, как львы.. Как наши деды и отцы в сорок пепрвом за Брест. – Там же перевал, вся наркота, все деньги Афганистана там.. Маковое золото.
- Кадахар? Что такое Кадахар? – упорно повторяла Маргарита, вцепившись руками в края матраца, свисавшего с кровати.
- Ну, по - английски и на пушту или дари "Кандагар" звучит, как " Кадахар", если мягко произносить! - Лавров внезапно замолчал и ошеломленно уставился на собеседницу.
В палате воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как сонно жужжит, проползая по стеклу, случайно попавшая в тепло комнаты муха и тоненько позвякивает ложка в нервных, дрожащих пальцах Лизы, которая мучительно искривив губы, откинувшись на подушки, со свистом выпускает из напряженного горла воздух, силясь произнести хотя бы одно слово.
______________________________
.
.....Дынный шар луны, сонно, по кошачьи, шурился сквозь скользкий шелк приподнятых, сборчатых портьер, на которых замерла, сторожко напрягая поролоновое крылышко и нитяно – проволочный усик, бабочка –защип. Слишком тяжелая для шелка металлическая основа, клонила бабочку вниз, к пропасти паркета, пахнущего свежим лаком и вымытым деревом.. Но бабочка мужественно цеплялась за розовый шелк. Или - за лунные лучи, пронизывающие комнату, скользящие по зеркальной стене.. Маргарита не могла отделить явь от глубин призрачного сна. От пелены воспоминаний, которые были так холодно - остры, что от них пересыхало в горле. Она сидела на полу, обхватив колени руками и прижавшись к ним подбородком… Рядом с нею, в глубине хрустальной вазы шара, серебристой змейкой дышала и мерцала вода. Спираль из водяных пузырьков дрожала на гранях сосуда, ловя лунный свет, сливаясь с ним и трепеща, как будто танцуя и растворяясь одновременно в потоке времени, которому не было названия..
…Да и разве можно было подобрать название тому, что случилось в тот зловещий вечер? Вечер, пропахший горечью дыма от осенних костров, призывно мерцавших среди черных, намокших, озябших от постоянных дождей кленов, рябин и вязов… Деревья тянулись ввысь, на тонких сучьях иногда тяжело оседали, возясь и натужно каркая, седые, грузные вороны… Распахивая крылья, как веера они тыкались клювами в кору, в свои собственные перья, и почти тотчас взлетали. Низко, неуклюже, задевая
крыльями осыпающиеся бетонные бордюры, уцелевшие на рябиновых кустах редкие ягоды, роняя в дымность костров скользкие и холодновато – мутные капли дождя и красноватые лоскутки осиновых листьев.. Вороны, сколько помнила с детства Маргарита, никогда не стремились ввысь, в небо, их не привлекал парящий полет…Они были для нее вообще непохожи на птиц. Она воспринимала их, как неприятные, сказочные существа, возникшие откуда то из смутных и тревожных грез ночи, из тех кошмарных снов, миражей недавнего прошлого, что, порой, так навязчиво и бесцеремонно врывалось в ее жизнь.
Она внезапно поежилась и зябко замерла на заднем сиденье необъятного джипа, везущего ее в неизвестную пелену серых сумерек. Ей пришло на ум, что джип и сам по себе похож на огромную, черную, глухую ворону… Только перья у нее блестят, как будто намокли от дождя. Или ее хорошо кормят. Старую, глухую, прожившую триста лет…
Почему – глухую? Почему – триста лет? Она не могла понять. Не могла ответить. Джип двигался бесшумно, лишь слегка посвистывал в едва приоткрытый люк ветер, клубясь над ее озябшими плечами неловимым ароматом сырости и чего то давящего, неотвратимого… Ей вдруг подумалось резко и неожиданно, что и триста лет назад и без нее и до нее все было так же, в преддверии декабрьской " смерти года": неизвестно чем пах осенний вечер, дымили костры, надсадно кричали вороны, скрипели телеги, везущие по пустынным переулкам глиняные горшки и миски, головы сахара и масляные круги, неряшливо обернутые в пергамент, на огородах сонно покрикивали петухи, перебивая визгливо - высокой нотой глухое рычание цепных псов…Слобода городская засыпала - лениво, липко, медленно… И Маргарите тоже - хотелось спать, она вжимала голову в плечи, идя по узкой тропке огорода и придерживая обеими руками крынку с молоком, которую ей вздумалось вдруг почему то поставить на голову. Она вытанцовывала на тропе, как на канате, смуглой, узкой стопой, вцепляясь в песок длинным мизинцем и мягкостью подушечки большого пальца. И голова у нее слегка кружилась, хотя она не пила ничего за ужином, кроме кислой пахты. Вспомнив ее вкус, женщина слегка дернула губами и лицо ее запрокинулось чуть, будто она пыталась рассмотреть в блекнущем небе зеленоватый, неяркий луч первой вечерней звезды…Но как ни щурилась, глаза застилались сквозною пеленой, заволакивались, и снова, чуть опустив плечи она шла по узенькой тропочке, вытанцовывая, покачивая бедрами, едва заметно переводя дыхание, впиваясь пальцами в рыхлый песок, перемешанный с пряным запахом свежего куриного помета.
-Эй, мадам, хватит кемарить, подъезжаем уже.. Давай, просыпайся, а то много ты, сонная, натанцуешь… - Тяжелая, как кирпич, рука парня в камуфляжной куртке, сидевшего рядом, опустилась на плечо Маргариты и резко вытряхнула ее из теплой и тонкой грезы сна. Парень, повернувшись вполоборота, хмуро и цепко рассматривал Маргариту, прищурившись, и щелкая жвачкой, которую лениво перекатывал во рту:
- Хм – мм.. И чего босс в тебе нашел? Костлявая, как каланча, ни сисек, ни зада нет, на что польстился? Да ты вправду ли так танцуешь, как Ваш Рудольфино в уши лил? Метла метлой! – Парень недоверчиво хмыкнул и надвинул выцветшее кепи на лоб, двигая челюстью. – Ни бедром вильнуть, ни задом.. Сиськой мотнешь, она за плечо тебе перекинется! Видал я таких бл…й, они ходить то не умеют, не то, что - плясать.
Маргарита, глубоко вздохнув, притушила ресницами блеск зрачков и, приподняв плечо, попыталась освободиться от цепких пальцев, вцепившихся в ткань ее плаща
- Не говори гоп…Начнется вечер, приходи, посмотришь. Что прежде времени лясы точить попусту? Меченый Ваш, я слышала, крут, на дерьмо не поведется, так что.. – Она развела руками. – Увидишь, чего я стою…
Парень опять хмыкнул и зло сверкнул глазами, глухо пробормотав:
- Ты мне удочки не закидывай, я наживку не глотаю… Это у тебя, шалава, глотка глубокая или – дыра, всосешь что дадут.. Может, сейчас и примеришься? Чтобы сон прогнать? Времени у нас еще минут двадцать есть… Как раз хватит… Я по быстрому люблю.. Но чтобы - глубоко… - Парень внезапно осекся и захрипел выкатив глаза, напрягая до красноты бычью, тяжелую шею и хватая ртом воздух. Рука Маргариты обхватила его горло, а большой палец надавливал на резко пульсирующую ямку под подбородком
- Мне плевать, как ты любишь, отморозок обдолбанный. Я с твоим вонючим хреном возиться не стану! Пусть тебя девицы- лакомки на трассе обихаживают. За пару сотен гринов они хорошо это делают… А я за полста косых баксов свое отпляшу, задом не вильнув, и уеду восвояси. Ты же и отвезешь! А теперь молчи, а то – обделаешься… Перед тем, как задохнуться.. Понял, ублюдок? Я тебя быстро придушу, никто не услышит. А пушкой твоей – Маргарита, пригнувшись, ловко извлекла из кармана куртки охранника блеснувший в темноте ствол пистолета "ТТ", и спокойно вставила дуло ему между колен, - еще и причинное место отстрелю, не охну. Если не удушишься, то кастратом точно станешь… Невеселая перспектива! Так что, не дергайся, милый, а то будет смешно и больно.
Удерживая дуло в паху охранника, она слегка ослабила смертельную петлю руки на его подбородке. Парень со свистом вдохнул воздух и зашипел ошарашено:
-Стерва контуженная, да я только моргну, тебя замочат и в канаву выбросят, как шавку приблудную…
- Да, милый? Ты уверен? – нежно пропела Маргарита сильнее вдавливая дуло пистолета между колен парня.- Жаль, но ты не успеешь, - Она отвела левую руку в сторону и спокойно вытащила шпильки из тугого узла волос. Они свободно рассыпались по плечам. Машина в этот момент, мягко прошелестев шинами по гравию, замерла, как большой корабль в черной глуби ночи. Опять остро запахло сыростью,дымом и чем то непонятно тревожным, влекущим, вызывающим навязчивую боль под ложечкой. Клацнул замок дверцы, и она распахнулась, обдав холодом и водяной пылью лодыжки Маргариты.
- Ну, чего Вы тут валандаетесь! Выходите, приехали! – недовольно прорычал водитель. – Спят на ходу все уже… А танцульки им - подай.. Ишь ты!
- Прощай, любовь моя, с тобой мне было так хорошо! – насмешливо проворковала Маргарита, небрежно опуская "ТТ" в бездонность плащевого кармана и осторожно вдавливая каблук в гравий дорожки. – Закройте дверь, пожалуйста! – коротко бросила она шоферу, прижимая к груди объемную сумку. – У меня руки заняты. – Не оборачиваясь, она быстро и легко прошла по освещенным ступеням на скользкое мраморное крыльцо особняка, тенью скользнув в распахнутые, как врата пещеры Полифема, двери. …
2.
…- Ну и чего же Вы от меня – то хотите, отец Афанасий? – Майор Лихарев пожал плечами, поудобнее устраиваясь на стуле с высокой резной спинкой и незаметно, но внимательно оглядывая дородную фигуру в белом стихаре, украшенном лиловой епитрахилью, - Лица его Федор Павлов, иконописец Ваш, так и не разглядел, примет особых не было у напавшего.
- Разве что шрам на руке? – многозначительно пробасил священник. – Квадратный. Как вытравленная метка.
Метка? – удивленно повторил Лихарев. – Странно.
- Вы все же таки, господин майор, порасспросили бы Федора. Око у него зоркое, художественное, мало ли что он мог заприметить? Нам не чета.
- Да ведь спрашивал я уже! – Лихарев глухо кашлянул в кулак и пожал плечами - Странный он, Павлов этот. Голова пробита, врачи сказали, от сотрясения месяц полтора восстанавливаться надо, отдыхать, чудом жив остался парень, трое деток, кормить будет нечем, а я ему в глаза посмотрел, там – ни капли злобы, смятение разве, что не смог иконы с крестом алтарным спасти.. И этого отморозка, что в алтаре крест с иконами порубил, жалеет еще…
- Жалость - то малое, что можно таким вот заблудшим душам подарить – вздохнув, проговорил отец Афанасий, стягивая поручи и снимая с шеи епитрахиль.
--Бросьте, батюшка! Они этот наш подарок ногами топчут, злятся, когда жалеют их.. А про души и вовсе - не думают Много таких я видел за свою жизнь. Бьешься с ними, бьешься, попусту, будто кто все вытоптал в них, одно горелое мясо…. Вы мне лучше скажите, кто у Вас в церкви по ночам остается? Кто имеет к алтарю доступ?
Отец Афанасий, аккуратно повесив стихарь на плечики в стареньком, натертом до блеска шкафчике, чуть помедлив, ответил:
- Да никто. Никто особо, кроме меня да помощника, иконописца Федора. Тот сейчас алтарные иконы поправляет к празднику, Дню Богородицыну… Вот тать и пробрался тихо. Высматривал, коршун, караулил, когда Федор один останется
- Не было ли в последнее время посторонних в церкви, батюшка?
- Сын мой, Храм Божий открыт для всех, для Господа – никто не посторонний. Все странники – дети его, все болящие. Службы храмовые посещают и те, кто живет окрест, и из других приходов – по большим дням церковным.. Я не цербер в храме своем, лишь пастырь овцам…
-Да, а овцы - то еще и с клыками бывают. – Вздохнул коротко майор. - Кто дрова для храма и школы у Вас рубит?
-Дрова? – священник в недоумении почесал подбородок. – Так многие помогают. Кто может, тот и подвизается в храме во славу Божию. – На днях и вовсе ребята старшеклассники рубили, пришли в школу, хватились печи топить, а нечем, дров мало, вот и нарубили, кто как сумел….
- У Вас топоры тоже в свободном доступе, как алтарь? – насмешливая искра не гасла в глазах майора, но тон его был миролюбив, неспешен.
- Нет. Мы закрываем инструменты на ночь, но сарай – ветхий, плечом можно дверь выбить, если кто силен. – Неторопливо басил отец Афанасий, чуть растягивая слова, будто думал на ходу….
- Преступник был коренаст, широк в плечах. Пытался применить топор, как саперную лопату, точнее, как оружие.
- Что же, выходит, он солдат бывший? - отец Афанасий посмотрел на майора и углы его губ чуть опустились. Он осторожно погладил внезапно прыгнувшего ему на колени белого, с рыжими пятнами котенка и, повернувшись в сторону скрипнувшей двери, спокойно произнес:
- Миша, заходи, не стой у порога. Сказал бы ты матушке, чтобы чаю она нам налила с медом, да яблок, дубровки, дала испробовать.
Вихрастый мальчишка с веселыми веснушками на курносом носу, левой рукой отворил дверь – правая была упрятана в лангет, из которого высовывались три пальца и звонко откашлялся:
- Извините. Я за Рыжиком. Он здесь?
- Уже убежал под стол. – Отец Афанасий- коротко махнул рукавом черной фелони, указывая на резную, витую ножку круглого стола, за которой мелькал белый с рыжими подпалинами бок котенка.- Он не мешает. Оставь его. Что твоя рука?
Мальчишка улыбнулся, слегка прижав голову к плечу, махнул тремя пальцами в лангете:
- Пойдет. Сейчас дрова принесу. Там еще есть те, толстые, что дядя Семен рубил. Мощные полешки такие.. Долго будут гореть. Ох, и сильный он, дядя Семен!
- Про то, как он служил в Афгане, как в плену был, не рассказывал? – Внезапно обратился к мальчишке майор Лихарев .
- Рассказывал. Но мало. Как будто не хочет он говорить, стремается чего то…- Миша осекся под укоризненным взглядом отца и поспешил пояснить: - Ну, боится говорить или вроде того.. Рассказывал только, что первые недели в плену не давали пить много, а жара была страшная… Товарищ его сумел спрятать фляжку, цедили по капле, а потом пальцы себе резали и кровь сосали. Она хоть и соленая, но помогало.
-Что еще рассказывал тебе дядя Семен, Миша? Вспомни! – Лихарев поднялся из – за стола и подойдя к мальчишке, осторожно погладил его вихрастую голову. – Важно это очень, понимаешь? Как товарища его по плену звали, не говорил?
- Это был командир их роты. Они недолго были вместе в плену. Через месяц командир сбежал, но, не смог до своих добраться, его пристрелили где – то на перевале..
-А дядя Семен?
- Он в плену остался… Его даже мусульманскую веру заставили принять насильно. Он как бы принял. Понарошку. А потом обхитрил этих басурман и сбежал сам… Долго нас искал. Не знал, что мы здесь живем - Мальчик опять осекся под быстрым, как молния, взглядом отца - Извините, мне надо идти. А то у мамы плита прогорит, и хлеб не пропечем для завтрашней трапезы… Рыжик, кис – кис - негромко позвал он котенка, и тот весело подпрыгивая и вытягивая хвост ниточкой, побежал за ним. В приоткрытую дверь комнаты донесся запах свежеиспеченного хлеба и ванили. Ходики, висевшие на стене скромного кабинета священника, поскрипывая стрелками, приблизились к двум часам.
- Задерживаю Вас? – понимающе вздохнул майор, взглянув на отца Афанасия, в напряженной позе стоящего у окна. – Извините, у меня осталась лишь пара вопросов к Вам.. Я знаю, не очень хочется говорить о дальнем родственнике, чье прошлое - смутно, но Семена Трубникова уже две недели ищет весь районный ОВД. Он подозревается в убийстве человека, разбойном нападении на ризницу и алтарь Вашего храма, а также в злостном преднамеренном покушении на жизнь иконописца и алтарника храмового, Федора Никитовича Павлова. Вы, как предстоятель храма, отвечаете за жизнь прихожан и имущество церковное. Не говоря мне всей правды, утаивая, умалчивая, Вы покрываете преступника. Помогаете ему, вольно или невольно, понимаете Вы это? Убийце помогаете, настойчиво повторил Лихарев, выделяя голосом страшное, определение..
Священник вдруг внезапно будто отпрыгнул от окна и резко повернулся к майору. Лицо его было бледно, искривлено от внутренней боли или большого душевного напряжения – угадать было трудно.
- Не мог Сеня убить, не мог, Вы понимаете, товарищ майор - прошелестел бескровно белыми губами отец Афанасий, теребя непослушными пальцами тяжелый нагрудный крест со стразовыми вставками сиренево – черного цвета на концах, резко выделявшийся на фоне скромной черной фелони и белого, грязноватого подрясника. – Он не убийца! Овца заблудшая, мытарник, странник убогий, голь перекатная, непутевая, пьянь, но не убийца! С детства я его помню, душа его не злобивая. Голос ему трубный Господь даровал, пел в хоре с детства, по дереву мастер чудно вырезывать, выпиливать.
- В иконах Трубников понимает? В их стоимости, антикварном значении? – вдруг резко остановил многословие священника майор.
- Да. Мог знать. Я многое ему рассказывал, да и позже он сам интересовался. - Глухо прошептал отец Афанасий, закрывая лицо натруженными ладонями с синеватыми вспухшими прожилками.
- Что он искал в храме, в ризнице, в алтаре, как думаете?
Отец Афанасий пожал плечами.
– Алтарный крест очень ценен. Это копия креста из Афонского монастыря. Сделана еще в девятнадцатом веке. Пара икон богородичных есть у нас - списки с Васнецовских ликов в Софийском соборе Киева, иконы святых, Николая Чудотворца, Фотинии - светлой мученицы. Оклады, ризы, потир, кадило серебряное, прадедушки нашего еще, да панагия с ликом Богородицы, матери Владимирской. Все это или пропало или повреждено сильно. Крест алтарный порублен. Сокрущение великое для верующих и смятенность. Как обороть сие бесовское наваждение и беду – не знаю. Пишу прошение в епархию о повторном освящении храма нашего.
-Это хорошо. Бог в помощь! А икона "Взыскание всех погибающих"? Разве она не хранится у Вас в храме? Ваша прихожанка, Зинаида Ерофеева, рассказывала мне о ней . Трубников мог искать именно эту икону. Она тоже пропала?
- А у нас ее никогда и не было. Ерофеева только хотела узнать, сколько стоит починка самой иконы, оклада. Интересовалась дотошно, во что обойдется реставрация у Феди Павлова.
-Трубников мог слышать этот разговор?
- Да, конечно. Ерофеева обещала принести икону для беглого осмотра, да так и не собралась. Икона это не ее, а соседки. А той досталась от мужа, еще при венчании.
- От Николая Воротынского. Того самого, который был убит Трубниковым чуть более месяца назад, в состоянии алкогольного опьянения. Орудие убийства было простым – стеклянная бутылка из - под портвейна. Но удар – профессиональный удар десантника в теменную область, чуть правее затылочной кости, привел к смертельной травме: мгновенному кровоизлиянию в мозжечок и, как следствие, летальному исходу.
- Боже Всещедрый, помилуй нас всех, ибо спасемся милостью твоею и силою животворящего Креста твоего! – сокрушенно пробормотал отец Афанасий, не отнимая ладоней от лица.
- Хорошо подготовленный солдат ВДВ может, образно говоря, убить человека просто – ребром ладони. Все служащие в этом роду войск владеют приемами рукопашного боя. И помнят их всю жизнь. Ваш племянник – десантник . Этим все сказано.
-Но зачем? Зачем он убил Воротынского? Ведь иконы при том не было - Отец Афанасий в недоумении пожал плечами и, наконец, решился посмотреть прямо в глаза майору.
–Не было. – утвердительно кивнул Лихарев. – Икону Трубников решил найти и присвоить себе позднее. Нельзя было упускать такой шанс - случайного обогащения. Или - не случайного. Он мог действовать по чьему то заданию. Нельзя ничего сказать точно, пока Трубников не задержан. Вы не знаете, где он может скрываться? Это важно..
-Не знаю. – сокрушенно пожал плечами отец Афанасий. – Где то у своих подельников, должно быть, прячется. За городом. Я предлагал ему прибежище при нас, но он не решился…
- А, может быть, это Вы не решились? Испугались чего то? – откашлявшись спросил майор, резко перебив священника.
- Мне нечего бояться. Я – служитель Христов, покров Божий со мною всегда есть – Горделиво выпрямил спину отец Афанасий. – Семен для меня такой же человек, как и все, судить его не имею права. Пусть Божий Суд над ним довлеет. Было время, я его маленького на руках держал, укачивал. Он был моим первым крестником. Когда родился он, то акушерка жене моего брата сказала, что малыш будет счастлив Судьбою - родинка у него на спине, чуть пониже правой лопатки.. А вот что вышло то! Неисповедимы пути Господни - Подбородок отца Афанасия затрясся в мелком, нервном тике и из горла его вырвался сдавленный крик, похожий на приглушенное рыдание, но спина священника, по - прежнему, оставалась несокрушимо прямой…
__________________________________
Он почувствовал укус гюрзы сквозь штанину.. Мгновенно обжигающий, кидающий в жар.. С долей холодка внутри.. Мятного, маетного холодка… А потом внутри него словно разломили кислый гранат и что то защипало в ране, глубоко, надсадно, с пульсирующими толчками крови в уши и сердце.. Он присел, пригибая спину к коленям. Спину покрытую липким холодным потом. Откуда то из глубины пещеры вдруг потянуло сыростью. И, облизнув пересохшие губы, он внезапно усмехнулся. Должно быть, он похож на карлика. Лицо зеленое, перекошенное.

