Подборка стихотворений Клавдии Смирягиной


Победитель конкурса "Пятая стихия" имени Игоря Царева.

Стрельчиха

Стрельчиха караулила зарю,
синицею застыв оцепенелой:
ей утром обещали выдать тело,
подвешенное в пыточной на крюк,
обрубленное катом неумелым
и брошенное сверх сырых дерюг.

Соколик, разве был он виноват?
Опутали царевнины посулы,
она их, горемышных, всколыхнула…
Мол, каждый будет волен и богат.
Да дух стрелецкий требовал разгула…
Вот сдуру и ударили в набат.

Детишки на подворье у кумы.
Наплакались, меньшому только годик,
одела впопыхах не по погоде.
Куда податься, кто возьмёт внаймы?
Всё сгинуло, беда одна не ходит.
Увидим ли теперь конец зимы?

Стрельчиха караулила зарю.
Но кровью напоённое светило,
упавшее за кромку, как в могилу
упившийся до чёртиков бирюк,
на небе появляться не спешило –
оно давало выспаться царю.

А царь не спал. Зарывшись с головой
в лавандовую немкину перину,
всё видел и не мог прогнать картину:
Матвеева на копьях над толпой,
за матушку убитого невинно,
раззявленные рты, да бабий вой.

Сестра. Змея. Родная кровь. Сестра.
С тяжёлыми мужицкими шагами,
искусно раздувающая пламя,
забывшая про бабий стыд и срам,
играющая пешками-стрельцами.
Так выжечь зло! Пора. Давно пора.

И Софья в Новодевичьем не спит,
последние надежды провожая.
Навек замкнулась клетка золотая.
Какой позор? Какой девичий стыд?
Повисла жизнь на ниточке у края.
Монашеский клобук и мрачный скит.

Она ли затевала эту прю?
А братец рвался к трону, как волчонок,
настырный и припадочный с пелёнок.
Пригрел вокруг себя рваньё, ворюг.
А ей смотреть из окон на казнённых…
……………………………………………………….
Стрельчиха караулила зарю…

Про кота
Детей у них не было, видимо, Бог не дал,
а может, не больно хотели, хотя сначала
она колыбельку частенько во сне качала.
Потом перестала. Устала. Прошли года.

Он стал ей и мужем, и сыном, но вышел срок,
и он не проснулся обычным осенним утром.
Она на поминках не плакала почему-то.
Друзей проводила, защёлкнув дверной замок.

Отчётливо зная, что утром к нему уйдёт,
легла на кровать, примостившись привычно с края.
И вспомнила вдруг, окончательно засыпая,
что завтра голодным останется рыжий кот.

С тех пор миновало двенадцать протяжных лет.
И кот вечерами на кухне мурлыкал звонко.
Когда схоронила кота, принесла котёнка.
Зовёт его мальчиком. Гладит.
И в сердце – свет.

Сначала из дома ушли тараканы
Сначала из дома ушли тараканы,
шушукались с вечера где-то за печкой,
а ночью исчезли внезапно и странно,
включая детей, стариков и увечных.

Хозяин на радостях хлопнул рюмашку,
хозяйка засиженный пол отскоблила.
Лишь дед, озабоченно сдвинув фуражку,
под нос пробурчал, что пора, мол, в могилу.

По осени вместе с антоновкой спелой
попадали как-то на землю синицы.
И встать на крыло ни одна не сумела.
Зарыли. Забыли. Подумаешь, птицы.

И только старик, опираясь на палку,
подолгу бродил по листве облетевшей,
и, морщась, шептал: «Внуку малую жалко,
расти бы, расти ей, да кукол тетешкать».

А в марте, открыв зимовавшие ульи,
хозяин увидел, что гнёзда пустуют.
Выходит, что пчёлы из них улизнули,
оставив без мёда ребят подчистую.

В тот вечер старик, похороненный в Святки,
приснился хозяину с речью туманной:
«Ищите, покуда не поздно, ребятки,
дорогу, которой ушли тараканы…»

Про пианино
А и правда, как без пианино,
если ходит девочка в кружок.
Доченька, единственная, Нина…
Доченьке двенадцатый годок.

Вот в многотиражке на заводе
дочкин напечатали портрет.
Пишут, что талантливая вроде.
Жалко, инструмента в доме нет.

Клавиши рисует на газете
да играет в полной тишине.
Пальчики испачканные эти
видятся родителям во сне.

А девчонке снятся песни Грига,
Сольвейг на заснеженной лыжне.
Толстая растрёпанная книга
дремлет рядом с ней на простыне.

И однажды утром на рассвете
в доме появился наконец,
перебудоражив всех соседей,
новый удивительный жилец.

В Стрельне, у немецких колонистов
куплен и доставлен, как хрусталь,
вымечтанный, красно-золотистый
беккеровский сказочный рояль.

Мне бы вас порадовать, да нечем.
В сорок первом, где-то в декабре
выменяли «Беккера» на гречу,
слёзы мимолётно утерев.