Жар бьется в висках, ломает и выворачивает руки. Должно быть, где – то в глубине пещеры есть озеро. Окунуться бы туда с головой, и сразу отступила бы ломота и сухость во рту. Отступила бы - точно! Он закатал изорванную о камни штанину. Колено и лодыжка медленно распухали, приобретая лиловато - черный, землистый цвет..
Ощупав руками вокруг себя, чертыхнулся – кругом был влажный песок. И он не видел, куда отползла змея…Она могла быть совсем рядом.. Мысли путались. Песок, ни хворостинки, пальцы скользко увязали в сыпучей глуби. Нащупав за поясом маленький, притупившийся армейский складень, он разрезал штанину на полосы. От нахлынувшего жара в голове все плыло и кипело. Перетянув ногу жгутами сверху и снизу, он полоснул по месту укуса, резко дернув рукой вверх. Густая, черная кровь почти тотчас измазала ему пальцы. Притянув ногу ко рту, он принялся отсасывать кровь, сплевывая на землю, время от времени бормоча искривившимися, пересохшими от жара губами проклятия и ругательства, в которых славянская древняя вязь мешалась с обрывистым, хрипловатым, жестким, словно сыпавшийся песок, пуштунским наречием…
Откинувшись холодеющей спиной назад, он прислонился к каменному выступу пещеры, и, втянув в себя воздух, снова с тоской подумал об озере, таившемся, где то в глубине пещеры. Ему туда не доползти. Силы убывали. А так хотелось сбросить с себя кипящий в крови и голове жар, смыть его, растворить… Он резко выдохнул, прикрыл дрожащие веки и открутив слабеющими пальцами фляжку, висевшую у пояса рядом со складником, выцедил из нее последние жгучие, капли спирта…
2.

…Наступившее забвение не принесло ему облегчения.. Гюрза и во сне опутывала, обвивала его удушливым кольцом, ластилась, липла к рукам, словно крохотная собачонка, тыкалась приплюснутой головой, с немигающим фиолетовым глазом, прямо в его лицо, и его пальцы ощупывали ее расплющенные челюсти, приподнимали голову, словно он держал чей то подбородок – бережно, нежно, осторожно, как пугливую крохотную птаху.. Змея продолжала смотреть на него немигающим темно фиолетовым оком.. Око переливалось крохотными огоньками. То зеленело, то светлело, до серости холодного пещерного камня. Внезапно змея потянулась к нему раздвоенным языком, голова ее вытянулась , округлилась и стала похожа на человеческое лицо,.. Лицо удивительно знакомое, родное, с поволокой дымчато серых глаз, прочерченными скулами, мягкой линией шеи. И родинкой у левого виска, ближе к брови.
...Родинкой маленькой, как пшеничное зернышко. Родной сестрой той, что пряталось на сгибе локтя правой руки, и что так прихотливо украшала сосок левой груди: мягкий, нежно – розоватый, впервые распробованный, разбалованный его губами, его жадным дыханием в тот странный, прозрачный летний вечер, что случился между ними, так внезапно, как налетевший порыв степного ветра или осыпь горных камней.
Маргарита, смятая его дыханием, руками, и сильным гибким телом, лежала на траве, чуть повернув голову к правому плечу, подняв подбородок кверху и прислушиваясь к чему то, внутри себя, свершившемуся только что, вдыхая трепетно запах влажного ветра, налетевший с обрыва, от реки.. Почувствовав его движение рядом, она скосила глаза чуть вниз, и закусила насмешливо губу, пытаясь одновременно скрыть и боль , и улыбку.
Услышав ее сдавленный смешок, он удивленно приподнял голову, не прекращая осторожно ласкать пальцами тугое, нежное лоно только что, несколько минут назад, доверчиво и страстно раскрытое ему навстречу и еще чуть вздрагивающее от первозданной боли:
-Милая… Что ты? Почему ты смеешься?
-Это не столько больно, сколько забавно… Как будто молния.
- Любовь всегда, как удар молнии.. Помнишь у Богата была такая повесть?
- Да. Они там все что то друг другу писали… Длинные письма.. Ты будешь мне писать?
- Конечно. Ты теперь - моя Женщина. Ты же никуда от меня не денешься. Никуда и никогда. Понимаешь? - Он торопливо прижался губами к ее шее, осторожно вытягиваясь вдоль ее тела - Я тебя не отпущу. И ты меня не отпустишь.. Потерпи еще чуть – чуть, милая..
-Сколько терпеть? Два года? - Она скривила рот, слегка коснувшись ладонью и подушечками пальцев его головы.. - А потом ты снова подпишешь свой контракт еще на пару лет.. Бабушка права, ты старше меня, в этом вся шарада…
-Милая, ты не поняла. - Он чуть улыбнулся, приникнув губами к ее уху.
– Шарада отгадывается просто. Мы любим друг друга… Если ты расслабишься и впустишь меня к себе еще хоть на пару секунд, то мы увидим, как звезды падают к нам в ладони…Только потерпи….- Он внезапно подмигнул ей, осторожно касаясь губами ее век, пробормотал хриплым шепотом: - Укуси меня, я тебе разрешаю.. Укуси, если тебе еще будет больно.. Девочка моя… Любимая моя, бархатная бирюза…Иди ко мне.. Ну, скорее же…
…Гюрза, медленно превращаясь в Маргариту, все также качалась из стороны в сторону, танцевала, колдуя над ним, задевая его лицо мягким абрисом сосков и запах ее легкого пота, похожий на винный уксус, исходящий прямо из темной глубины подмышек, дразнил ноздри. Тугая складка мышц на ее животе четко обрисовывала мягкость лонного треугольника, а руки с чуть вывернутыми кистями, не касались его головы, а только всколыхнули воздух, жаркими, ароматными волнами, от которых трудно было вздохнуть… Внезапно он почувствовал, как что то жгуче и остро пульсировало в ямке правого бедра и плоть его стала твердой, как камень.. Чертыхаясь про себя, он протянул руки к Маргарите, намереваясь притянуть, прижать ее к себе, обнять, не отпуская ни на миг, но она внезапно выскользнула из его потных рук, и смех ее рассыпался приглушенным эхом, будто камни, скользящие по верху пещеры, стирающиеся в песок под чьими то ногами.. Он открыл глаза. В мягкую, мрачную прохладу пещеры вползала серость рассвета Пытаясь пошевелиться и вытянуть ноги он вдруг с ужасом обнаружил, что его руки стянуты за спиной тонким шнуром просмоленной бечевы. Ноги были свободны, но повыше лодыжки что то нестерпимо горело, распространяя вокруг запах винного уксуса и раскаленного железа.
Где то за его головой чуть слышно потрескивал костер и слышался гортанный, скрипучий, как песок, говор, перебиваемый, как ему показалось, невероятной здесь, в этом месте, россыпью заливистого женского смеха..
"Маргарита?! Откуда она тут?!" – холодея изнутри до самых кончиков пальцев ног, подумал он, пытаясь неловко повернуться на бок, и хоть немного расправить затекшую спину в насквозь промокшей камуфляжной куртке. И тотчас скорчился от сильного и резкого пинка в живот.
- А, проснулся, неверный, русская собака! И не тявкнет, шакал, смотри – ка ты! - Чернобородый пуштун , в беловато – серой запыленной в чалме, с ясными и холодными глазами змеи и ястребиным профилем, резко покачал головой, низко склоняясь к нему, и ощупывая жилистыми, холодными как у мертвеца, пальцами, укушенную вчера гюрзой ногу.
- Опухоль спала. Сможет идти.. Фирюза, не зря ты за нами увязалась, шайтанское твое отродье… Помогло снадобье. Азар – Хамат - бей возблагодарит Аллаха за то, что мы шурави – командира отыскали: за него большой выкуп дать должны, не меньше семи вьючных мулов и пяти ишаков .. Хорошо я тебя замуж выдам, не бойся! Все женихи твои будут…
Фигура, закутанная в бежевый чаршаф, с узкими прорезями для глаз, блеснув двумя рядами жемчужных зубов, проворно и гибко склонилась над жарким пятном костра и на лежащего в углу пленного тотчас же пахнуло дымным ароматом какого то степного травяного варева, смешанного с запахом пшена и лепешки, прожаренной на камнях.. И только сейчас, внезапно, остро, ясно, холодно он понял, как голоден.. По звериному, до смертной тоски...
.
…Она, казалось, надвигалась прямо на него, высоко подняв руки, сплетая кисти в пленительном, возбуждающем жесте… Бедра ее, обтянутые мягкой, летящей, полупрозрачной тканью, слегка покачивались в такт упругой, звенящей музыке, что лилась откуда то с потолка, из вентиляционных отверстий, из матовых шаров свечей, мерцающих в разных углах огромного зала, устланного мягким персидским ковром с разбросанными кругом подушками и валиками. Он сидел на одной из подушек и, не отрываясь, смотрел на нее… Она шла к нему, упруго, покачивая бедрами, не сжимая пальцы ступней, двигаясь так свободно, будто была летящей стрелой или птицей, свободно парящей в небе…. Ступни.. Почему он смотрел на ее ступни, маленькие, изящные, покрытые загаром, непонятно откуда взявшемся - осенью, в этом слякотно – сером городке, осеняющем все вокруг то серовато – пепельным занавесом пыли, то полупрозрачной сетью дождей? Он не мог понять, почему именно ступни притягивали к себе его взгляд: слегка припухлые, с родинкой на косточке. Родинка большая, как плод вишневый, на ней едва заметен волосок….. Ему вдруг захотелось прикоснуться к ней, погладить слегка, незаметным движением пальцев… Она бархатистая на ощупь, как и вся ее кожа. Кожа, вобравшая в себя аромат жасмина или сирени. От нее пахло часто именно вот так – холодно, дразняще, напряженно или - пряно. Настороженно. Когда он шел рядом с нею, ему невольно всегда хотелось выпрямить спину. Как леопарду, стерегущему добычу….
2.
…Она шла прямо на него, покачивая бедрами, дразня неуловимой, скользящей линией, прочерченной в воздухе плечами, окутанными полупрозрачной тканью, держа в руках неизвестно откуда взявшийся, крохотный, сверкающий шар, наполненный водой. Казалось, он искрился, дрожал в мягком сиянии свечей, но, ни капли жидкости, сверкающей, как серебро или расплавленная ртуть, не выплеснулось в густой ворс ковра. В воде мягкой золотистой искрой металось, дышало, трепетало, что то живое, крохотное. Прищурившись, он разглядел на дне сосуда малька вуалехвоста..
- "Чудачка! – Нервно дернул бровью. И невольно усмехнулся:
Все такая же.. Непредсказуемая. Неужели это она?!"
Танцовщица внезапно остановилась в полуметре от него, чуть замерла, как волна на прибрежном песке, а потом снова продолжила свои плавно – дразнящие, размеренные движения.
Скользящий вихрь ткани, газового чаршафа, душистых масел, притираний и, непонятной, мучительной, дразнящей свежести… Их разделял только стоявший на полу крохотный стеклянный шар с золотой рыбкой внутри.
Он поморщился, потер пальцами висок. Черная полумаска мешала, затрудняла дыхание, хотелось сорвать ее… Он вдруг ощутил, как мучительно дернулось под плотной тканью маски левое веко, набухла на виске и шее жила, и заломило в затылке. Жар, копившийся где то в паху, около пупочной ямки, предательски разлился по всему телу, ожег щеки. Ямка у горла забилась сильнее, испуганным птенцом, выпавшим из гнезда. Когда он заговорил, то кровь, казалось ему, кипела в самом его голосе, клокотала у сердца, била в лопатки, замедляя стук сердца.
- Ты кто? Я знаю тебя?
Танцовщица чуть качнула головой, продолжая двигаться. Нежно, дразняще шуршала ткань, не скрывающая, а напротив, обнажающая своим легким покровом все нежные изгибы ее тела. Оно было знакомым - до боли. До такой ясной и холодной боли, что хотелось зажмурить глаза… Нестерпимо, жгуче, ломило висок и пульсировало левое веко.
- Маргарита, ты?! Это - ты?! - Он осторожно протянул руку, пытаясь схватить пальцами, скользящее облако, колышущееся в полуметре от него.
- Нет. - Ясный, резкий шепот властно остановил его.-من دست نزنید اشتباه![2] ! – Он опять дернул бровью.- Маргарита не забыла фраз на дари. Даже придыхание было таким, каким нужно: жестким, как скрипящий песок под ветром - самум… Он отшатнулся невольно, и воспоминания снова нахлынули на него, сжимая в кольце боли пульсирующий висок, лишая голоса и желаний….,
3.
….Фирюза приходила к нему почти каждую ночь. Проскальзывала прохладной тенью между дувалов, обмазанных глиной кошар: неказистых строений, наполненных резким запахом шерсти, навоза и несвежей соломы.. Чуть в стороне от кошар кренился вбок маленький домик овчара, скорее, и не домик, а глиняная нора с саксаульной крышей, с отхожей дырой в углу, слева от двери. Тандыр прокоптил все стены этого грубого жилища, в котором дым и клопы, величиной с медный пятак, были полновластными хозяевами, в отличие от него. Он здесь был только пленником … Неуклюжим, нервным, со сбитыми от ежедневного хождения по камням и колючкам, ногами,с грубо обритой головой в порезахи сраспухшими от холодной воды руками, из которых то и дело вываливалось все подряд: ведро, глиняная миска с остатками бурды из пшена и вонючего бараньего курдюка, кукурузный початок, лист бумаги и изгрызанная на конце зубами шариковая ручка. Палочки стержней в ней все время плавились на солнце, пачкали руки. Отмыть пальцы потом было невозможно. По вечерам Фархад - Измаил – бей, сердито морща нос, входил в глиняный шар, раскаленный дневным долгим зноем, нервно пиная сапогом слежавшиеся пучки сухой травы, которыми пленник пытался отбить неприятный запах и дымный чад. Длинными, холодными пальцами Фархад - бей выхватывал лежащие на высоком деревянном помосте около колен пленника широкие листы чертежной или разлинованной в строку бумаги , презрительно щуря ясно – зеленые, злые глаза, с желтым, по - кошачьи узким на свету зрачком, шипел, как разъяренная жаждой кобра:
_____________________________
- Ну, что ты тут еще наплел, русская собака? Дай сюда! Смотри, Ахмад – бей с нас голову снимет вместе с плечами, спутай ты хоть один слог дари с этого листа… Он брал его за подбородок, пристально смотрел в глаза, до боли вытягивая шею вверх, потом резко отнимал руку, награждая сочной оплеухой. - Почему ты учил дари, русская собака? А ну признавайся! Зачем он был тебе нужен? На дари говорят только шахи и визири, поэты и врачи, а ты кто? Русский шурави, грязная свинья, пожиратель змей. Лучше бы ты вспомнил сколько вертолетов и гранатометов еще есть на вашем ср*** ом посту… Жаль, что мы не смогли прошлый раз забросать его фугасами, стервятникам и грифам явно пришлось бы по вкусу паленое русское мясо. Только один фугас попал на крышу и разорвался потом в руках твоего товарища.. .. Так мне говорили. Ему разворотило все лицо…Дурак, он полез на крышу, снять фугас, спасти остальных. Наш снайпер даже не стал тратить на него пулю… Мина разорвалась в его руках через полчаса. Безмозглая собака, он сам нашел свою смерть. Храбрый безумец.
- У нас таких много.- Негромко пробормотал он, снизу вверх глядя на узкое, по восточному, породистое лицо Фархад – бея… Глаза его, зелено – холодные, ясные, как трава на лугах в июне, и мучительно похожие на глаза Фирюзы, томили его, притягивали, завораживали. – Всех не перебьете!
Фархад – бей смачно сплюнул, тщательно растер плевок носком сапога и, ткнув им пленника в живот, спокойно наклонился к помосту, чтобы поднять с него разлетевшееся листы, исписанные твердой, причудливой вязью древнего языка мудрецов.
- Ты пришел на чужую землю. Как вор. Посягнул на чужой порядок. За это ты заслуживаешь смерти.
- Что ты называешь порядком? – прохрипел пленник, приподнимаясь с помоста – Караваны с кокаином, оружием и долларами? У твоего народа нет воды, дети едва доживают до трех лет, а чудом достигшие тридцати осеней парни едва знают грамоту, их могут продать в рабство, как овец…
-Это их удел. В книге Судеб имеет право писать лишь Всемогущий Аллах.
- Да. Аллах. И еще - ты, зеленоглазый, криворукий палач! – кривясь усмехался пленник, в ту же секунду сплевывая разбитыми губами, сгусток темной крови на пыльную солому..
- А ты - щенок русской суки… И не пачкай зря бумаги. Думаешь, так просто здесь достать миллиметровку? Черти, собака, чтоб к вечеру готово было…Ахмед – бей хочет точно знать, каков изнутри ваш броневик, так что рисуй, шурави[3], рисуй, а то спину до жил кроветворных располосую и солью еще припудрю.
- Можешь сразу убить. Так легче. - Пленник опять кривился в щербатой усмешке, по солнечным теням на полу медленно и ясно предвкушая исход дня и тепло легких пальцев Фирюзы на ноющей от палящего солнца и побоев коже…
4.
Она приходила к нему каждую ночь… Ее горячие губы, прикасались к обожженной спине и пространство боли исчезало, словно растворялось в алеющем кровавой полоской на дне горизонта, закате, уже протягивающим пальцы к низко свисающим алмазам звезд . Выливая на ладонь из крохотного серебряного кумгана, висящего на поясе, капли резковато душистой мази зеленовато черного цвета она осторожно скользила кончиками пальцев по скату его плеч, шеи, на которой то и дело, синела или багровела, вздуваясь, жила.
- Какой ты жесткий, шурави! – усмехалась она, повторяя пальцами контур его губ, и раздирая на мелкие лоскуты прозрачную ткань чаршафа. – Как будто из воловьей кожи делали тебя. Кнут моего отца не подарит тебе смерти, не обольщайся.
- Откуда ты знаешь? – Он отодвигался от нее, изумляясь, с сожалением выпуская из расщелин ладони мягкую сладость ее грудей или жар тайных складок упругих бедер.
- Ты умрешь от руки женщины, в чьем взгляде есть зеленая искра, шурави! Она сильнее меня. Она сожгла твое сердце.. До углей… Мне жаль тебя! - Фирюза, дразня его жаром тела, зажала меж бедер его ладонь.. – Сжимай сильнее, не бойся. Чем сладостнее мужчина познает женщину, тем больше его страсть к ней.
- И тем сильнее власть Женщины над ним… Усмехаясь, зло и нервно, он осторожно коснулся жестким пальцем ее влажного и жаркого лона..- Если твой отец узнает о нас, он убьет меня…
- Нет. – Фирюза покачала головой, лениво усмехнувшись. – Это меня забьют камнями. Как испорченную неверным. Тебя отец отпускает… По распоряжению Ахмед - бея. Он хочет, чтобы ты шел к своим. Сказал, что бежал из плена. Ваш отряд переводят. После того, как русские потеряли четверть состава, вас перебросят на другую точку… Вчера над ущельем дрожали две черных птицы с винтами, и пули из их брюха подняли пыль на тропах гор.. Сеид, брат Джамиля, был ранен в ногу. Я сама вытаскивала из его икры пулю. Что искали здесь русские? Кому мстили? Черная птица летела так низко, что Сеид смог разобрать шакальи слова, что слетали с языка, дергающего рычаги за стеклом… Они искали тебя?
Он пожал плечом и тотчас же поморщился от боли.- Да нет! Не такая уж я драгоценность, чтобы меня искать… Просто - разведка… Разведка на местности. Легким боем.
- Брось, неверный! Тебя Ахмед – бей оценил в десять рубинов в мизинный палец толщиной.. Что ты перевел для него в этих свитках на древнем, сухом, как песок, дари?
- Не помню. Что – то о минарете, затерянном в песках Герата. В башне минарета, в восьмиугольных квадратах пола шерифе* , спрятан сундучок с золотыми драхмами времен какого то там средневекового султана Селима… Или даже самого персидского царя Дария… На это сокровище можно купить и накормить всю провинцию Герат и поставить на площади баню из белого мрамора. Но твой отец предпочтет взять за древнее золото у грязных торговцев зельем гашиш и опий, разбавив его АКМ и ржавыми гранатометами.
- Как сладко ты поешь, шурави! - Фирюза томно потянулась в его руках, поежилась. Свернулась змеиным, легким клубочком…- Как соловей в садах сказочного Гюлистана. Волшебство "Тысяча и одной ночи" не так чарует, как твой рассказ…
Он досадливо стряхнул со своей шеи ее цепкие руки, отодвинувшись на самый край помоста и убирая с мизинца ее ноги краснолапого паука .
- Не нравится, не слушай! Это - не выдумка. Я лишь прочел в свитке то, что написано древней вязью. Своего не прибавил. Звезды бледнеют. Скоро рассвет. Тебе пора идти.
-Уйду, не гони! – Фирюза лениво дернула плечом и коротко рассмеялась. Отец говорил, что на сокровище султана Селима кровь пяти родов и десяти племен.
- Больше. Гораздо больше – возразил он тихо. - Твой отец явно не дружит с великой наукой Аль - Фараби[4]…
- Она ему не нужна. Он постиг науку убивать. Она сильнее всех остальных – Фирюза проворно вскочила с помоста, вытянула тонкие кисти рук над головой и принялась обматывать лоскуты ткани вокруг своего легкого, упругого тела. Скользнув узкой ладонью по краю щиколотки, скрытой шальварами, она сунула в его руку, что – то остро - прохладное..
- Держи. Спрячь хорошенько. Уйдешь, пригодится. И своим не показывай – отнимут.
Он изумленно уставился на свою ладонь. В свете сальной плошки в его грязной глиняной норе зачаровано мерцал гранями длинный стержень рубина, толщиной в палец.
*- Где ты взяла это? Зачем, Фирюза? Я не смогу… - Он запнулся на полуслове.
Девушка махнула узкой ладонью, словно черпнула воды.
- Отец велел отдать тебе. Сказал, что на это ты сможешь начать другую жизнь…. Ты - сумеешь. Он легко поместится за щекой, если тебя станут обыскивать. А пока - брось его в свою фляжку со спиртом, факир, пожиратель змей. - Она поморщилась и легкой тенью выскользнула за дверь, впустив в узкую щель тугую прохладу рассвета, в котором тонули крупные бриллианты звезд, неспешно обжигая вязкий песок и тени юрких, ползучих насекомых на нем тонкими и жесткими иглами далеких, холодных лучей…
Начало формы Конец формы


… Он смотрел на нее сверху вниз, прищурив глаза и вздернув левую бровь. Она точно знала это, хотя в комнате было темно, рассеянный свет потолочных матовых ламп неспешно скользил по стенам, тонул в ворсе ковров, мягкости подушек, в округлостях низкой арабской мебели, не давая возможности разглядеть детали и черты, скрадывая и смазывая абрисы и контуры, их узнаваемость и чужесть… Горькую чужесть.
Она проглотила комок в горле, нервно сцепив гибкие руки за спиной. Легкий порыв ветра тотчас же окутал невесомую газовую ткань на плечах, разгладил складки шальвар…
Она сразу узнала же его, этот прищур. В нем больше не было насмешливой, ласкающей нежности, волнующей и словно - приподнимающей над всем.. Сухой, стальной.. "Как пуля, застрявшая в стволе "ТТ" - Машинально подумала она про себя .- У каракала* (*степная рысь) глаза и то - мягче. Впрочем, я никогда не видела каракала перед смертельным прыжком!" – Маргарита одернула себя тотчас же, облизнув пересохшие губы кончиком языка. И твердо произнесла, отделяя слова друг от друга, словно боялась, что они - тоже исчезнут в обманчивой мягкости и полутьме комнаты
- Мне сказали, что ты хотел меня видеть перед второй частью. Зачем? Не понравился тебе танец? Но что суровый воин может понимать в грации движений? Ты несправедлив ко мне, Кадахар! _ Она насмешливо цокнула языком: – Ведь тебя теперь зовут - Кадахар, не так ли?
- А тебя все еще зовут - Маргарита. Как и прежде, когда то. – Он властно взял ее за запястье, и потянул вниз, к подушкам, разбросанным на ковре. Она гибко скрестила ноги, сминая шелк легкостью тела.
Ее глазаоказались на уровне его глаз: сухих, холодных, злых и горьких, как полынный, измятый чад степного костра.
- Мое имя от рождения. – Она слегка приподняла левое плечо. – Не собираюсь его менять.
- Жаль. Я бы называл тебя - Фирюза – гюли. Бирюзовый цветок. – И твоя судьба переменилась бы с этим именем. Полностью. – Он протянул руку и слегка коснулся длинным холодным пальцем ее подбородка.
– Захочешь - только моргни.
- Спасибо на добром слове, господин! _ Маргарита отвела его руку от своего лица, стараясь не смотреть на сизые очертания расплывшейся по запястью татуировки, что проглянула из манжет свободной сорочки черного шелка. – Чего еще ты желаешь?
-Я бы сказал, да вижу – лишним все это будет. Не напрягайся, красавица. Ты, и вправду, похожа на самку сагака*. (*вид горного тигра) Вот - вот мне горло перегрызешь.
-Нет, я бы не рискнула! – Маргарита внезапно устало усмехнулась и вытянула кисти рук над головой, слегка потряхивая ими.
- Охраны испугалась? – Он с интересом, вызывающе посмотрел на нее.
- Нет. - Спокойно и холодно ответила она. Охрана твоя меня не страшит. Просто жизнь свою ценю больше, чем твою пулю. Или что ты там мне приготовил? – Она опять насмешливо приподняла плечо.
- Почему ты не отдала икону моему человеку, как тебе было сказано? Зачем противилась? – хриплым осипшим голосом спросил он, дотрагиваясь рукой до чаршафа* (*Здесь имеется ввиду верхняя часть покрывала в мусульманском костюме женщины) на ее голове.
- Я не отдаю фамильных реликвий первому встречному. Да еще с ножом в кармане. Я что, убила его? Он жив?
- На сто третьем километре, гниет вторую неделю во рву для бездомных. Не бойся, никто не видел тебя с ним рядом.
- Я уже лет двадцать как ничего не боюсь, Кадахар. Не хвалюсь, но это - правда. – Так я его убила?
-- Не обольщайся. Даже у зрелой самки сагака удар всегда слабее. Нашлось, кому подарить ему последний вздох. Чтобы не болтал лишнее о женщине в сиреневом шарфе, со взглядом и хваткой гюрзы…
- Кое - кто называет меня сиреневым ангелом. - Маргарита нервно закусила губу и внезапно улыбнулась.
- А, эта… - Его рука нервно сжалась в кулак. -Дуреха - бабка, божий одуванчик, что с нее взять? Сеид – мюрза пошел было за нею, да не стал рук марать… Она сама скоро к Аллаху за пазуху упорхнет, а Сеид еще хочет с чистой совестью десяток другой намазов перед закатом солнца прочесть.
- Это после того, как он мужу моему голову проломил бутылкой, и крест в ризнице порушил? Смотрю я, Кадахар, фаххады (* вид горного барса, тигра. - афганск.) твои, смелы, как смертники, ни Аллаха, ни пророка, ни шайтана не боятся..
-Когда Сеид - мюрза из плена бежал, свои его приняли, но на первом же допросе избили так, что правая нога сделалась на два сантиметра короче, И оглох он на пару месяцев. Это было двадцать лет назад. С тех пор он тоже никого не боится. Совестно бояться. А про крест в ризнице тебе бабка Зина проболталась? – насмешливо протянул он, сузив глаза. –Шайтанское отродье, суккуб! Шнура шелкового на нее жалко!
- Не трогай Ерофеиху, Кадахар! – Не смей! – Маргарита нервно глотнула, уставившись на черную маску собеседника. – Гореть тебе синим пламенем в аду за нее.
- Не верю я ни в ад, ни в рай, милая! Рай для меня кончился с той самой минуты, как бедра твои сомкнулись перед моим взором, на берегу реки, а ад я видел там, на песках Кандагара , в пыли и смерче от пуль, что падали на землю вместе с большими звездами, когда я бежал в сторону Герата .
- В сторону Герата? – ошеломленно прошептала Маргарита. – Зачем? Разве ты не вернулся к своим?
- Они убили бы меня так же, как хотел Фархад – Измаил - бей убить меня все двадцать восемь дней моего плена, красавица.
- Почему? Ведь за тебя дали выкуп, ты сам рассказывал мне.- Маргарита смотрела на него расширенными от удивления глазами, боясь шелохнуться
Я прочел древний свиток султана Селима. Я знал, что его сокровища пахнут пылью старого гератского минарета. Я нашел этот минарет И еще - я знал, на каком сгибе локтя и под каким соском груди таится родинка на теле любимой дочери Фархад - бея. Я многое знал, Фирюза – гюли, и этого Фархад - бей простить мне не мог, ведь зная все , я, русский шакал, был сильнее его,афганского сагака, в сто раз.. А выкупа за меня не дали… Некому было.
Я сам пришел в миссию русского посольства в Кабуле, с подправленными документами, на имя переводчика дари от секретного русского военного представительства в Пешаваре… Меня приняли с распростертыми объятиями, откармливали и лечили две недели, приставили к ордену, и отправили на родину, как только представилась возможность.
- Они верили тебе? Но как ты сумел провести их? Как? - Сдавленно прошептала Маргарита.
- Им выгодно было лукавить со мною. Они знали, что я говорю им не всю правду, но после того, как со мною побеседовал человек в сером, приехавший из столицы, был отправлен запрос в Кабул, и меня приказали не трогать… Наверное, так проще. Ведь я не был слепым и видел многое: людей в черной камуфляжной форме, без опознавательных знаков, выпадающих на стропах из черного брюха вертолетов прямо на крышу дома Фархад - бея, тюки с белым порошком, которые они поднимали вверх по винтовой лестнице и узким горным тропам, исчезая бесследно в ночи…
Они молчали или говорили по - английски, свистящим шепотом. Как будто змеи, высовывая жала, шелестели в ночи, выбалтывая тайны сухому, горячему песку… Но иногда, сквозь извилистый ряд английских слов, прорывались, протискивались русские фразы: то смачные, черные, ершистые,то - протяжно тоскливые… Но я предпочитал думать на дари. И вспоминать – тоже на дари.
- Вспоминать? Что вспоминать? Прошлое? - Маргарита поморщилась, коснулась пальцами правого виска, и браслеты на ее запястьях легко зазвенели. – Ты разве не боялся увязнуть в нем, как в песке?
- В песке? Он пожал плечами. – Вся жизнь – песок. Все мгновения уходят туда, будто водяные капли, не оставляя следов. Только смерть или предательство дарят едва заметный отпечаток Вечности. Но и он легко сдувается ветрами.
- А Любовь? Что дарит любовь?
Он пожал плечами и легко поднялся с подушек, вытянувшись и ступая, неслышно и мягко, как пантера. – Любовь? Это сжигающий самум. Она ничего не может подарить. Лишь опаляет твою душу дотла. Или сжимает, высушивает, как ослиную шкуру, не оставляя пространства для вздоха.
Он встряхнулся, втянул голову в плечи. Пересек мягкими шагами угол комнаты, открыл один из ящиков низкого инкрустированного столика. Небрежно вынутая оттуда пачка стодолларовых купюр, выскользнула из его пальцев, веером рассыпалась по ворсу ковра со сложным гюмратским орнаментом.
- Возьми. – негромко бросил он. – Это - первая часть. Вторую получишь после … Я уже распорядился. Или тебе нужен чек?
- Ничего мне не нужно было бы от тебя, Кадахар. Никогда, поверь! – Маргарита зябко обхватила пальцами локти.. Если бы…
-Если бы ты не предала меня тогда, двадцать лет назад – Внезапно и резко перебил он ее. Злобная усмешка тонула в густоте черной маски, но она ощущала ее явственно, словно дерзкий ожог, удар молнии, вдруг поразивший ее саму, как ствол дерева, одиноко стоящий в поле.
- У тебя мания величия, Кадахар? - Нервно протянула Маргарита. – Ты - это не вся моя жизнь, понимаешь? Не вся.
- Но если бы ты не вышла замуж за этого слизняка Воротынского, а дождалась бы меня, то все было бы иначе..
- Не намного иначе, Кадахар- спокойно возразила Маргарита. – Я все равно была бы заложницей. Чужих желаний, капризов, прихотей. Твоих ли, Николая ли – какая разница…? Мне надо было кормить бабушку, ухаживать за сыном, содержать дом. Тебя не было рядом, мне сказали, что ты погиб в Кандагарских песках или на перевалах Саланга. Они ничего не знали точно и сами. Сказали, чтобы не ждала. Да еще отобрали те твои письма, которые ты успел написать мне… У меня ничего не осталось от тебя, кроме..- Маргарита глухо кашлянула и умолкла…
- Кроме? – Он поднял голову и внимательно посмотрел на нее.- Что ты хочешь сказать?
- Кроме тяги к танцу. Читая мне сказки и легенды наречия дари из той старой книги, помнишь, с шелковыми закладками, ты заронил в меня искру любопытства к тайной жизни одалисок Востока. Я стала танцевать. Много танцевать. По ночам, чтобы не плакать от отчаяния, днем, чтобы забыть твое лицо, звук твоего голоса. Чтобы не думать о том, что могло бы быть с нами, если бы.
- Если бы - не бывает – Резко перебил он ее. – Ты знаешь.
- Да. – Она согласно кивнула. - Есть только то, что есть.- Шелковый сквозняк легким дуновением змеисто колыхнулся где то у его ног. – Тогда – не противоречь себе. Убери деньги, Кадахар. Мне они не нужны. Я никогда не взяла бы их от мужчины, которого теперь презираю с такой же силой, с которой когда то любила…
Дверь не закрылась за нею. Пряный, тягуче – сладковатый запах розовой айвы и жасмина на мгновение окутал комнату проплывая мимо его щеки. Он нервно дернул бровью, сжал правую руку в кулак и закрыл глаза, нервно толкнув левой ладонью полулткрытый ящик стола, так что тот жалобно скрипнул, словно ветка саксаула под горячим поцелуем самума. Самумм…. Почему он все время вспоминает о нем? Почему?

_________________________Конец формы

Самум…. Опять этот проклятый самум!Он приподнял голову и снова ощутил во рту сухой, неприятный вкус… Песок под нимбыл, когда то, камнями.. перетертыми столетиями.. Столетий было так много, что он не помнил их.. Лишь во сне они мелькали, как стрелы. Или- как вспышки молний.В свете этих вспышек ему запомнилосьлишь лицо, котороеменяло черты…
Лицо скрывалось в тонкой пелене чаршафа, нобыло странно похожим,то налик Клеопатры, то на немигающий, застывший в раскрашеннойглине, образцарицы Нефертити, то на тонкуюнасмешливость и холодностьДжоконды. Века осыпалисьперед ним песочным сном, ускользающим, болезненным, приближая и отдаляя нечтомноголикое,единственно родное и узнаваемое. Маргарита была повсюду. Даже угорячего самума был вкус Маргариты. Запах Маргариты. Ее нетерпеливая терпкость. Нежная горечь. Насмешливая сладость… Он поднял голову. Вокруг царила давящая тишина южной ночи с крупными звездами, что падали в белый, скрипучийпесок, цеплялись за ветви саксаула, обжигали волосы на его голове. Голова странно и мерно гудела, будто он выпилкумгана двалипкого вина. Но он не пил. Он просто бежал, шелили полз поэтим нескончаемым пескам. В тени скал, дрожа по ночам от ледяноговетра, а днем- изнывая от жара,пеленавшего его в плотный кокон удушья…Редкие кишлаки он старался обходить стороной. Лишьпрыжками матерого сагака* (* горный тигр, разновидность барса) бесшумно крался по ночам кямам – куддукам* (*куддук – арабск, фарси, тюркс. – колодец) с пресной водой, плескал в лицо ее мутной затхлостью, сплевывалв песок вкус черепашьих яиц и жареныхгюрз, и снова брел в ту сторону, где виднелись очертания гор. То прохладные и острые -до ясной резкости в зрачке, то – призрачные, как марево,в тягучем покрывале дневного, изнуряющего жара…
…В какой то из дней – он потерял счет, в какой именно – за его спиной осталсяГерат с шумным базаром, лаем собак, птичьими хриплыми вскриками, плачем ребятни, стонами ишаков истройными силуэтами в чадрах ичаршафах, набирающих волу в кумганы и бурдюки возле сыпучих, мутных арыков, Или же- терпеливо сидящих на корточкахвозле осыпающихсяглиняных тандыров. Запах лепешекиз тонкого теста мучил его несказанно, доболи в желудке и спазмов в горле. Но он - не останавливался, шел прочь, не оглядываясь, прикрыв слезящиеся от песка веки рукой,бежал, по - шакальи, и со щиколоток его сыпался песок…
" Все, как у странствующего дервиша!" -Кривя растрескавшиеся губы в мучительнойухмылке, думал он. Но времена дервишей давно прошли.. На окраине Герата он увиделброшенную базуку – гранатомет с пробитым номеромсоветскойвоенной части, оседланныйчумазой босоногой ребятней, визжащей хрипло и самозабвенно.
Не удержался, поманил темным от пыли и песка пальцем одного из мальчишек, воинственно размахивающего веткой саксаула. Тот не бросил свое оружие, озираясь на друзей, поволок за собою, чертя сухим деревцемзмеиный след на песке.
- Давношурави отсюда ушли? – отрывисто выдохнулбеглец надари, прикрывая глаза рукой от слепящего солнца. Тень его удлинилась на полуденном песке, казалось уродливо длинной, тоже -змеистой, рядом с мальчишечьей, короткой.
- Тебе этозачем знать? – с хриплым присвистомогрызнулся мальчишка, по цыплячьи вытянув шею. – Ты кто? Откуда идешь, чужак?
- Фархад- Измаил – бейпослал меня в Герат… Мне нужно найти его друга, Ахмада. Не знаешь такого? – Неморгая, он уставился на мальчишку. – Я передать кое - что должен…
- Ахмада не знаю… Никого не знаю… - Мальчишка цокнул языком.- Спроси – ка ты бродячего пса. Он лучше знает, чем я… Вы с ним – собратья.-И, хрипло рассмеявшись, мальчишка помчался обратно к орущим и визжащим друзьям, оседлавшимбазуку, как коня, на полном скаку…
- Эй, озорник, постой – ка! Пса то я порасспрошу, но лучше ужты мнескажи, далекоещеотсюда до старого минарета?
- Если пойдешь прямо, лицом на солнце, тобудешь идти полдня. Если побежишь, тодостигнешь цели до заката… Зачем тебе минарет, дервиш?
- На мне много греха. – Усмехнулся он. – Хочунамазы совершить. В тишине. Воззвать к Всевышнему,чтобы никто не помешал.
- А!-Разочаровано протянул мальчишка. – Я думал, ты за сокровищами бежишь к минарету. Как все.
- А что, многие туда бегут? – Он прищурился. Невыносимо слезились глаза.
- Бегут. – Мальчишка лениво осклабился, прикрыв веки.-Но ничего не находят. Там нет воды имного змей… Пустота… В башне минарета, на азанче*(* круглая площадка на минарете. Используется муэдзином для призыва к молитве. - Автор), живет шайтан. По ночам он летает вокруг. Охраняет, то, что ему поручено Джебраилом. Сокровищасултана Селима..
- Селим жил лет шестьсот назад! – Живо перебил он мальчишку.-Все его сокровища давно рассыпались в прах. Не кормиты меня сказками! Лучше принеси воды, хоть немного!
- Если воду из медного кумгана* ( *кувшин) разлить по каплям и давать каждому просящему,она иссякнет быстрее, чем луч солнца коснется моей щеки или прежде, чем я моргну. – Насмешливо протянул маленький озорник сквозь зубы.-
- Стоит ли тратить время, дервиш? Втрехстах шагах от минарета на востокскрипит на ветручерный куст саксаула. Под ним белый камень.Он прикрывает старыйкуддук. На дне его есть вода. Напьешься, еслиты мудр, как все дервиши… -И мальчишка с громким смехом помчался прочь,глубоко врываясь ступнями в обжигающую пыль и рисуячерным, сухим саксауломгюрзовые, замысловатые, тягучиепетли напеске.
- Черт! –Выругалсяон про себя. – Зачем я иду туда?… Может быть, там уженичего не осталось, и лишь самум играет тысячами песчинок, побелевших от солнца и ветра, ласкает их горячим дыханием…..