Пальцы огрубели от работы,
ссадины, мозоли, волдыри…

А без пианино в доме, что ты!
Всё мечтала внукам подарить…

Не плачь, мама
Когда от глухой канонады подрагивал воздух густой, и с запада шедшее стадо мычало, топча хлебостой, когда вы вгрызались упрямо в суглинка горячую твердь, тогда ты боялась ли, мама, в шестнадцать свои умереть?

Держа неумело лопаты,
на лужском сквозном рубеже
вы были ещё не солдаты,
и были не дети уже.

Когда в недорытых окопах от бреющих травы атак вы прятали лица, а попы укрыть не умели никак, и белый от страха инструктор кричал про измену и долг, кто именно этим маршрутом направил ободранный полк?

Ощерившись зло и щербато,
сипел почерневший комбат:
- Паскуда, погибнут ребята!
Немедля назад в Ленинград!

Когда пробиралась болотом навстречу голодной зиме, буржуйке, цинге и налётам, и штампу на сером письме, когда, поседев за неделю, навстречу подкинулась мать, как свято вы верить умели, надеяться, верить и ждать…

Тебя не касается скверна
журналов, сетей, передач?
На небе не плачут, наверно…
Пожалуйста, мама, не плачь…

В.Д.
В медном подсвечнике сальная
Свечка у няни плывет...
Милое, тихо-печальное,
Все это в сердце живет... (с)

И. Анненский. «Сестре»

Ночь кудель сонливо тянет, перематывая дали,
заполняет сном корзинку, на скамеечку присев.
Под пушистыми кистями вижу кружево педали
и литые буквы «Зингеръ» на чугунном колесе.

По зелёному жаккарду бродят уличные тени,
звон последнего трамвая вязнет в плотных облаках.
И мурлычет песни барда наш приёмничек настенный,
сам себя перебивая позывными Маяка.

Стол, ночник, на гриб похожий, две кровати по соседству,
между ними дверь в кладовку, пола узкая межа.
Сладко-сладко, не тревожась, спит твоё смешное детство,
сдвинув узенькие бровки, мишку бережно прижав.

Спи, малыш, пока мы вместе. Сон с годами всё короче.
Жизнь таких узлов навяжет без раздумий и стыда!
Пусть тебе послужит вестью нежность этих междустрочий.
Может быть, прочтёшь однажды. Может, вспомнится когда...

Перевал
Попавшее в оконный переплёт,
сырое небо бьётся грудью в стену
гостиной, где безмолвно и степенно
сто лет столетник бабушкин растёт,
где ходики воркуют в тишине,
где вазочки на вязаных салфетках,
где кенар спит в накрытой пледом клетке,
присвистывая тоненько во сне.

И бабушка, вздыхая, прилегла
на круглый валик старого дивана.
В студёном ноябре темнеет рано,
и сделаны домашние дела.
И снится нашей бабушке вокзал,
прощанье на заснеженном перроне,
а после – степь, дорога, сани, кони,
и ночь, и узкий горный перевал…
………………………………………………………
Её нашёл наутро старший внук,
когда принёс продукты, как обычно.
(Она с годами стала склеротична -
обычный в этом возрасте недуг).
Что дальше было, что там за дела,
не помню... помню только снег и дали,
и тёплый свет на синем перевале,
который я когда-то перешла.

Про деда
Подумаешь, каких-то двести лет -
три жизни… ну, не три, пускай четыре -
прошло с тех пор, как мой безвестный дед
любил жену, сидел хмельной в трактире,
пахал. Да-да, конечно же, пахал!
Не зря меня весной на грядки тянет.
Встав затемно под пенье петуха,
шёл к озеру с рыбацкими сетями…
.
Всё было так. Дрожит тугая нить
длиной в четыре выгоревших следа.
И мне сегодня шага не ступить,
не отозвавшись эхом песне деда.
.
Вон он - сидит у Бога на виду,
устало свесив жилистые ноги,
на облаке, как сиживал в страду
на смётанном любовно пышном стоге.
У нас одна небесная стреха,
и шар земли, катящийся по блюдцу.
А двести лет – такая чепуха,
пройдут – и не успеешь оглянуться…

ПМЖ
Ей – двадцать два, а ему – пятьдесят четыре
Он неопрятный, рыхлый, уже с брюшком.
В их захламлённой, как старый чулан, квартире
пахнет прокисшим пивом и стариком.

Молча терпеть и сносить все его капризы,
гогот и брань, шлепки поперёк спины
будет она, пока продлевает визу,
чтобы её не выгнали из страны.

Будет уборщицей, няней, ночной сиделкой,
зубы сцепив, зажмурив на всё глаза,
- Это ведь сделка, голубушка, просто сделка,-
будет твердить, а что ей ещё сказать?

Что написать постаревшей до срока маме,
как объяснить, что красный диплом – фигня?
Хочешь стать фрау – своими учись руками
жареное вытаскивать из огня.

Старый очаг на приснившейся в детстве дверце
жжётся и больно - выяснилось теперь.
Если родители делали выбор сердцем,
дочери просто ищут другую дверь.

Дверь, за которой мерещится Эльдорадо,
сытая, словно гусь к Рождеству, страна.
Только не надо задумываться, не надо,
будешь ли ты кому-нибудь там нужна.