… Она резко, порывисто встала и подошла к окну. Холодная, зеленая звезда, словнослеза,дрожала в густоте черногоноябрьского неба, не пропускавшего сквозь себя рассвет.Маргарита коснулась ладонью рамы, и звезда, скользкой, зеленою лягушкою, тотчас, словно высоко прыгнула, обжигаялучами ее пальцы и кожу. Прыгнулаи - вжалась в ладони, став маленькой меткой – родимым пятном, царапиной, нитью тонких, вздутых каппиляров…Маргарита пристально смотрела на ладонь, и не почувствовала тепла рукФилиппа, обнявшего ее сзади, обхватившего руками,в попытке не то удержать, не то - защитить…
- У тебясейчас такое лицо… Опрокинутое. Будто- сорвешься, вверх, в окно, исчезнешь, не успею тебя поймать! – Шепнул он, касаясь губами ее уха. – Где ты витаешь? Мне тамнет места?
- Хочется сорваться, знаешь…И-все забыть.– Изящным жестом, не поворачивая головы, она коснулась пальцами его подбородка, легко,нежно поглаживая. И всякак томоментально- подтянулась, прогнулась, как звучащая струна скрипки или гитары. Стала выше.
Освободившись из кольца объятий Лаврова незаметным, гибким, упругим движением, она отошла к зеркальной стене, и как то, едва касаясь поручня станка, резко вытянула ногу, прикоснувшись еюпод прямым угломк голове. Несколько раз она резко и упруго, так что в комнате свистел легкий, словно бы согретый лучами луны и зеленой звезды, ветер, взмахнула выпрямленной ногой с оттянутым носком, потом сменила позицию, прогнув спину. Угол касаниятотчас обрисовался изящным attitude, затем – арабеском. Она поворачивалась на слегка вывернутом носке, стопевнешне, казалось, почти без усилия. От легкого сквозняка на окне мерно качалась золотисто - вишневая бабочка, цепляясь за муар портьер упругим металлическим усиком…
- Ну, у тебя и растяжка, Рита! -восхищенно протянулЛавров, наблюдая за нею изэркера окна, иедва заметно, нервно касаясь пальцами подбородка. Именно в том месте, где недавно скользила ее ладонь. – В твоем возрасте!
-Мне сорок шесть. Я все еще танцую. Это - моя профессия. Мне нельзя терять форму. –ГолосМаргариты не выражал абсолютно ничего, онбыл холоден, монотонен. – Плисецкая в свои почти девяносто все еще изредка дает концерты.А мне только сорок шесть. Что тебя удивляет? – Она сняла с поручня мягкую салфетку, отерла ею лицо, промокнула лоб - Ты хотел бы, чтобы я сказала иначе: "Уже сорок шесть"?
- Нет. Почему? – он пожал плечами, втянул в них голову. Меня интересует иное – почему тебе не спится, и ты у балетногостанка в тричаса ночи? Что тебя так тревожит?Бессонные ночи старят всехлет на шесть, имей в виду. А я- хирург. Но не косметолог. – Он улыбнулся.
Она бросила полотенце на пол, подошла к нему, обняла и спрятала голову на его плече.
- Я боюсь завтрашнего дня. Что он нам принесет? Если после операции Лизатак и не сможет говорить, что с нею станет?
- Я научу ее рисовать, а ты - объясняться жестами. -Голос Лаврова зазвучал напряженно, но- глухо. - Риск есть в любой операции, пойми! Идем спать. Мне к десяти нужно быть в клинике.
-Ты, пожалуйста, иди. Иди. – Она осторожно коснулась двумяпальцами егощеки…Я еще тутнемного побуду. Не спится мне. Приму душ и приду… У тебя на щеке щрам…
- Это с детства. Неудачно прыгнул с дерева. – Он улыбнулся краешком губ.
- У него тоже были шрамы… И на щеке, и под лопаткой.. И на ногах.. След змеи ниже икры.…Змея егопощадила. Укус был неглубокий. Иначе бы он не выжил… Зачем он выжил, Филипп? -она говорила глухо, медленно, отделяя слог от слога, как сомнамбула. – Чтобы его убила я?
- Милая, он был преступник.По его приказу убили твоего мужа. Едва не убили тебя саму, бабку Зинаиду.На счету его банды сотни грабежей и скрытых убийств, вымогательств и шантажа. Из – за таких, как он, наркодиллеров, погиб твой сын, осталась калекой Лиза. Этого -мало?!
- Наркотики были и будут всегда. Это – огромные деньги, пойми, а Кадахар - всего лишь песчинка в этом бурлящем потоке, несущем нам варианты Судьбы и Смерти– вздохнула Маргарита,и гибко соскользнула на пол, к ногамЛаврова.- Выбираем ли мы их?- Онапожала плечами, прикрыв лицо ковшиками ладоней. – Мне уже ине верится! Может быть,это Судьба выбирает нас? И мы должны нести ее рок?…
- Какойрок, Рита? Что за чепуха?Мой отец был инженером, технарем, но свою судьбу врача я выбирал сам. Я всегда все выбирал сам.Мне давали свободу. Я выбрал профессию,друзей, жену, хобби, службу и даже собаку…Всепазлы своей судьбы. Сам собрал. И она сложилась так, как сложилась.В зависимости от моих усилий, воли, желаний. Никакого рока. – Он развел руками.
- У тебя есть собака? Она подняла подбородок, кусая губы, словнохотела скрыть слезы.
-Теперь нет. Была.Полгода назад Чар погиб… Машина. Так нелепо…. Вылетела на тротуар, задела правый бок ему. А у него печень слабая была. Возраст,две недели промаялся.. Не выходил я его… Ушел. Черный, с коричневыми переливами. Шерсть блестела, как масло. Умный, чертяка, был!- Филипп опустился на корточки рядом с Маргаритой,слегка потянул ее за руку, она почти упала лицом в его широкую грудь. И онсталкачать ее, будто ребенка, тихо приговаривая:
- Знаешь, когдая приходил с работы, Чар приносил мне шлепанцы, всматривалсясвоими глубокими,лунными зрачками в мое лицо, угадывал настроение, и начинал танцевать.
- Танцевать?! Как это? – Ахнула Маргарита – Пёс? Что ты говоришь?!
- Вот именно! – Лавров рассмеялся. Он отпрыгивал назад на всех четырех лапах, вилял хвостом, крутился вокруг своей оси, приподнимался на задних лапах вверх, пытаясь лизнуть меня в нос, толкал лапами в грудь, бежал вгостиную, тыкал черным влажным носом встереоустановку, часто получалось, музыка начинала оглушительно звучать в половине двенадцатого или в час, представь себе?! Однажды, наблюдая за тем, как Чар переставляя лапы, петляет по паркету, вертит хвостом, как ходят его холеныебока, я просто решил, что он танцует румбу… Обыкновенную собачью румбу. Он вовлек, буквально втащил меня тогда в комнату, и мы с нимбесились подлатину Armikа и Сантаны до двух ночи. Хорошо, что квартира у меня-созвукоизоляцией. Если бы кто- то посмотрел нанасс ним тогда, решил бы чтомы, то есть, я - просто сумасшедшие! НоЧар, моя псина, мне за эти полтора часа, играючи, шутя, снял весьрабочий, хирургический стресс.- Лавров, легко, словно пушинку, поднял Маргариту на руки, намереваясь вынести свою ношу прочь из комнаты, наполненной звенящим, зеленым светом холодной огромной звезды за окном.
-Мы сКадахаром в тот, последний наш вечер,тоже танцевали …. – Маргарита, сцепив руки на шееЛаврова, смотрела ему прямо в лицо, голос ее стал хриплым, будтобы - прокуренным. – А потом… Потом….. Я подошла слишком близко к нему.. И его лицо тоже стало опрокинутым. Таким, словно контуры его проступили… Божий профиль. Когда Создатель только мелом обводит контур, знаешь… Толькоабрис того, чтобудет… Он снова стал тем, что только может быть…На секунду. А потом… Филипп…потом он умер…. – Маргарита нервно глотнула.– А Лихарев сказал мне – Она откинула челку со лба – Зачем ты несешь меня, я сама могу идти?Отпусти!
- Тс – сс, я знаю, знаю, девочка, тихо! – Лавров осторожно опустилМаргариту навалик подушки, укрыл пледом, - Так что сказал тебемайор Лихарев? На, вот, выпей это, пожалуйста, это сладкое, небойся..
Маргарита послушно коснулась раскрытой ладони Лаврова, беря губами таблетку..
- Он сказал, что я – храбрая. И что он неожидал, что я неиспугаюсь самого Кадахара… Но я никогда небоялась Ле… -ГоловаМаргариты слегка качнулась и упала на подушку, глаза ее закрывались, словнокрылья уставшей бабочки. – Что он мог знать, этот май.. майор? Разве можно было бояться? – Маргарита сладко зевнула, прикрывая рот ладошкой, словно ребенок… - Я еголюбила, а когда любишь, никакого страха нет, ведь правда?
- Правда, милая, правда. Спи! - Филипп осторожно коснулся рукой ее плеча, устраиваясь рядом, почти недыша.Она перевернулась на другой бок, обнимая его рукой,и вдруг,ясно и отчетливо, совершенно не сонным голосом, произнесла:
- В посмертии самым последним исчезает слух. Надеюсь, онслышал меня, когда я сказала ему самоеглавное.
- Самое главное? – Филипп удивленно приподнялся на локте – Чтоже именно?
- Что Пашка мой былтолько его сыном. Сыном Кадахара. Не Николая Воротынского, слизняка и пропойцы, а сыном русского солдата, афганского сагака,… Как там еще?… Героя, пропавшего в песках Саланга.И -возникшего из них же…. – Маргарита снова сладко зевнула,окончательно засыпая.Лунный луч скользнул по подушке,освещая ее лицо, похожее на бледный слепок, загадочную полумаску, едва заметный контур, чуть измятыйпрофиль, прикрытый тенью округлой щеки, и спутанных волос… Лавров коснулся горячими губами ее плеча, шеи. Она не проснулась, лишь ровно иглубоко вздохнула, словно ребенок.
Ночь тоже дышала ровно и мерно.В холодном сиянии зеленой звезды, покачивая на скользкой глади портьервишневую, тонкоусую бабочку, вздрагивающую, словно стылый лист на ветру, от неслышного, легкого сквозняка…
______________________
….Сколько времени прошло с техпор, каконвполз в осыпающийся, уходящий ввысь, резко пропахший мышиным дерьмом и столетней пылью, остовминарета, ему не вспоминалось… И даже потом -никогда не вспомнилось . Мерные, глухие удары смятым, дырявым кумганом по надтреснутому, краснопесчанномуокруглому шарифе… Сон, почти что -под открытым небом и низкими холодными звездами, на едва умещавшем его тело,скользящем под ногами азанче,с неровными, сбитымикраями, и торчащими, ржавыми железными перильцами. Доярости ледяными глубокой ночью, и раскаленными, как адов прут, днем, сменялись отрывистымдыханием, и кашлем, перемешанныминогдарезкими и скрипучими гортанными звуками.
Ужеочень давно, болеесотни безликих лет и зим, он ругался и думалтолько - на дари, но, иногда, трассирующей пулей, в мозгу проскакивала острая, как кинжал, мысль.
Она вытекала из самой глуби бешено стучащего сердца, и он удивлялся, что мысль эта звучалатонко, нежно, щемяще и томительно на егородном языке. Отзываясь, где -то на уровне солнечного сплетения, густыми и теплыми толчками крови. Онпытался не думать на далеком теперь теплом, журчащем, как волны реки, родномнаречии. Оно почти не приходило к нему. Дажеколыбельной песней матери во сне.Иногда ему снились только чьи - тоглаза, огромные усталые,неизбежно, неизбывно – любимые.
Подернутые дымной поволокой туманов: зеленых, фиолетовых, серых. Зыбких, как марево.Как мираж. Как ивсе его прошлое. Которого – не было, может быть…
Никогда. Песок постояннотер ступни, обволакивал, осыпал, щекотал ишершавил тело, резал глаза. Как и пыль,в изобилии летящая от пробитой кумганом щели в столпеосыпающегося древнегоминарета.Неглубокая ниша из мягкого краснопесчанника, не сохранила в себе ничего, кроме большого, квадратного ларца из потемневшей яшмы. В прожилкитвердого камня, когда то -светло – изумрудные, тоже набился песок, слипшийся ивязкий, будтоклейкаяпаутина, нити которой прочно оплетали скрытое в ларце от посторонних глаз столетиями.Песок не осыпался, прочно влипая в пазлы странного, витиеватого,измрудно – красноватого узора на крышке, похожего на извилистые переплетения в глубине морской раковины или наслед змеи на песке.
… След змеи.Они часто, вертко,серо – серебряными, черными, желтыми петлями, скользили меж его ног, поднимая головки – изящные, с немигающими желтыми глазами,без векаИногда в этойкипящей желтизне полыхала недобро- фиолетовая или зеленоватая искра, ноон укрощал змей довольнобыстро, ловяихголовы в небольшую кожаную петлю – полоску, скрученную из верха старого ремня, поддерживающеговетошьодежд на его сильном и крепком туловище. Змеи умирали, не извиваясь и почти – не шипя,а простои странно гипнотизируя его своими огромными, немигающими, дымчато - желтымизрачками, останавливая жгучую, дрожащую точку где то наего подбродке, переносице, левой брови. От напряжения левая бровь тотчасначинала дергаться,и он нетерпеливо отшвыривал задохнувшуюся змею в сторону, чертыхаясь и мешая с ругательствами слова молитвы пророку и всем сыновьямего…
Позже, медленно сползая по крутой, узкой, призрачно - шаткой лесенке вниз, отыскивал в песке, пыли и щебнеобмякшую спираль змеиного туловища и разведя костер из черного жилистого саксаула, обугливал на тонких ветках кусочки странно – жесткого, каку кролика илилесного зайца, мяса. Которого было ничтожно мало. Лишь манкие, жалкие, крохи для еговечно ноющего от голода нутра.
Странно,в желудке утробно ворчало по утрам, и во рту еще долго хранился жесткий вкус змеи, но его не выворачивало, не скручивало пополам от такого скудно – зловещегоужина дервиша.
В кучеминаретного хлама, изгрызенного тушканчиками июркими варанами, он отыскал жалкое подобие фонаря, сполуистлевшим фитилем, присохшим ко дну жестяной изогнутой плошки. Отодрав ручку – скобу и ненужный ему,состарившийся дотонкого тления нитей, фитиль, вычистив песком нагар,он смогкипятить себе в этойнеказистой посудине воду, добытую с великим трудом из темного и вонючего куддука.Мутная, желтоватая жидкость плохо утоляла жажду, не гасила змеиной вязкости во рту, но он забывал о том,что голоден, едва его пальцы касались прочно вмурованного в стену минаретной ниши верха яшмового ларца….
Да, он давно ипрочно потерял счет дням, не зная,неделю или вечность уже,находится в остове старого минарета, совершенно один, оставаясь прочно глухим к внешним звукам.
К ворчанию в ночи отдаленной канонады, озаряющей небо меткими, огненными всполохами, четко вычерчивающимиострые ветви саксаула, скрюченные, распластанныенад темной ямой куддука.Прочно засыпанного, занесенного бело -желтыми кругами песка, шерстью тушканчикови ошметками змеиных выползин* (* выползина – остатки змеиной кожи. -Автор.) К порывам холодного ветра в ночи, вою шакалов, шуршанию черепашьих лап по песку, скрипу ржавого железа на узорчатом шерифе, к осыпающимся от времени внутри минарета стенам, треску перекрытийв куполе с проржавленным полумесяцем.По ночам, подставив лицо колючим лучам нежно- зеленоватых звезд, он пытался вспомнить, сколькоже столетий минуло с той поры, когда на азанчминаретной иглыступала нога муэдзина в мягком,сафьянном башмаке, полуприкрытом полой расшитого золотою нитью теплого, бухарского халата. Ему казалось, совсем немного. Два, три дуновения ветра, горсть песка, проскользнувшего нежно между пальцев... Он засыпал быстро, мгновенно открывая на рассвете глаза, но однажды, в черных провалахсонного беспамятства, ему четко привиделось лицо муэдзина и его голос Такой же зычный, как уротного командира Семена Трубникова – сочный, густой, с перекатами, до пугающей пустоты, словно отлитый в горниле из ладанки божьей или из медиархангельских труб.
….СеменТрубников тряс его за плечо в том сне такрезко и сильно, что оно заболело наяву, ушибленное об острые выступы полуразрушенной витой лестницы в затхлой башне минарета…
…Что еще было в этом сне? Что былотам, на грани яви, до острых иголок в висках, до пульсирующей, яростнойболи в затылке? Доломоты в левой брови. Он видел там только взрывы и пламя пожара, низового, ползущего по земле от разрыва снаряда, и потом внезапно охватившего брезентовый полог палатки медсанчасти.И Севку Ганичева,в одном сапоге, волочащего за собой носилки с раненным, молодым, смешливым,зеленоглазымсержантиком, наводящим, Димкой Ярцевым. Ганичев бросилтяжелые носилки, не добежав до центра строевого плаца шагов десяти, и, обернувшись к нему, вдруг прокричал прямо в ухо, больно и жарко, зычным трубниковским басом:
- Ну что, комвзвода, чихать тебе на нас? Прямиком в ад посылаешь, не боишься греха?
…Что - то грохнуло и разорвалось рядом, осыпалось мягко в слепящем, стылом пламени, и он открыл глаза, сел,рывком,привычно подгибая ноги и растирая затекшие плечи и шею, потряхивая головой, силясь прогнать ночное наваждение. Рассвет наступал в этой жаркой, белесой империи песков сразу, резко, в нем не было граней и тонов, каких то переливов, промедлений..
…Он привычно плескал на лицо и тело полузатухшей водой из колодца, черпак которого, как и веревка, почтисовсем истлел, растирал спинукуском ветоши, смоченнойкаплями змеиного яда, перемешанного с песком и, разведя то и дело затухающий костерок, опустившись на колени, прижавподбородок к груди,мерно покачивал головой, бормоча про себя слова священного намаза, переплетенного скрохами уцелевшей с детства, православной, еще бабкиной, молитвы, жарко и полусонно нашептанной поджестким жаккардовым одеяломна скрипучем, полуразвалившемся диванчике с выпуклыми валиками и облезшей деревянной полочкой для костяныхбелых слоников…
_______________________
….Едва Маргарита сквознякомвыскользнула из дверей комнаты,расплывчатая массивная тень метнулась к нему, обхватила цепко плечо и загудела в ухо:
_ Слушай, Кадахар, ты уверен, что всео` кей? Мне не нравится эта девка из бара. Зачем ты ее позвал?
- А что? – Он скривил губы в легкой, но жесткой усмешке.– По - моему, хороший вечер. Ребята все довольны.Расслабуха полная. Ты не забудь, нам на будущей неделе большая работенкапредстоит, новый груз придет, мне они отдохнувшие нужны.
Серьга Глотка свистел мне весь вечер, что Лихарев опять закопошился, и начальство свое не слушает, хотя ему уже инамекали всяко. Как бы заткнуть рот этому майоришке? Не думал?
- Я не буду у себя следить!– Мрачно и холодно рявкнул он. – Майор на моем участке, быстро просекут. Позже попробую Звягу тряхнуть, он начальника Лихаревского по имени знает.
- А он что, начальник, того?… Голубой, что ли? – Крякнул с хохотком, сипло, Трубников
- Не то, что - голубой.. Густо - синенький.- Задумчиво протянул Кадахар, потирая ладонь о ладонь. – Хватит трепаться, Труба, пойдем в зал, я оттянуться хочу.
- Выпить что ли, командир? -Опять хохотнул Трубников. – Ну, давай, давай, а то ты все пьешь и не пьянеешь, не берет тебя водяра.
- Эх, Сеид -мюрза, опять ты ничего не понял, глотка твоя луженая! Я танцевать хочу!- Оскалился мрачно Кадахар.
- Чего? – Присвистнул изумленно Семен. – Герыча, что ли тымного хватил от усталости,командир?!Чтоты еще выдумал? С кем плясать тобудешь? С этой дивой костлявой, что ли? Смотри, как бы она тебе ножом горло не перерезала. Гюрза еще та! Глазами стреляет, бьет на лету, апристально смотреть будет, таки сам сдохнешь…
-Что? На тебя смотрела уже? – Усмехнулся онзло, цепко ухвативТрубникова за рукав.- Илиэто - не про твою честь?
- Тьфу! Плевал я на таких то! – рассмеялся Трубников хрипотой курильщика. – Мне толстозадые больше нравятся. А эта – доска. И тут Семен вдруг почувствовал, как пальцы Кадахара, жесткие и холодные, вцепились в его кадык.
-А мне глубоко плевать на все твои пристрастия, Труба… Ты знаешь, я ко многому равнодушен в этом мире. Но если хоть один волосок упадет с ее головы! – Яростно прошипел он, и Трубников почувствовал на своей щекескользкий блеск атласа рубашки Кадахара. Черной, как ночь. Или это был холод ножевого лезвия?... ПоследнегоТрубников так и не понял…. Отшвырнутый сильным пинком к стене, он ошметком сполз на пол, играя, в клокочущей хрипоте, кадыком, выпирающем, как небольшой бильярдный шар, на толстой, жилистой шее.
… Лиза, лежа на операционном столе, изо всех сил вжималасьв белизну простыни, скрючивая, до боли, пальцы на ногах,но не могла издать и звука. Ладони анестезиолога обхватилиее щеки сзади, инезнакомый, приглушенный маской, голосшепнул:
- Расслабьтесьи считайте до трех. Все будет хорошо.-На лицо ей упало что то мягкое итяжелое, похожее на облако, мешающее сосредоточиться, ничем не пахнущее. Векитотчас слиплись, и она внутренне порадовалась этому, ощущая пощипывание в сгибе левого локтя, потому что смотреть навспыхнувший над головой свет десятирефлекторной лампы - кругане могла: все расплывалось вокруг от режущих, соленых слез…
Ей чудилось, что сияющий круг расширяется, и она попадает в его вихрь, словно в звенящую карусель, с падающими ей на лицо желтыми листьями, сиреневыми шарами лопуха имаслянистыми семечками подсолнуха… Подсолнуха.Она с детства любила прятаться в зарослях травы, на задах бабушкиного огородика, прикрытого отчужого глаза лишь хлипким заборчиком из полуистлевших досок.
Усевшись на кучкумятой - перемятой босыми ногами лебеды, Лиза закидывала худенькие руки за голову, щурилась от солнца, блаженно улыбаясь, а потом вдруг, с силой наклоняла к себе стебель огромного огненного подсолнуха, царствующего над травяной, заповедной чащобой, стряхивая на нос душистую пыльцу, и выковыривая из лунок прижатые друг к другу семечки, остро пахнущие свежим маслом, пылью и солнцем. Именно так, всегда казалось ей, пахнет лето. Вот только жаль, что оно бывает коротким, как сон на заре…
…Почему то ейвспомнился тонкий,волнующий запах клевера…В сквере, на скамейке, онабыла одна, солнце ласково гладило лучами затылок, прищуриваясь сквозь сочную от дождей, пронзительно свежую еще, июньскуюлиству. Увлеченно водя крохотнымкарандашом на шнурке по скользкой глади магнитного планшетика, Лиза пыталась нарисовать убегающий солнечный луч, который ловила мягкой лапой пушистая рыжаякошка, в белых носочках, с отметиной - звездочкой на лбу…Впрочем, такой именно кошка виделась только ей, Лизе.
Карандаш на желтом шнурке с кисточкой рисовал, как обычный грифельный, черным цветом. Угольно – черным.
- Черт!- С досадой скривила она губы. – Графит он и есть графит! Почему нет цветных водяных карандашей?Тоска зеленая, а не рисунок!
- А, по моему, клево, девушка! – Крепкая рука легла на ее плечо, пытаясь удержать отединственного легкого движения – вниз -… Не поворачивайте, все исчезнет, такой кайф сломаете, Вы что?! На мою кошку в детстве похожа.. Один в один. Она тоже рыжая была.
- Откуда Вы знаете, что - рыжая? – Лиза нервно вздернула брови вверх, но не сделала попытки встать
- Только рыжие или белые кошки любят солнце и ловят его лапами. Факт. – Парень сделал неуловимое движение головой, икаштановые вихры тотчасперепутались с солнечными лучами, непокорно топорщась. – Остальные звериот солнцапрячутся. - Присев пружинисто на корточки, он протянулдевушке лодочку ладони:- Не бойтесь. Не съем. Меня зовутПавел Воротынский.Пашка.А у Вас должно быть длинное имя и много букофф, - Произнося последние слова, пареньнасмешливо вытянул губы трубочкой и слегка присвистнул.
- Это еще почему? – Лиза не могла сдержать улыбки.
- Ну… - Парень пожал плечами.- В Вас есть что – то… Прозрачное, дрожащее. Тонкое. Такое же имя должно быть. Имя это – Судьба. Такмоя мать считает.
- Вы очень ее любите?
- Кого? – углы губ Павла слегка опустились вниз. – Мать?.. Да… нет, Фартовая она. Это ее судьба любит. Хотите, я Вас с ней познакомлю?
- Пироги хорошо печет? – Лиза улыбнулась.
- Нет. Пироги она не печет. Она балерина, а балерины пирогине едят. Она танцует классно!
- А я люблю печь – Лиза осторожно положила доску с рисунком на скамью. – Как зваликошку?
- Марго. Но сначала она три года была Мариком.Мы не знали, что это девочка.
- Как? – Лиза расхохоталась, совсем не сдерживаясь, по-детски. – Не может этого быть! Это же такпросто: котик, кошка.
- Отец, по пьяни, принес, швырнул в углу в туалете, я ее только утром там нашел. Голодная, пищит, обалдеть, трясется, я ее давайскорей мыть. Потом кормить потащил, когда мне было ей под хвост заглядывать! НазвалМариком. Мне имя нравилось.Друг у меня в детстве был, звали - Марик. Потом уехал.Ибольше не видел я его. А тосковал сильно. Мы ведь с двух лет дружили.
- А куда он уехал? – Лиза сосредоточенно перетряхивала рюкзачок, пытаясь найти в нем место для магнитногопланшетика с дрожащим, какводная рябь, рисунком.
- Далеко. В Ташкент. Всю жизнь ямечтал сам туда попасть. – Парень пружинисто, одним рывком, поднялся на ноги и,взяв уЛизы из рук сумку -рюкзачок, решительно застегнул на нем молнию. – Не клади туда рисунок. Я понесу его сам. А то -исчезнет.Да не парься ты! Ничего такого. Просто хочу матери показать. Она тоскует по Марго до сих пор. Кстати, ее тоже зовут Марго. И похожа она на кошку. Когда сердится, фыркает…А вот ты ей понравишься,- Павел оценивающеприщурил левый глаз. –Факт, понравишься!
- Почему это? – Лизаошеломленнои судорожно сглотнула, пытаясь скрыть смущение и недоумение одновременно. Что – то неудержимо тянуло ее к этому вихрастомулюбимцу солнца, хотя она не привыклак столь бурному натиску со стороны парней, считая себя для них излишне блеклой, неприметной.
- Ноги у тебя, что надо! Длинные. И стопа узкая. По балетному – вы - во – ротность. Это вдансинге ихнем на вес золота, говорят. – Павел хмыкнул. – Я в этом не копенгаген, номне тоже твои ноги нравятся! Честно. Факт. Попал я на них ,на ноги твои.
- Я их ломала в детстве два раза. – Неизвестно почему вдруг сказала Лиза, хотя думала совсем о другом. – Один раз с качелей упала на даче, другой раз, когда прыгала с мячом в школе.
- И что? – Павел рассмеялся. – Я тоже ломал. Правда, не ноги. Руки. Левую и правую. Ты танцевать умеешь? Не дрыгаться,в смысле, как все, а танцевать?
-Не знаю. В школе, на выпускном, как все, вальс, по - медвежьи.
- Она тебя научит. Быстро. Она и меня научила. У нее легко это получается. Мимоходом.
- Ты танцуешь?
- Я то? Не – а. Не танцую. Фарцую больше. Крутиться приходится много, отецсемью небалуетденьгами. У него иная любовь –водяра…
…Лиза вздрогнула. Втянула голову в плечи. На миг ей стало зябко, а потом она плотнее прижала острый худенький локоть к бокуПавла, чтобы оказаться ближе к нему. Золотисто – пшеничные волосы рассыпались по плечам от резкого, угловатого движения,колко коснулись щеки парня. Он чуть улыбнулся краешком губ и замедлил шаг, чтобы идти вровень сЛизой.Она смотрела на него сбоку, в профиль, сквозь тень ресниц. Боялась поднять глаза. Ей нестерпимо хотелось ощутить вкус его губ. На своих губах. Или на щеке. Хотелось ощутить его тепло. Силу его рук. Танцевать с ним. Прямо здесь, в парке, сбросив с плеч рюкзачок, размотав старенький, линялый шарфик на шее. Связанный еще бабушкой…
И, воттак, хоть на миг, но -вернуться в утраченное. В детство. В давно и прочнопозабытое еюсостояние покоя….
______________________
…Маргарита тронула онемевшим языком пересохшие губы, физически ощущая кожей, икрами, ступнями, тугую холодную лайкру колготок, по которой послушно скользила мягкая, немнущаяся ткань платья – стрейч.Вдавив ступню в тонкой оплетке туфель в ворс ковра, пропахшего пылью и расплавленным шербетом,она встала в полный рост, в зеркале тревожно замерцали блики неяркогосвета,даря зеркалам ее нечеткий, неясный абрис: склоненную шею,твердые завитки волос, выбившиеся из- под власти лака. И чуть смятый профиль, с резкой чертой подбородка и длинных мягких ресниц,
Всмотревшись в зеркало, Маргаритаподняла плечи вверх.. Стрейч, плотно обхвативший тело, казалсяейтугим лоскутом на ветру, оборванным лепестком.Округлив руки, она подняла их над головой в извечно изящном балетном жесте.Но внезапно резко выбросила правую руку вверх, проведя ею по горлу. Ителоее тотчасизогнулось в смертельно – сладко ипритягательном вихре бесшумного, бешеного фламенко, арабесокиспанской хабанеры,резких и плавных па аргентинского танго -ее собственнойотчаянной, артистической импровизации, в которой онане то растворялась, не то, наоборот, стараласьвыйти, выплытьиз холодных рамок плавной сдержанности,казалось бы, совершенно,окончательно,вросших вее нутро, слившихся с нею навсегда…
Колдовской, напряженный ритм, звучащийв ее голове, внезапно оборвался. В лицо Маргариты ударил яркий, слепящий свет. И рука ее медленно опустилась, скользя по мягкоститкани, нащупывая едва заметно, потайную складку, провал вобрывках лоскута- разреза, трепещущего от незаметного сквозняка.
- Что, красавица, одна зажигаешь? Хороша!! А меня в партнеры не возьмешь? – Насмешливо – мягкий, чуть хриплый голос, окутывал ее, вползал внутрь теплой,жгучей волной, подобно жарким, невидимым лучам солнца. Или змеиному яду, проникнувшему в кровь холодноватосоленым, полынным вкусом, горькой,ковыльной отравой.. Ковыльной.. Да, полно, был ли там ковыль, в тех краях, где след человеческий тонет в оазисах миражей холодных и безликих?
Слегка откинув голову назад, прищурив глаза, онапроцедила насмешливо, сквозьзубы, унимая прерывистость дыхания.
- Я думала, ты давновсе позабыл, Кадахар. Что же, пойдем, попробуем, если хочешь.- Подобрав платье так, что в разрезе еще больше стали видны крепкие, сильные икры вчерной лайкре, она быстроподошла кчеловеку в белой рубахе с мягкими рукавами буфф и шелковым чернымшарфом - банданой на голове.
– Мнепередали, что ты желаешь закончитьвечер танцем со мной.Что же, слово хозяина- закон.
- Тогда начнем прямо здесь! – Кадахар хлопнул в ладоши,свет тотчас погас, послышалосьтихое шуршание, скрипение, одна из стен раздвинулась, увлекая за собой другую и оставляя их двоих, замершихотрешеннов слепящем круге софита, льющего поток света прямо в черный провал зала,в котором шевелились искользили неясные тени, лица людей в полумасках черного цвета, натянутых нанижнюю часть лица. Люди в черном, сливались со стенами, и были бы вовсе неразличимы, если бы не короткие, змеистые огоньки сигарет, вспыхивающие то тут то, там, и озаряющие неверным светом, чуть сдвинутые к центру заланизкие столики ивалики, на которых, расслабившись в полудреме цепенели черныефигуры, похожие на усталых, рассевшихсянамерзлых ветках старых деревьев, ворон.
Кадахар подошел к краю сцены, сложив руки в приветственном, полу - молитвенном жесте, потом резко щелкнул пальцами.
Черный провал мгновенно затих, сдерживая глухие, нетерпеливые выдохи изевки. Откуда то сверху,стремительно полились звукибешеной, обжигающей "латины", в стиле "Armikа", и сильные руки Кадахара цепко обхватили талию Маргариты. Ноги танцора застыли в твердой позициисоблазняющей "петли". Его дыхание обволакивало еешею, затылок свежим ароматом сандала и лавра, но она обратила вниманиечто зрачок, скрытый шелковой черной полумаской нервно сужен и блестит, как немигающее око змеи, готовящейся к броску…Змеи. Почемуименно змеи? Думать дальше ей не захотелось.
Маргаритавздернулаподбородок вверх, и ее бедро жаркоприжалось ксильнойплотиКадахара, и она дерзко выдохнула прямоему в лицо:
- Силен еще, Командор. Начали? Толькоты ритм считай, несбейся..
Она подняла руки,звонкоударилав ладони. Илатинаподняла и закружила ихвихрем, потоком, водопадом, сбивающим сног, накрывающим, как снежный ком, с головой…Извивающиеся, стремительно гибкое тело танцовщицы, то походило в рукахКадахара на тугую пружину или аркан – лассо, а то-плавилось липким, медовым воском, нежно и томно; водою, ручьемстекаяк еготорсу, ногам, подошвам, иуловляя душу сетью невидимой и крепкой, что плелась страстными ичеткими движениями стремительно и четко, гася молниеносной реакцией бедер, рук, головы, икр, ступней,скользящую иногдаизпрорезей полумаски неуверенностьв глазах партнера.
О, нет, она не давала этой неуверенности завоевать себя,душила ее, словно верткую змею, стремящуюся выскользнуть из рук. И рука ееиногда змеисто незаметно вытягивалась, впиваясьвсею цепкой гибкостью пальцев в потайную складку, скользящую тайну стрейча, отягощавшую ее сердце нестерпимо – колючим льдом неведомой ей ранее тайны, глубокой, как неизвестность пропасти….
- Раз – два, Командор, ноги держи прямо, не отрывай от пола. Сильнее, еще.. Не отпускай меня, я ветер, ураган, сбивающий с ног! Но ты меня не бойся. Я тебя- щажу. О – ле,и раз - два! – Маргарита, чуть приподняв плечи, резко, на миг, отрывалась от Кадахара и снова вступала вту линию, границу, где тела их сливались, составляя одно целое. Неизбежность целого.
- Верится с трудом! -Дышал он ей прямо в ухо жарко - леденящим ознобом лавра. – Ты никогда не щадила меня… Напротив. .. Даже не сохранила моих писем. Так презирала меня. За что?Не за плен же? Догадываюсь, но молчу.
-А ты - не молчи. У нас мало времени.Может быть, мы больше никогда не увидим друг друга.Тайны только мешают.
- Ты все еще мстишь мне за первенство мужчины. Так ведь?
-Какое самомнение! – фыркнула Маргарита и, закусив губу, откинула голову к плечу, выделывая корпусом замысловатый пируэт. - Ты- не вся моя жизнь, запомни!
- Ну, аза что жееще ты можешь мне мстить? Николай не был первым, а его ты любила больше… Досада от этого, должно быть, мешала тебе всю жизнь…
- С чего ты взял, что я любилаего больше, чем когда то- тебя? -Маргарите в кружениибешеного ритма показалось на миг, что она уловила запах пота, исходивший отКадахара.Знакомый запах властелина, завоевателя. Нет, он не был покорным рабом. Никогда небыл. Да ей и не хотелосьбыть рядом с рабом, ощущать себя втянутой в ауру чужой покорности. Покорность мешала ей. Всегда. Изначально. И своя и, тем более, – чужая.
Резко вывернув руку, она застыла на расстоянии локтя от Кадахара, сделав стремительный поворот – петлю влево, потом – вправо. Бешеная латинане отпускала их, сжимая в тугое кольцо ритма и приближая к чему то, тревожно неизбежному. Она знала, что оно наступит, это неизбежное, втягивая их в свой гибельно - холодный, полынно горький водоворот, вихрь, в котором кружились и плыли не только они, но еще кто то третий, невидимый, расчетливый, змеисто - верткий. Как смерть..
Смерть. Маргарита отчетливо поняла вдруг, что Та- приближалась. Инебылоу нее ни тигриного оскала, ни старушечьего сморщенного лика, ни голого черепа, с клоками седых, неистлевших волос, Нилипкогои сладкого запаха, исходящего от скрюченного последней дозой,а еще совсем недавно теплого и родногосыновнего тела, с россыпью родинок на шее.
…Пашка!–Всеми нитями измученной вихрем и провалами этого страшного вечера, души, Маргаритавдруг ощутила присутствие сына, где то совсем рядом, вдвух шагах.. Она отшатнулась было отКадахара, но потом снова прильнула к нему, будто в порыве страсти.
Мелькнувшеерядом с нею на секунду, призрачное и родное, ожегшее теплом ее вспотевшие ладони, заставило ее вытянуть спину в тугую струну. Прильнув губами к шее Кадахара, онапрошептала, горячо, сухо, жестко:
- Пашка былочень похож на тебя. С возрастом -все больше. Николая это бесило. Павел был твоим сыном, Кадахар. Он и мог быть только твоим. Ты не понял? Мне жаль. Мне искренне жаль.
Онаопять откинула головуназад, волосы от резкого движения рассыпались по плечам прихотливыми кольцами локонов, обрамляячеткую линию склоненной шеи. Звук упавшейметаллической- скрепы заколки отвлекпружину ее внимания оттого, что пальцы почти онемели, впившись в тяжесть потайной складкиплатья.Она чутьослабила хваткуна металле ствола "ТТ".
…. И выдохнула с облегчением, заметив в самой глубине зала, едвамелькающие, тусклые огоньки прицелов, тени, силуэты.Почувствовавглубинно,нутром, нарастающее смятение и шум в зале. Зрачки в прорези бархатной полумаски Кадахара внезапно сузились, полыхнув злыми,сумрачными, желтоватыми огоньками. Она почувствовала какпальцы холодным,цепким браслетом обхватили ее запястье, новглубьтайной складки не проникли.
- Что ты сказала? Повтори, чтоты сказала? – Шепот Кадахара сорвался на свист, хрип, шипение.
- Пашка – твой сын. Иначеи быть не могло. Жаль, что ты раньше этого не понял. А, может, и понял. – Внезапно она почувствовала, что улыбается. Опустошенно, устало. - Ты не могне понять. У тебя жевсегда была потрясающая логика.И это ты мне мстил За то, что я посмела другого предпочесть тебе. Какая изощренная, холодная месть!Ты убил своего сына, Кадахар! Руками его отчима, слизняка и пьяницы. О, ты, умеешь мстить,как никто другой,виртуозно! Кудатам графу Монте- Кристо донеуловимого Кадахара!
- Аллах всемогущий! Змея, замолчи, слышишь, замолчи! – Боковым зрением Маргаритаснова уловила вспышки оптических прицелов в конце зала, и твердо прикоснулась холодом ствола кплоти Кадахара.
- Поздно молчать, любимый! Тайны мешают, знаешь!Лучше играть открытыми картами.
Стремительная латина все сильнее кружила их, завораживая и изламывая жгучим томлением бешеного ритма. Илишь немногиезрители из глубины зала могли понять, что между танцорами происходитнечтострашное, гибельное, неясное, влекущее их неотвратимо на край пропасти.
…Пропасть…. Маргарита чувствовала, что сорвется в ее глубины прямо сейчас, и ничто не сможет больше удержать ее. Разве что -цепкие руки Кадахара? Но когда она нажмет накурок, будет поздно.Руки, некогда оберегавшие ее дыхание, желания ее юного, гибкого тела, угадывающие каждое ее движение,мгновенно станут холодными, безвольными… Она не могла представить Кадахара холодным и безвольным. Никак не могла.
Напряженный блеск его глаз обжигал даже сквозь бархат полумаски. Она резко взмахнула рукой и пистолет, составлявший одно целое сладонью, уперся в подбородоктанцора, зацепив краем ствола маску и сдернув ее с лица…
- Слава Богу, наконец – то, я вижу твое лицо! Ты почти не изменился,только, - Побелевшими губами успела прошептатьМаргарита.
Но… Взметнувшееся вверх округлое колено танцора, жесткои больно ударилось оее в ладонь, пальцытотчас - разжались, что то тяжелое упало на пол со странным металлическим звуком. Она знала, чтоэто "что – то" должно было убить его, но забыла определяющееслово. Оно не могло прозвучать в ее голове, потому что, по прежнему,все вокруг перебивал ипоглощал бешеный, тугойритм "латины". Полулежа на его колене, она, расширившимся от ужаса глазами, немигая, смотрела в его запрокинутое лицо. Свободной рукой он рванул ворот рубашки, одна из маленьких пуговиц больно ударила ее по щеке.Шелковый шнуроксолдатской гильзы - медальона,оборвался, ипродолговатый конус, с запаянной сверху самодельной крышкой, приблизился к губам Кадахара. Жесткие скулы и твердая линия подбородка, обозначились еще резче, сделав его лицо похожим на застывшую гипсовую маску.
Маргарита оцепенела, медленно сползая с коленаКадахара. Она боялась пошевелиться, не отрывая глаз от лица партнера,словно впечатывая его в мозг навсегда.
Внезапно губы Кадахара,решительно и быстро закусившие крышку гильзы - медальона, искривились в нервически – презрительной судороге. Горло, до той поры напряженное струной сдерживаемого, глухого стона или крика, расслабилось, шар адамова яблокана миг исчез. А потом Маргарита увидела, как страшно, доболотной зелени, до жуткого,багрово – синего цвета, вздулись жилы на его шее, и тотчас же – опали, … И, желтая ярость зрачка медленно сползала, затухая, мерцая последним, бледным, засыпающим огоньком, где то там,в самой глубине глаза, век, ресниц.
- Нет!! Нет, что ты делаешь, Леня, нет! -Рывком поднявшись сполу, она подбежала к нему стремительным гибким шнуром, петлей, лианойпадая рядом с его телом, обвивая его руками, вырывая из его пальцев металлический, маленький конус гильзы с откинутой крышечкой.. Ей казалось, что она громко,надрывно кричит. Но на самом деле губы еемогли лишьбеззвучно шевелиться, растворяя слезами и рыданиями смесь проклятий и молитв..
После ее осторожно, но настойчиво, отталкивали прочь от слепящего круга, в котором лежало нечто бывшее еще минуту назад живым,сильные и молчаливые люди в черном, с автоматами наперевес стремительно заполнившие зал и сцену, накидывая на ее дрожавшие плечипропахший табаком форменный китель, с жесткими погонами.
В ее смутномсознаниито и деловсплывал и пропадал человек с узким, длинным лицом в светлом,тонкомпиджаке,то и дело нервно поправлявший съезжающие на кончик носа очки. Крепко держаМаргариту за локоть,он повторял скороговоркой одно и то же:
- Яд, Маргарита Олеговна, поймите, сильнодействующий яд среднеазиатскойсиреневой гюрзы.
- Сиреневой?Почему сиреневой? – Маргаритасмотрела насветлого длинного человека полными слез глазами,вжимаясь в угол мягкого кожаного дивана. И, краем глаза, отмечая совсем ненужные ей детали: в огромных зеркалах множились и двоились, троились тени людей в черном, в шерстяных плотных полумасках, которые онинервноприподнимали у края, чтобы утереть потныебисеринки.
В правом углу комнаты жилистый, высокий человек, в синей, форменной рубахе, со съехавшим набокзащипом галстука, глухо, отрывисто бубнилв черный,сетчатый квадрат, плотно прижимая его к губам:
- Пятый, я - второй….. Пятый, я -второй. Докладываю, группа ликвидирована, захват завершен. Машины выехали в направлениидвадцатого километра. Усильте группу сопровождения. Оцепление снимаем. Пятый, прием! Подготовьте отделение. Как слышите, отвечайте?…
- Майор, слышим Вас хорошо, все готово. Ждем возвращения. – ответно доносилось сквозь треск, шум и обрывки музыки из недр черного квадрата в кулаке взъерошенного усталого человека. И кобура,въевшаяся ремнем в складки форменной рубашки, едва заметно вздрагивала, будто подпрыгивая, втакт его дыханию. Потом он резко повернулся в сторону сидящей на диване Маргариты, присел на корточки, пряча в ладонях дрожащий огонек сигареты, закурил, выдохнул и спокойно, словно читая страницу вкниге, произнес.
- Серая гюрза, на ярком солнце или в брачный период, период охоты, меняет цветшкуры и выползиныдо сиреневого, как светлый александрит илиаметист. В эти периоды она наиболее опасна. И яд ее- тоже. Хранящийприсебе хоть каплю его, бережет верную смерть. Хорошим змееловом был Кадахар, ничего не скажешь! Езжайте домой, Вам отдохнуть надо. У негородные есть, не знаете точно?
- Нет. Матьего давно умерла.Как только получила известие о без вести пропавшем.
–Маргаритапотерла рукою горло, словно что – то мешало ей, душило ее, Гибко встала с дивана, и направилась к выходу, не оборачиваясь, волоча в правой руке ленту полоску чаршарфа, сорванную с шеи. .
Майор схватил квадрат рации, еще теплый от его потной ладони, и закричал, срываясь с баритона на фальцет:
-Десятый,я - второй,я - второй … Десятый! Ангел уже на выходе. Расчистить проходы.Обеспечьте безопасность! Ни волоса чтобы… Я второй, десятый, какпоняли меня, прием?
- Есть обеспечить безопасность на выходе! Вас понял!- С треском и воем сипло донеслось из черного квадрата.
Маргарита замерла на секунду, потом поправила усталым, но женственным движением слипшиеся от пота волосы на висках, ихрипло, с горьким смешком, выдохнула:
- Выеще кое - что забыли добавить,товарищ майор! Сиреневый ангел. Он так иногда называл меня. Атеперь можно называть ипроще: ангел – убийца…. Так вот- точнее будет. –Сделав еще два легких, усталых шага к двери, она тотчас исчезла. Не оглянувшись. Растворяясь мгновенно, словно тонкаяструйкасигаретного дыма в темном зеве аидова логова, где все ещемелькали широкоплечие тени людей в черных масках,поглощая собоювесь шум и свет, который, казалось, упорно пытался проникнутьпод этимрачные сводыизвне…
__________________
….Черный, с желтым узким зрачком, глаз в узкой прорези шерстяной маски – шлема, испугалЕрофеиху до ледяного озноба, и она закричала, срываясь на нудный визг и замахиваясь на непрошенного визитера фартуком: Да что ты, ирод! Что ты пристал!Иди вот отседова сей же час, со своим ящиком, не тополицию позову!
В глубине квартиры царила мертвая тишина, такая, что шлепнувшаяся на пол капля пота со лба Ерофеихи, ударила о светло янтарныйлаковый ламинат вполупустомшироком холле, с таким отзвуком, будто соскочила металлическая пружина вчасовом механизме. Неизвестный в черной маске вздрогнул, приподнял плечи,кашлянул глухо и поставил в дверной проем ногу в высоком альпинистском ботинке:
- Нужно это передатьМаргарите Воротынской. Не уйду, пока не впустите. -Сильные, жилистые руки парня крепко удерживалинечто объемное, квадратное, обмотанное в кусокслегка выцветшего лилового панбархата.
- Да не выйдет она, что ты! У нее вчератеатр был, и потом еще занималась с детками до вечеру самого. Давай уж свой сундук, я сама отдам! – Ерофеиха вздохнула и раскрыла двери шире.
Голова в черной маске прищурила желто – тигриный глаз:
- Не уйду! Мне не велено в чужие руки отдавать. ТолькогоспожеВоротынской личнои - под роспись.
- Ишь ведь, ты! – Ерофеиха подбоченилась. – Сам неизвестно кто, а туда же: и под роспись. – Передразнила она.
Парень,намереваясь возразить,расправил плечи иглухо закашлял прочищая горло, но неожиданно замер, уставившись на фигуру женщины в легком белом платье из гладкого шелка. Платье было похоже на тунику, но его украшали странные прорези рукавов с фиолетовой оторочкой. В скользящей,легкой ткани была видна почти вся линия плеча. Шея женщины, охваченная изящно тонким, светло – зеленымбисерным парротом[5], с жемчужными вкраплениями по краям, удерживала великолепную точеную голову, сгустымикаштановыми волосами, в которых то и дело мелькали рыжие золотинки подкрашенной седины.Волосы спускались бы до середины пояса, если бы не были подхвачены сзади в небрежный греческий мягкий узел, держащийся на высокой испанской шпильке
- Выот кого? Что Вам нужно? – Женщина устало оперлась длинными, цепкими пальцами о косяк широкой дубовой двери. От белого шелка исходил мягкий мятный холодок седва уловимым ароматом " Шалимара".
"Черт! Дорогая баба!" – Подумал просебя незнакомец и восхищенно цокнув языком, тотчас уставился на ноги дивы в тунике. Они были босыми. Он снова поднял глаза на струи белого шелка, в неуловимомтягучем облаке духов,залюбовался линией плеча ибедра, открывшихся в прорези рукава, и недоуменно протянул:
- Вы – МаргаритаВоротынская?
Женщина кивнула. Вее сузившимся, как от внезапного сквозняка, сапфировом зрачке, блеснула негодующаязеленая искра. От смущения незнакомец в плотном шерстяном шлемехрипло гаркнул:
-Вам велено передать вот это. Распишитесь здесь. – Он вынул из кармана смятый лист, похожий на чек и накладную - одновременно, и сине – желтую палочку дешевой шариковой ручки. Маргарита поставила витиеватую закорючку в конце листка, взглянула на парня, поежилась:
- От кого Вы? Кто Вас послал? – Повторила она свои вопросы.
Вместо ответа незнакомец осторожно протянул ей нечто укутанное в лиловый панбархатс чуть вытертым ворсом, ис грохотом скатилсявниз по лестнице, слегка сутуля огромные бычьи плечи, с трудом втиснутые в выцветшеехаки камуфляжной формы
Маргарита хотела окликнутьпосланца, но,передумав, осторожно положила сверток на пол и, легко коснувшись рукой двери, закрыла ее. Едва слышно щелкнул в прорези дорогой замок
- Ушел, Ритушка? – Круглое румяноелицоЕрофеихивыглянуло из больших створчато- мозаичных дверей, соединявшихвторую половину квартиры с огромным холлом. –
Ох, и испужалась я!Бандит, какесть, а в руках то бархат, смотри – ка! Кусок цельныйи хороший. У нас из такого вот епитрахиль у отца Владимирапошита…- Бабка осторожными шажками вползла обратно в холл.Маленькими, ловкими ручками отогнув край лоскута, охнула:
- Ящик то, глянь – ка, ты, тяжелый…Старинный. Как дароносица. А что в нем? Ты не открывай сама, я Филиппа кликну! Не то,мало ли?– Ерофеиха опасливо махнула рукой и перекрестилась.
- Не надо его беспокоить. Он занят. Я сама. – Маргарита присела легко, не сгибая спины, и, подняв безымянное подношение в лиловом обрамлении на вытянутых руках, исчезла встеклянных боковых перегородках холла, словно канула в неведомую глубину. Откуда – то сверху донесся ееспокойный голос:
- Не открывайты двери никому понапрасну.
- Так Лизонька с Артемом еще из парка не вернулись! – Кудахтнула в ответ Ерофеиха, всплеснув ручонками и терзая фартук.
- Я и не про них. Сама знаешь….
- Ну, да, ну, да! – Закивала головой бабка и, вытирая фартуком мягкое, сморщенное лицо, засеменила прочь, осторожно раздвигая руками скользкие грани витражных дверей, фыркая про себя:
- Ишь, ведь удумали двери – рукой не коснись, сами едут тебе, и все тут…И где уж такоемоемуумишке постичь… Два месяца грохотали то все тут, пилили, долбили, и вот, гляди -ка же ты, из Ленькиной квартиры какое обворожение дляРитушки вышло. И зал тебе, и кабинет, и спальни, и ванных две, и душ… Неисповедимы пути Божии: убивец, бандит, а глянь – ка ты, про Ритушку до смертного часу думал… И кто ведаетмысли Господни то… Они -словно ветер солнечный… Ох – хо…
Бормоча про себя не то молитву, не топесню, старушка исчезла в недрах огромной квартиры, по которой вскоре поплыли ароматные запахи сдобы и печеных яблок….
____________________
….Маргарита и Филипп застыли, наклонившись над раскрытым яшмовым ларцом, время от времени недоуменно вскидывая ресницы друг на друга.
- Сказка какая то. " Тысяча и одна ночь"!Сейчасразве такое бывает? Этому сундукумиллион лет…- Недоверчиво -восхищенно бормоталЛавров,с трудом отрывая взгляд от откинутой резной крышки, в зелено – желтых прожилках, медное кольцо которой касалосьстеклянной окантовкивенецианского круглого стола.
- Шестьсот. Он хранил сокровища султанаСелима. – Маргарита гибко обхватила локти пальцами и,приподняв плечи, словно в ознобе, отошла когромному окну в полстены, украшавшему строго- холодный, изысканный кабинетс бежево - белой мебелью, мягкими креслами инизкими шкафами в шведском стиле, заполненными книгами, альбомами и причудливыми сочетаниями: смешениемобразчиков минералогической коллекции, статуэтками майсенского фарфора,семейными фото в строгих бежевых паспарту с золотым тиснением по краям,и причудливых поделок из шишек, сучков и липкой сосновой коры.
…Солнечный луч, попав на все это смешение вкуса, прихоти ивоспоминаний, позолотил поначалу веер майсенской маркизы, который она кокетливо раскрыла перед кавалером в скользко – белоснежном фарфоровом парике, потом сполз нанижний стеллаж и озарил деревянно – сморщенные лицашестерых отважных гребцов в соломенных, крохотных шляпках, тесно сидящих в каяке из белоснежной, с черными вспухшими метками, березовой коры.
- Песку - то сколько насыпалось! – Филипп поднял к лицу ладонь, испачканную крупными зеленовато – коричневыми песчинками, с буровато красными крапинками.- Это оттуда? Из Кабула?
- Из Герата. – Помедлив, ответила Маргарита, по-прежнему делавшая вид, что внимательно смотрит в окно.– В Кабуле - абрикосовые сады.Кто- то из классиков писал, что" Боги, живущие в таких садах, добры, улыбчивы и блаженны"[6]
-Абрикосовыесады, розы и фонтаны были в Кабуле во времена "фантастическойпосольши" Ларисы Рейснер. Теперь там давно- пыль. Такая же, какв Герате. – Лавров осторожно вынул со дна ларца большую коробку в форме сердца из красного бархата, раскрыл ее, осторожно щелкнув замком. Подошел к Маргарите
-Рита, посмотри, что здесь! Это, случайно, не те серьги прабабушки, что пропали, как ты говорила, несколько месяцев назад? С помощью какого то Вадима? Он, что же, выходит, тоже был рядом с Кадахаром?.. Все это время ты ходила по лезвию ножа, милая..
- По канату. Канатная плясунья из стриптиз – бара. – Усмехнувшись, Маргарита взяла в руки жемчужные капельки серег, в обрамлении светло – лиловой каймы аметиста, жемчужной крошкии серебра. – И те, и не те.Их будто заново сделал искусныймастер. Иожерельеиз светлого аметиста. У меня его не было вообще. – Вздохнув, Маргарита пожала плечами и закусила губу.
- Получился изысканный гарнитур. От неизвестного поклонника? Даже записки никакой нет. Это вполнев восточном духе: преподносить таинственные сюрпризы
- Ленька Полынцев, мой соклассник, тоже многое делал молча. Молча рвал для меня кувшинки из Зеленой заводи, а чтобы накормить нас с бабушкой свежими карасями вставал в пять утра… Знал, что я люблю свежую рыбу-
Маргарита слизнула с губы капельку крови, итонкие, нервныепальцы ее осторожно коснулисьтонко ограненных аметистов в виде ромбов. Те тотчас впитав тепло, затрепетали, заигралипрозрачно – светлыми, глубокими тенями, словно в них жила и волновалась водная капля, зачерпнутая из неведомого, таинственного, сказочного озера, затерянного вдалях жестких и сухих песков, будто миражная, колышущаяся призрачность….
- Не ревнуй, Лавров. Это глупо. К мертвым разве- ревнуют? – Маргарита прильнула головой к плечу Филиппа.
- Да, они и сраму не имут. Ты права, милая. Прости. Там чтото ещеНа дне. Какая- то связка писем. Взгляни?
- Я видела. .. Не сейчас.
- Ты хочешь прочесть это одна? – Лавровпонимающе кивнул. - Я пойду, пожалуй, прогуляюсь. Нотариус обещал быть к четырем. Сейчас только два.
- Поищи в парке Лизу с Артемом. Они долго гуляют. Ерофеиха извелась.
- Что же ей теперь то неймется? Беспокойная! – Лавров добродушно рассмеялся.
- Ларчик этот сказочный принес пареньв черной маске и камуфляже.-Маргарита поиграла пальцами на локтях, словно отбивая дробь.- Она и испугалась. Придумала себе невесть что!
- А ты ее не разуверяешь? Зря!
- Говорят, чтоостатки людей Кадахара, во главе с Трубниковым, укрылись где – то на окраине города.
- Что?! Трубникова - не поймали?
- Не удалось. Даже в церкви засаду потом делали, у отца Михаила.Кстати, он нас с тобой венчать хочет. Лихарев передал мне. Он был у меня на днях.
-Милая, я на влюбленного не очень похож. Да ив этих небесных святых не верю. Я - врач. Но - если ты хочешь…
- Нет.– Покачала головой Маргарита.– СначалаПариж. Консультация у Лагоре важнее.
- Не надо так волноваться. Я думал, что тебе больше хочется увидеть эти ваши с Лизой турецкие бани на побережье.Марморис, Измир.
- Отели. – Усмехаясь, Маргарита подобрала пальцами с лацкана рубашки Лаврова неведомуюпушинку. Дунула на нее. Откинула прядь волос со лба. – Он оставил Лизе два отеля. Это его право. Этот бизнес чист, так сказал адвокат.
- Где его похоронили? Надо поехать в этот, как его?Приреченск. Лизе полезно дышать влажным воздухом.Речным илиморским.. А тут моря нет. Один песок и грязь.
- Почему ты здесь? Тытак не любишь эти места. У тебя же была клиника в области, квартира….
- Тут тожеесть клиника.А в области.. Завздравотделом, бывшая жена, сплетни, склоки.Скука! Я иуехалот этойскуки семь лет назад. Я - вольная птица здесь. Никто не считает моих шагов, поездокпо ночамза город, вылазок в горы летом и осенью. Даже ты! – Лавров прижалМаргариту к себе. Поцеловал в лоб, осторожно, легко, словно ребенка.- Чаю дать тебе? Тебя, как будто, знобит?
- Не знаю… Ерофеиха там пироги затеяла, слышишь?- Маргарита мягко улыбнулась.– Рассердится на чай без ничего. А я бы… - Она легко опустилась на мягкий диван из белой кожи в ореховом ободе – Я бы мяты выпила. –Имечтательно закинула открытые в прорези рукавовлокти за голову.
- Я сам заварю.Ты побудь здесь пока…
-Ну, куда же яеще денусь? – Маргарита развела руки в стороны, потом легко подогнула колени под себя, уютно устроившись на диване.Поза была чуть небрежна и мягка, как грифельный, светло – серый, легкийрисунок Сёра[7] Лавров покачал едва заметно головой, в смятении посмотрел на ее лицо, чуть запрокинутое, смятое твердой линией скул, и, нетерпеливо кусая губы, вышел из кабинета.
Тотчас широкаякайма бело – лилового шелка опустилась на стенки яшмового ларца.Изогнув запястье, Маргарита едва удержала в пальцах толстую пачку писем на бледной лимонно – желтой бумаге, с разводами из прожилок лепестков фиалки. Бумага, казалось, была готоварассыпаться, растереться в ее пальцах в тонкую, песчаную пыль, но на ней еще ясно читались слова, овеянные слабым, холодным ароматом кувшинок, едва распустившихся на черной глади Зеленой заводи…Она всматривалась в строчки,изящно петляющие лиловатыми чернилами по бледным разводам бумаги. И читала слова, которые, как оказалось, просто хранились на дне, в омуте ее души, всколыхивая лишь иногда прихотливые проблески памяти, как искры, рассыпающиеся от догорающего костра на темной лесной поляне..
" Ленечка, милый, ну о каких же звездах ты говоришь?! Они в нашем приреченском небе так высоко и от нихтак холодно, что я иногда боюсь засыпать одна, пока бабулечка не посидит со мною на краешке постели и не расскажет мнечто то, ласково перебирая спицы в руках. Она так сонно и тихо вяжет эти бесконечные толстые носки, каки свой рассказ, чтоя засыпаю и открываю глаза только наутро, когда нет уже ни черныхпровалов неба в окне, ни холодно – матовых звезд…Их нельзя взять в руки, не то, что твоиогромные звезды падишаха… Как это говорилось в одной старой книге на дари: " На розовом просторе зари, как на шелковом покрывале, еще дрожалив ласкевосхода звезды. Но, упавши с небес, вдруг стали просто бездонными зрачками возлюбленной его…"
"Я помню все твои слова, я выучила их наизусть, родной, и они баюкаютменя, они меня тревожат, и манят меня ожиданием… И мне с трудом верится, что когда - нибудь, но мы сможем быть с тобой вдвоем, вместе.. Ты так далеко от меня, в каких - то белесых песках, в жаре. И часто снишься мне както тревожно, будто должно с тобой непременно что то случиться. А я тяну к тебе руки и не могу коснуться тебя, потому что между нами то глубина реки, то- жар песков…"
" …Писать эти сумасшедшие письма, родной, в такую даль, и тревожиться, что вдруг они не доходят до тебя.. Я ни от кого их не прячу, я ничего не стыжусь, гордясь тобою, но иногда вдруг нападут минуты черной тоски, и я – то плачу, то засыпаю прямо над конспектами по историитанца, в которых скучно и витиевато написано про Клео де Мерод.
Я знаю про нее совершенно иные вещи.. Ее статуэтки отливали в бронзе, лепили из фарфора. Ее прическам и нарядам все подражали. Даже купчихи. Мне рассказывала бабуленька. А она знала всеэто из какого то старого романа. Но ты и без романа часто говоришьмне, что я похожа наКлео. А ты откуда знаешь о ней? О ней не написано в книгах на фарси и дари, так ведь?
….Соловей неожиданно уселся на тонкий прутик ивы и разбудил меня в четыре утра прерывистой нежной трелью, она как бы дрожала в воздухе. И потом я уже не смогла уснуть… А бабуленька, отстояв сегодня в очереди полтора часа, по талону получила полпачки масла итриста пятьдесят граммов вареной колбасы. Едва домой приползла, а потом мы с ней пили чай с намасленным едва – едва хлебцем,а остальное масло делили на миниатюрные квадратики и прятали в морозильник – дольше хватит… Из колбасы супов наварим. Так и проживем месяц.А там снова придет твое письмо, и я буду радоваться, как ребенок, этим листочкам, пропахшим папиросами и песком…Так и вижу, закрыв глаза, как ты смеешься. Люблю твой смех. Но песок тоже имеет запах.Слабый, едва уловимый. Звезд, солнца и прошлого. Тех времен, когда нас еще не было, а наша любовь уже рождалась…."
….По щекамМаргариты ползли слезы.. Они были несолоны. Она неощущала их. Она перелистывала свое давно исчезнувшее прошлое, канувшее в пескиКабула и Кандагара, Саланга и Герата. Она растворялась внем до провала в бездну, до озноба, щемящего душу. Она не замечала на своих прикушенных губах вкуса крови, да и та тоже была- несолона. Вся соль земли, вся горечь ее, обрушилась на Маргариту позже. Много позже. Она твердо знала это…
" Ты просишь меня писать все, о чем я думаю.. Я и делаю это.. Я думаю о тысячах мелочей, милый, о совершенно немыслимых вещах. Думаю о том, что когда ты вернешься, я буду чинить твои рубашки, а ты будешь сидеть на нашем стареньком зеленом диване и читать мне что – нибудь из Саади..Ах, вот размечталась! К нам далеко ехать, целых две остановки, и троллейбус дребезжит, и ты не захочешь, свои дела.. И я снова тяну и тянуна занятиях эти ненавистные пятку и носок,батман – плие, и думаю о тебе… И ты крутишься вокруг меня, как звезда, как эти вечные балетные па и тридцать два фуэте. Как все, что я люблю в этой жизни, до остроты!"…
Маргарита, судорожноглотнув, сжала в руках листок, и вдруг взгляд ее упал на узкую белую полоску, остро пахнущую сандалом, чужероднуюздесь, среди старых желтыхбумажек, с выпуклыми очертаниями лепестков фиалки.. Торопливо развернув согнутую пополам полоску, оказавшуюся белоснежным листом дорогой бумаги с водяным знаком, онатотчасобожгласьглазамиокаллиграфическую симметрию тщательно выведенных строк. И щеки ее вспыхнули румянцем, споткнувшись об иронично- ласковую насмешливость, издавна знакомую ей. И так любимую ею.:…
"Дражайшая моя Жемчужина, так до конца и не узнанная мною и не узнавшая меня! Всегда думал, наивно, как все мужчины, и чуть самодовольно – нахальный гордец! -, что знаю все твои тайны. Да и какие тайны могли быть у измученной жизнью, мужем - алкоголиком и вечным безденежьем моей соседки по площадке, прячущей верхнюю часть лица под полямиизношенного фетра шляпы или краем выцветшего берета? Ты соскальзывала со ступеней лестницы прежде, чем я успевал ответить на твойбыстрый кивок, и растворялась в этом вечном, липком тумане, сторонясь меня, словно мы всегда были чужими.. И все прежнее не вставало между нами.Почти - не вставало… Я переехал в эту квартиру, оставленную мне двоюродной теткой, только чтобы быть ближе к тебе. К тени того, что быломежду нами….. Да, полно, было ли? Я усмехаюсь теперь, думая об этом, презирая втайне себя за слабость, ибо не мог презирать тебя. Не хватало сил. Нежелалось мне -презирать. Я обливал презрением тощую субтильную фигуру твоего танцора. Мне не хотелось помнить его имени, но по ночам я слышал его пьяные вопли, твои вскрики, глухие рыдания, ломающийся бас твоего сына…. Почтикаждый полдень, почти каждую ночь. Мое сердце сжималось от боли и постепенно я стал ненавидеть это тщедушное создание, лишающее вас покоя и сна… Как ты могла любить его, зачто? - удивлялся я про себя!
Однажды, увидев тебя в приоткрытую дверь, в бессилии лежащей на полу, в луже крови, я, не выдержав, ворвался в прихожую и двумя тумаками свалил с ног танцора, заломив ему руки за спину. Я мог бы убить ег просто, щелчком пальца, и никто не нашел бы потом его тела, сгнившего на дне реки.
Или рассыпанного пеплом – над нею, Но я, скручивая ему руки, вдруг наткнулся на твой взгляд, полный боли и смущения, молящий о пощаде. Не для себя. Для него….
Мне была ужасной даже сама мысль о том, что онможет быть тебе дорог. Хоть чемНо боязнь, потерять егоясно читалась в твоем мутном от боли взгляде. И я отпустил плети его рук.. Оставил его в живых. Но с тех пор сталненавидеть тебя. За что? Зачем? Ни за что. Ни -зачем. Просто, я понял, что к пемутвое холодное, гиацинтовое сердце более благосклонно, чем ко мне. Вот и все, Мой жемчуг….
Жемчуг мой, жемчуг! Ты приходила ко мне в снах, среди песков и холодного ветра, закручивающеговихрем все, что населяло пустыню… А что населяло ее? Мои миражи.
В них были твои очертания, звучал твой голос, иногда, обрывками, как будто - издали, глухо, сквозь песок.. И я просыпался,или -нет, я просыпался не сразу, сначала я долгобежал за тобой, петляя по песку, во сне, ноги проваливались по щиколотку, скулы сводило, песокрезал глаза, попадал за ворот…. Он был всюду. Не было только тебя.. Просыпаясь, я понимал, что все кончено. Сны вещие. Мы не совпадем больше.Никогда. Любовь уходила сквозь пальцы, как песок…
Он продолжал издеваться над тобой.Даже послетого, как ты потеряла ребенка, которого носила. Ребенка от него. Мнесказала об этом старуха, что ползала вокруг тебя, шепеляво называя Женщину, которую я любил больше крови, что стыла и текла, кипя, в моих жилах, "сиреневым ангелом"……
Сиреневой змеей надо было назвать тебя, предавшую меня так бездумно, так тихо, так бесцветно, опустившую мою любовь в песок забвения… Я понял внезапно, что ты не любила меня.Наверное, никогда не любила. Так, как нужно было именно мне. Яростным ядом прикипая к жилам сердца… И, выходит, что зря я вернулся в этоттемный, в ползучих, едкихтуманах город. Вернулся только ради тебя. Ведь я знал, чтоты-здесь. Ты обитаешь в этой затхлости тумана, где прочно, как кислотой, размываются черты.И где человек становится безликим призраком….. Только призраком…
…Таких призраков в серых капюшонах в моей жизни вскоре станет много, слишком много. Многиеиз нихпроткнут свои пустые глазницы острием героинового щприца, как это сделалтвой сын…Он не мог защитить тебя. Значит, он не должен был жить. Кровь и плоть этого слизняка, который ползал по лестницам и стенам парадного, какбледнаясинюшная тень…. И я забыл о том, что в этом парне была частицаи твоей плоти. Плоти, которая не подчинилась мне. Которая - не захотела узнать меня. Отреклась от меня. Утонула в липком тумане.…
…Моируки лежали на твоих плечах, когда ты стояланад скрюченным, посиневшим телом Павла и пыталась разжать его кулак, в котором намертво застыла затупившаяся игла. Эту последнюю иглу принес ему я. У него не было денег даже на шприц.. Ты не знала об этом.Да и что жеты могла знать? День за днем тебя изматывали долгами, угрозами, скандалами, пьяным нытьем. Это была твоя собственная жизнь. С кладбищенским поцелуем на губах. Отединственного сына. Ноты сама выбрала ее.Я помню твое запрокинутое лицо, там, на кладбище. На нем не было слез.Расширившиесяглаза с ужасом смотрели вокруг, но невидели ничего. Слизняк Воротынский ползал вокруг сырого, дощатого ящика, обтянутого черным,и в пьяном угаре пытался сорвать какую то белую бумажку с синеватоголика того, кто прятался в хлипком дереве от изрядно надоевшего ему мира.. Пашкина смерть вообще то была геройским поступком для героинового Петрушки, согласись? Он - освободился.. Или ему так казалось… В первый раз в жизни он смог сделатьНечто.
…А вот Николке твоему помогать мне не хотелось. Бутылку на его вшивый затылок опустили другие руки. Преданные мне. Если ты читаешь это письмо, значит, эти же руки передадут тебе то, что останется после того, как я исчезну в долине призраков. Где вновь буду брести один, повязкому песку, бесконечно, до мутной усталости, петляя ногами. Там рядом со мною не будет тебя, Мой жемчуг… И я бы не решился, признаюсьчестно, Фирюза - гюли, увидеть тебя там, когда придет мой час… Я могу только сдрожью в сердце мечтатьо том, чтобы твои пальцы легко коснулись моихресниц, когдая завершу свой путь. На поцелуй я надеяться не решаюсь… Я давно осмеял такие надежды. Выбросил их изсердца. Я даже не хоронил их. Пустоту нельзя захоронить.
…Гюрза, злясь и охотясь за жертвой, отбрасывает на песок четкую тень, и узор на ее спине странно меняет цвет. Он становится, иссиня- черным, почти сиреневым. Видел сам. Аметисты, которые ты найдешь на дне ларца Селима, тоже отбрасывают такую тень на кожу, тепло которой прочно вбирают в себя. На востоке аметист иногда называют "камнем ночи". Я про себя называю его "камнем гюрзы", ибо цвет его напоминает мне ее холодную ярость передброском… Ночь… Пусть она опускается на тебя всегда, как бархатное покрывало… Лишь защищая и укутывая. Ночь. Тысяча ночей без меня. Но ты сама выбрала их… Сама."
___________________
….На этом месте письмо обрывалось. Чернила оставили на толстой бумаге торопливо очерченный след, едва заметную кляксу, линию, волну, тщательно просушенную песком… Маргарита, пальцем смахнула соленую каплю, ползущую со щеки на подбородок. Запрокинула голову. Поморгала, сильно жмурясь. И невидяще посмотрела на стеклянную дверь, ушедшую в стену.. Расплывчатые тени качались на пороге.Она неузнавала их..
- А я все думаю, нучто за шарада?- Знакомый, трескучий голос выплыл из глубины ее подсознания, и она узнала маячившую за спинойФилиппа широкоплечую тень.
- Я все ломаю голову, кто же новый владелец? А это, оказывается, Вы, милейшаяМаргарита Олеговна… Ну вот и встретились. Не скажу, что в восторге, но уважаю Вашу решимость. Безмерно уважаю. - Рудольфино, щурясь, с улыбкой,тронул губами тонкую кисть Маргариты, потомвсем корпусом повернулся в сторону третьей фигуры, возникшей на пороге. – А – а, вот и ПетрВасильевич, дражайший наш служительФемиды подоспел…На что же я Вам здесь сгожусь?
- Не суетитесь.Нотариус развел руками, усмехнулся добродушно. – От суеты я мысли теряю. Подписать всего лишь надо пару бумаг.– Говоря все это,ПетрВасильевич неторопливо щелкал замком портфеля, уложив его напухлые колени. Стеклянно – матовый стол тотчас заполнился кипой белых листов, накрывших до половины стеныяшмового ларца, крышку которогоосторожно и плотно закрылЛавров, едва мужчины кольцом окружилидиван, на котором сиделаМаргарита, зябко подгибая под себя босые ноги…
Смысл слов, читаемых нотариусом, едва доходил до нее…
"Настоящим удостоверяю, чточасть имущества, принадлежавшая ранее гражданину Полынцеву Леониду Михайловичу, на основании статьи…. УК РФ, пункт … а именно: два гостиничных отеля"Фирюза " и "Кабир", находящиеся на побережьеТурции, вгородахИзмир и Марморис,переходит, согласно первому пунктузавещания означенного выше гражданина Полынцева Л. М. вполное и законное владение гражданки Воротынской Елизаветы Михайловны, урожденнойБунич, 1992 года рождения….
Гражданке Воротынской - Бунич Е. М., согласно второму пункту завещаниятакже полагается ежемесячная выплата в размере 100000 евро, от десятой части доходов, поступающих из оборота денежных средств на счетах вышеуказанных отелей….
….Пятым же пунктом завещания,согласно волезавещателя, удостоверено мною следующее, а именно":- Продолжал мерно покачивать головой нотариус, в такт словам, медленно вплывающим вошеломленное сознаниеМаргариты, -"Помещение вечернего бара – кафе под названием" Голубой ангел" переходит в полную и неделимую с кем и когда - либо, собственность гражданки Воротынской М. О, урожденнойБасмановой… с условием создания ею лично балетной школы - студии, с заменой названия (вариант названия - произвольный).
…Воля завещателя, изъявленная им в данном документе,подтверждена мною, нотариусом юридической конторы, советником юстиции второго класса, Петром Васильевичем Тумановым, в зданииЦНБгородаСнежинска, по улице Борцов Революции, дом семнадцать, строение три. корпус – два. В присутствии двух свидетелей и самого гражданина Полынцева Л. М, здравый ум и твердую волю которого удостоверяю полностью"… - Выдохнул, наконец, тучный служительФемиды, расправляя пятерней седую шевелюру, и добродушно подмигивая притихшим слушателям. – Так то вот, господа хорошие.. Я Вас ознакомил с сим документом, теперь прошу, без суеты, вот здесь подписать.. Как свидетелей. Так.. Еще -здесь… Рудольф Борисович, прошу Вас.. Господин Лавров, еще издесь…И вправом углу, где печать..Благодарю…
_ У него, что же, совсем не было родственников? -покусывая губу, нахмурил брови Лавров.
- Нет, Филипп Сергеевич, я все проверял самым тщательным образом. Полгода прошло, других претендентов не имеется. Часть имущества, как Вы слышали, наверное, уже перешла в пользу детского интерната подСнежинском, часть - государству. При конфискации дело было. А отели в Марморисе и Измире -легальный, чистый бизнес, все налоги выплачены.. Отдельная речь о личных вещах Полынцева, но часть из них исчезла из квартиры еще во время похорон и всей этой кутерьмы… Возбуждать дело уголовное нестали, да и зачем? Кому это все нужно?...
- Ценных вещей не было разве? – развел руками Рудольфино. - Такой богач, как Кадахар! - Рудольфино хохотнул, не замечая, что Маргарита прикрыла глаза рукой, морщась и кривя досадливо губы..
- Он жил очень скромно внешне… Десятокквартир – явок в городе, загородная вилла, машины -все это конфисковано еще при следствии, аостальное имуществогосподинПолынцев обратил в драгоценности и аккредитивы на предъявителя. – Нотариус хитро прищурился.– Кто этот предъявитель пока неясно. Полиция пыталасьзапросить Интерпол, но все это сложно до безумия… Бумажная волокита!
- А.. что же было среди драгоценностей? – Медленно, но ясно произнесла вдруг Маргарита, опершись двумя руками о край дивана. Пальцы ее побелели так, чтооттенок шелка, не переливался больше на очертаниях ее тонкой кисти, оттеняя красоту рук.
- Маргарита Олеговна, по слухам, это эксклюзивные вещи. Никто никогда не видел их. Мне удалось кое – что узнать лишьоб аметистовом ожерелье, оправленном в белое золото и жемчуг…Имя ювелира покрыто тайной. Поговаривают, что все это заказано не то в Турции, не то вИране.
- Почему нев Париже? – Вмешался в разговор Филипп, нервно сдувая с пиджака невидимую пушинку.
- Я неназвал Парижа, лишь потому что не уверен… Если бы я назвал Кабул, то уже вы бы мне не поверили.
- Да. Там теперь не до драгоценностей. Ослы кричат на улицах, как в средние века.
- Филипп Сергеевич, ожерелья никто не видел, повторюсь. Трудносудить вслепую омастерстве.
- Ну, все прямо как в романе Дюма. Сплошные тайны. Простите, я отвлекся. Рита, не успел тебе чаю заварить, прости. Там всястоловая в пирогах. И Ерофеиха – царствует. Просим всех с нами отобедать, или, если спешите, то чаю – кофе с изюмными булками.
- О, нет, нет, увольте! - Рудольфино, нервно смеясь, протестующее поднял руки вверх.. – Ябыл рад увидеть Маргариту Олеговну, но,ни на чай, ни на обед нет времени. Переезд, знаете ли. – Он усмехнулсяи вновь потянулся губами к кисти Маргариты. – С Вашегоразрешения я Вас покину.. Всегда к Вашим услугам, э- ээ -э…. мадам Лаврова.
- Воротынская – Тихо,но внятно, ис какой то холодной яростью поправила егоМаргарита. – Моя студия танца- эксклюзивная. СтудияМаргариты Воротынской.
- Но у студии же должно быть имя. Название, согласно документам – растеряннобормотнул Рудольфино.
-Я еще думаю над всем этим. Пока не знаю. -Пожала плечамиМаргарита, тотчас чувствуя на нихтеплые руки Филиппа. Он подошел сзади и властно, теплообнял ее.
- А почему бы не "Сиреневый ангел", дорогая? Мне только сейчас это в голову пришло.Апрельи май, как раз время сирени. – Негромко, ободряюще пробасилФилипп и его голос зеркальным эхом раздробился в бело - ореховой тишине большой комнаты с овальным эркером окон, в которых бриллиантовымибрызгами рассыпалось послеполуденное апрельское солнце. В глубине квартиры, в холле, внезапно хлопнула дверь,послышалась возня, стук, скрипение. Ипокатился искристыми драже смех, серебристый, дрожащий, словно ландышевый звон из крохотного лепестка - колокольчика на высокой ножке:
- Тёма, перестань, мы сирень всю изомнем. Я маме несла. На улице надо было целоваться.- Голос Лизы был странно ломким, то срывался нафальцет, то на низкую, сочную, притягательную хрипловатость… И вскоре она сама возникла в дверях, румяная, с рассыпанными по плечам волосами. От нее шел мятный, холодный аромат сирени. Лилово – красными, фиолетовыми и белыми гроздями доверхубыла наполнена овально – продолговатая корзина, что она держала перед собою на вытянутых руках. Кинувшись к Маргарите, не обращая внимания на незнакомцев, стоящих поодаль, Лиза весело затараторила высокимальтом, переходящим, модулирующим в мягкое, низкое сопрано:
- Мама, Вы только посмотрите, какая прелесть! Уже продают. Тёма купил целую корзину! Дорого – жуть. Но я, дурочка, ему проболталась, что Вы так любите сирень…
- Маргарита Олеговна, я только для Вас старался. Не ругайтесь -В комнату вошел темноволосый ассистент Лаврова, с шутливо поднятыми кверху ладонями. – Если хотите, можете посадить меня под домашний арест, но только – не ругайтесь…. Простите… - Артем смущенно умолк, заметив, наконец, троих гостей в кабинете.- Я незнал, что Вы заняты.
- Наши гости, к сожалению, уже уходят – Улыбнулся Лавров.-Прошу, господа, я провожу. Петр Васильевич, а, может, все – таки - чаю и по маленькой?- Обратился он к Туманову, но тот, добродушно смеясь, отмахнулся:
- Люблю пироги и чай, спасибо за приглашение, но дел – прорваться бы в этих весенних пробках вовремя. – Какая девушка! – Туманов мечтательно закатил глаза и округло щелкнул пальцами, не замечая циничной насмешки, промелькнувшей в глазах Рудольфино.- И какая сирень! Чудный аромат! Ваша дочь?
Лавров кивнул утвердительно:
- Моя. Жаль, что так быстро повзрослела.
- Да. Но цветочному бутонуне нужно много времени. Достаточно просто - солнечного луча. – Вдруг внезапно тепло улыбнулся Рудольфино, вытягивая рожок из задника ботинка. – Красивая у Вас дочь. Впрочем, и жена – тоже. Завидую я Вам, господин Лавров.
- Зависть - дело темное.Я, знаете ли, темноту не люблю. И потому у меня на лбу всегда торчит рефлектор.- Лавров рассмеялся и широко распахнул двери. – Милости прошу в другой раз к нам... Мы гостям рады. Петр Васильевич, спасибо. Если что-то будет необходимо, для уточнения, мы с Вами созвонимся.
…В двери тихощелкнул какой то тайный затвор, и солнечный квадрат, чуть подрожав внизу, у плоской щели, зайцем переметнулся на потолок, переливаясь тамхрупким, прозрачным озерцом, манящим в себя холодно – хрустальный, мятный апрельский вечер…
- Зачем ты звал его? Их, вообще…Не хочу их видеть… Ни Рудольфино, ни Туманова! – Раздался за спиной Лаврова глухой, усталый голос Маргариты. – Мы же все выяснили… И все расставили по местам. Вроде бы?– Она стояла, вцепившись босыми пальцами в тепло – скользкий ламинат холла, и зябко потирала локти кончиками пальцев.
– Апрошлое все равно - так властно…. – Она прерывисто вздохнула.
-Знаешь, иногда полезно вспомнить о прошлом. Оно переплетается с настоящим. Оно - неотделимо от него. Оно – как прозрачная подложка в дорогом фотоальбоме, обрамляет моменты настоящего. Я такие альбомы видел в Париже.- Лавров, обняв Маргариту за плечи, осторожно коснулся губами ее шеи. – Уже завтра мы будем в Париже, милая. Там сейчас цветут фиалки. Твои любимые сиреневые фиалки. Помнишь эти странные стихи, автор – неизвестен:
"В Париже цветут фиалки, Мадам..
А здесь лишь унылый дождь
Глицинийрасплывчата тень
В садах….. Листа виноградного дрожь…
В Парижефиалки.И плеск волны
У старых, обласканных скал,
И чайки кричат… Они – драчуны.
Я берег тот- прежде знал…
Ступали Вынежно босой ногой
В ладонях – шуршал песок….
Бретонские песни…И ангел свой
На облаке палец - обжег,
Заслушавшись, солнечным,тонким
Лучом.. Мадам,Вас забыть рискну..
И ночь дождливая – не при чем…
В фиалках спрятал весну
Забывчивый Бог"…[8]
- Филипп, ты неисправим!Ты романтик, а все прячешься. Как мальчишка! Сам от себя. - Маргарита, не оборачиваясь, нежно погладила рукойподбородок мужа.. Интересно мне только, а этот ангел, обжегший палец, он, что, тоже - сиреневый? – Закинув голову, онатихонько рассмеялась, и волосы ее рассыпались по плечам
- Не знаю! – Завороженно смотряв ее лицо и улыбаясь глазами, пожал плечами Лавров. – Почему жеименно – сиреневый?
- Так ведь в Париже все -сиреневое… И облака, и сумерки. И - ангелы тоже. Особенно те, которые вдруг приносят - счастье… - Маргарита взяла в ладони лицо Филиппа и осторожно приблизила к себе….
Но их внезапную, страстную и нежную готовность к поцелую прервал резкий шум, треск, потом из кабинета в холл властно донесся нечеткий, бубнящий голос комментатора. Ожила и заговорила плазменная панель телевизора….
- Сегодня, вскоре после полудня, в своем загородном доме был обнаружен мертвым Семен Трубников – глава местной наркомафии, известный в узких кругах под именем Сеид - мюрза. Предполагают, что Трубниковбыл застрелен из пистолета "ТТ" или "Макаров", одним из членов группировки, по приказу ее бывшего лидера, Кадахара, в недавнем прошлом - воина – афганца.
Сам Кадахар был уничтожен в результате спецоперации, проводимым местным ОБОБ и ОВД полиции, более полугода назад. – Вещал слегка неразборчиво, но -зловеще -сосредоточенно остроносый ведущий криминальной хроники, вперив цепкийвзорв лоскут бумаги, лежащий перед ним на причудливо изогнутой трибуне - стойке. – Стрелявшему в Трубникова удалось быстро скрыться с места преступления. Фоторобот предполагаемого преступника уже составлен.
….На экране крупным, но расплывчатым пятном мерцал небрежный, карандашныйрисунок человека в шлеме из плотной шерсти, с узкими прорезями для глаз, вкамуфляжнойформе и высоких альпинистских ботинкахчерного цвета.
…Маргарита, ворвавшаяся в кабинет стремительным вихрем, сначала было ошеломленно застыла на месте, прикрыв рот ладонью. А потом медленно - водою, струей, нитью, - стекла, осела на диван, рядом с Артемом, растерянно державшим одной рукой острую палочку пульта,а другой - крепко обнимающимза плечи Лизу, у которой в глазах мерцало и мелькало потерянно, что то колкое, похожее наиспуг. Или – слезы?Никто несмог быничего разобрать…
- Боже ты мой свЯтый, это же тот самый парнишка,которыймне еще в полдень принес сундук! Этот вот … - Маргарита потерянно махнула рукой в сторону стола, на котором мерцал яшмовыми прожилками высокий прямоугольный предмет, с откинутой крышкой и кольцом массивной формы, чутьпотемневшим от времени.
Блики апрельского солнца, отражаясь настеклянно скользкой поверхности венецианского стекла столика, зябкоежились, дробились, рассыпались, становились прямыми, холодными сиреневыми тенями, прячущимися по угламкомнаты, которую властно окутывал серебристо тонкий, чуть влажный, дымчатый аромат сирени, стоявший на ковре в продолговато - округлой корзине.
…Пышные, лилово – красноватые, сизые, белые, фиолетовые грозди свешивались в изящные прорези ивового оплетения, стыдливо прячасьв глянец темных, упругих листьев, и тоже незаметно становясьнеразличимо - серым, колдовским пятном, тенью на светлом ворсе ковра, еще различимом, в дрожащей, гранатно – алой капле закатного луча, плавящегося на стеклах окон…В комнате царила полная тишина, не было слышно ничьего дыханья. Будто бы - тихий ангел пролетел, заворожено прижимая палец к пухлым губам и чутьвзъерошив тонкие крылья своей меткой, серебряной стрелой, оправленной в нежную, сиреневую кайму наступающего вечера.. …
___________________________
© СветланаМакаренко – Астрикова.2012 – 2013 гг
.


[1] Не знаю, королева! ( польск). [2] Не прикасайся ко мне, неверный! ( дари, фарси). [3]Русский (пушту, дари). [4]То есть -алгебру, математику. – Автор. [5]Паррот(франц.)– ожерелье из драгоценных камней или бисера, в виде тугого воротничка или ошейника. [6] Цитируется строфа из письма Л. М. Рейснер – родным. Л.М. Рейснер в 20 –х годах была женой Ф. Раскольникова, возглавлявшего русскую дипломатическую миссию вКабуле. Обладавшую многими талантами и резкой, запоминавшейся красотой, женственностью в сочетании с твердой волей и характером, Л. М. Рейснер многие называли "фантастической посольшей". [7]Ж. Сёра – французский художник - импрессионист, писавший в мягкой цветовой гамме. Окончил Парижскую школу искусств. Сохранилось несколько его работ серым грифелем, хранящихся в разных музеях мира. [8]Стихи – С. Макаренко- Астриковой, из цикла"Мадам".. в основном, написанного с марта по ноябрь 2012 года.Цикл включает в себя более ста пятидесяти стихотворений. Оформлен автором в отдельный сборник. " Madame, когда сжигают корабли".  Москва. Изд - во "Буквика. Ру" 2014 год





Рейтинг работы: 98
Количество рецензий: 8
Количество сообщений: 19
Количество просмотров: 1041
© 30.03.2015 Madame d~ Ash( Лана Астрикова)
Свидетельство о публикации: izba-2015-1295284

Рубрика произведения: Проза -> Остросюжетная литература


Виталий Подлевских       18.03.2017   10:53:08
Отзыв:   положительный
Светлана, мне нравится Ваша проза, чувственная, острая, яркая, эмоциональная.
Завязка заинтриговала, и я скачал роман, прослушаю в звуке.
Заранее благодарен за труд. Уверен, и в этот раз буду наслаждаться сюжетом.
С теплом, Виталий.
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       18.03.2017   11:05:43

Спасибо, огромное.. С преклонением перед Вашим мужеством писать, радовать нас и любить этот мир... Творчества...
Мария ...       26.02.2017   19:01:59
Отзыв:   положительный
Однако... и впрямь - другая... вернусь дочитывать, непременно.
Спасибо за подарок)


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       27.02.2017   07:42:20

Спасибо... Спасибо, что приняли подарок..
Мария ...       11.03.2017   22:13:23

«виноград садят, сначала вытащив из земли камни»…

«А чтобы собрать лепестки роз, встают в четыре утра…»

Вот и дочитала, как обещала Вам… больно читать местами, где невыносимо больно, я пропускала… простите…

«И черным бабочкам тоже иногда нужно солнце».
«рябинный, страстный, жаркий костер.. Костер этой странной осени».

Ангела в душу....


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       12.03.2017   08:51:11

благодарю... не знаю, что сказать... И в "Фее" местами также - больно.... Спасибо, что прочли...
ПРОСТО ЧЕЛОВЕК       17.08.2015   19:03:47
Отзыв:   положительный
ОТЛИЧНО....ПЕРЕЧИТЫВАЛА НЕСКОЛЬКО РАЗ..ЖИЗНЕННО...ГЕНИАЛЬНО..И ПРАВДОПОДОБНО...МАРГО...ПРЕДАТЕЛЬСТВО..ИДИОТ..КАКИЕ КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА...!!!БОЖЕСТВЕННО!

Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       18.08.2015   09:02:34

Благодарю..
Елена Талленика       28.03.2015   22:43:01
Отзыв:   положительный
Ваш Новый роман - погружает в особенную атмосферу. Вам стиль- изысканный, чувственный, "дышащий духами и туманами.."))
Класс!
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       30.03.2015   07:43:10

Спасибо. Сюжет очень напряжен... Жду Вашего мнения еще...

Валентина       25.03.2015   09:28:25
Отзыв:   положительный
Самумм…. Почему он все время вспоминает о нем? Почему?......Остановилась здесь.Невозможно оторваться.....но семья зовёт.Потрясает глубоко знание жизни....параллельной Вашей....и моей.Приду дочитывать.До скорого.))))))))))Спасибо,Светланочка.
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       25.03.2015   11:29:55

Не поняла, почему - параллельность? Если это возможно, ПРОШУ СЕРДЕЧНО вАС, НАПИШИТЕ ПОДРОБНЫЙ ОТЗЫВ... Низкий поклон за все...

Валентина       26.03.2015   05:56:00

Вот и финал....Дочитала.Почему параллельная? Бог милостив ко мне, и мне не пришлось,Слава Богу,увидеть даже рядом такую жизнь,какой жила Марго с алкоголиком и сыном-наркоманом.Не пересекалась,к счастью,поэтому и параллельно.Настолько достоверно Вы всё описываете,столько тонкостей и деталей.Я читала и погружалась целиком в эту мозаику приключений чужой жизни,так умело и тонко наполненной Вами всевозможными ароматами,звуками,эмоциями....иногда становилось жутко до тошноты,настолько обострённо я воспринимала некоторые ситуации.Давно я не читала такой литературы,пожалуй,только в молодости.Спасибо,Светланочка.Очень интересно,остро,эмоционально,ярко.

Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       26.03.2015   09:25:05

Я ВАм сердечно благодарна... Этой книгой, романом очень дорожат мои близкие, высказывая неподдельное восхищение и уважение к труду.. Дорого она мне досталась. Позвольте и Ваш голос присоединить к кругу любимых мною людей и считать Ваше уважение источником Вдохновения?
Обнимаю ВАс сердечно...
Валентина       26.03.2015   14:17:56

Светланочка,спасибо Вам,моя светлая,замечательная труженица,за такое доверие.Очень ценю и уважаю всё,что связано с Вами.Дай Вам Бог сил,здоровья,вдохновения.

Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       26.03.2015   16:01:51

Низкий ВАм поклон... За все...
Наталья Полякова 50       24.03.2015   21:22:59
Отзыв:   положительный
Завтра дочитаю, Светленький.... Не успеваю... Но - заворожила с первых строк......
___
........Просто теперь - иная жизнь. В которой мне не совсем уютно. Я чувствую себя шариком без воздуха.(с)

Обнимаюююю:*)


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       24.03.2015   21:59:10

поклон. низкий.
Наталья Полякова 50       27.03.2015   22:20:45

...И ангел свой
На облаке палец обжег,
Заслушавшись, солнечным,тонким
Лучом... Мадам,Вас забыть рискну...
И ночь дождливая не при чем
В фиалках спрятал весну
Забывчивый Бог"...........(с)
___
Какая неожиданная развязка!! Интрига держала меня с начала до самого конца, Светлан...
Образы, монологи - всё такое живое и естественное... и необычайное, одновременно...
... реальные сцены жизни выписаны столь ярко - будто я сто лет знакома с этой семьёй.......
Да... Нечасто приходится читать подобного качества литературу, дорогая - СПАСИБО!

Обнимаю:*)


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       28.03.2015   09:46:31

Спасибо за такой отзыв... Спасибо за сердечность восприятия...

Ди.Вано       24.03.2015   07:54:03
Отзыв:   положительный
Начала читать...
Поражена.
ЭТО НАСТОЯЩАЯ ЛИТЕРАТУРА.
Надо уходить и не хочется проглотить.
Вернусь и обязательно ещё раз откликнусь.
Спасибо большое.
Доброго дня!!


Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       24.03.2015   09:40:18

Это Вам спасибо... Жду Ваших впечатлений...

Ди.Вано       24.03.2015   19:36:08

Добрый вечер!!
Впечатления от произведения очень сильные.
Остросюжетная канва столь богата и обширна по охвату времени, событий, по действующим лицам,
по психологизму развития характеров героев.
Стержень Маргарита.
Очень убедительна характеристика женщины, прошедшей все круги ада..,
сумевшей сохранить..красоту, достоинство,
аристократизм.
Про таких говорят - порода!
Эти корни..это понимание прекрасного в вещах, поэзии, людях.
Замечательные речевые обороты, вкрапления стихов.
И просто зарисовки..неожиданные и образные..
Почему-то запомнилось...
.Маргарита устало уронила на край ведра с картошкой кисти рук
и змейка шкурки немедленно заструилась на пол..
И таких искорок так много..... от простых до...жемчужин.
Читать книгу...ещё было бы сильнее.
Спасибо,дорогой Автор!!
Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       24.03.2015   22:00:23

спасибо.. сердечное.

Инна Филиппова       24.03.2015   00:09:17
Отзыв:   положительный
На мой взгляд, это на сегодняшний день - лучшее из твоего опубликованного... Спасибо, что делишься с нами... Держись. Обнимаю )

Madame d~ Ash( Лана Астрикова)       24.03.2015   09:41:17

Спасибо огромное тебе за все...









1