Да и вернуться домой никогда не поздно,
маме на гроб успеть положить цветы.
Кто там уронит раскаянья злые слёзы?
Ты это будешь или уже не ты?

Вертится вихрь озарений и мыслей горьких,
сыто рыгает муж. За окошком – мрак.
Девушка засыпает в своей каморке.
Дверь заперта. Горит на двери очаг.

Про малину
Потирая уставшую спину,
я любуюсь на стриженый ряд
тонких прутьев, измазанных глиной.
Вот, в саду посадили малину.
Без малины – какой же он сад?

А денёк-то! Не день, а подарок!
На неяркой холстине небес -
рыжий профиль сосны сухопарой
да берёз облетающих пара -
это наш одомашненный лес.

Здесь, на узкой лоскутной полоске
не желающих сохнуть болот,
всё, что вне, представляется плоским,
время капает с крыши на доски
и густеет, как липовый мёд.

Где-то в воздух летят эшелоны,
мир стремительно сходит с ума.
А у нас по-осеннему сонно;
дождь пророчит седая ворона,
и за осенью будет зима.

Ну, послушайте! Это же просто:
я вплетаюсь, врастаю сосной
в эту почву и медленный воздух,
как в надёжный, незыблемый остров
посреди круговерти земной.

…А сегодня сажали малину -
будет радость для наших ребят.
Гуси тянутся правильным клином…
Жизнь становится длинной-предлинной,
если дети приходят в наш сад.

Сонное
Выспавшись, беспечно пробудиться.
Кутаясь в халат и тишину,
медленно пройти по половицам,
жёлтым, как медовая горчица,
к настежь отворённому окну.

Боком примостясь на подоконник,
вновь увидеть белую ветлу,
около забора сорный донник,
старенький помятый рукомойник,
накрепко примотанный к стволу.

Съёжившись от утренней прохлады,
вспомнить сельский клуб, костёрный дым,
мальчика соседского браваду,
сладко ощущая, что не надо
так краснеть, встречаясь взглядом с ним.

Взяв ранет с надтреснутого блюдца,
с хрустом впиться в крапчатый бочок...
И опять беспомощно проснуться,
чтобы окончательно вернуться
в этот март, не прожитый ещё.

Грудень
Ночь легла подмокшим брюхом на пригревшиеся крыши,
подобрала зябко лапы клочковатых облаков.
А за печкой тихо, сухо, пахнет высушенной вишней,
затаился старый тапок рядом с парой голиков.

Печь гудит тепло и сыто, и в светце чадит лучина,
разукрашивая сажей брёвна рубленых углов.
В тапке Дрёма домовитый, отхватив клочок овчины,
из кудели тянет пряжу шерстяных осенних снов.

Про диковинные страны, про железные повозки,
про коробочки, в которых притаились голоса…
В чугунке - кисель овсяный. Запали свечу из воска -
скоротаем в разговорах о чудесном полчаса.

Говорят, за морем синим тоже есть живые люди,
сеют рожь, овёс и гречу, пчёл гоняют дымарём.
Ночь скулит замёрзшей псиной, на дворе холодный грудень.
Обними меня покрепче, мы вдвоём не пропадём.

— Сильнее, чем она есть, я не могу ее сделать. Не видишь разве, как велика ее сила? Не видишь, что ей служат и люди и звери? Ведь она босая обошла полсвета! (с)
(Снежная Королева. Андерсен)
.
.Горчит во рту вчерашний разговор,
с утра запитый кофе и бравадой.
Расстрелянная зеркалом в упор,
она шпаклюет тушью и помадой
входные раны. Ей не привыкать.
Надев очки, улыбку (чао, милый!),
выскакивает в темень. Ей опять
пяти минут на сборы не хватило.

Маршрутка. Лифт. Бумаги. Перерыв.
Бумаги. Лифт. Маршрутка. Снова вечер.
Но неизменны правила игры.
И, кроме ссор, заполнить вечер нечем.
А между тем, по лужам зимних дней,
кляня сквозь зубы мокрые задворки,
шагает Новый Год, шагает к ней,
взвалив подарки в торбе на закорки.

Ах, Боже мой, чего там только нет!
И нежный взгляд, и радость без причины,
и хризантем растрёпанный букет
в руках того сердитого мужчины,
с которым тесно вроде бы вдвоём,
а врозь – никак, и оба это знают;
румяный день, упавший снегирём
в сугроб зимы, и тропочка лесная,

примёрзшей двери судорожный всхлип,
огонь в печи, еловый дух настила
и много всякой прочей чепухи,
которая должна придать ей силы.
Но только – тихо! Пусть поспит пока,
во сне скитаясь в поисках, босая.
А на плече её лежит рука,
горячая рука бродяги Кая.

Август. Этюд
Небо выгоревшей бязью
накрывает мокрый луг.
В тишине вечерней вязнет
электрички дальний стук.

Из низинного тумана
стадом призрачных слонов
выплывают караваны
лёгких августовских снов.

Тихо-тихо, только звякнет
где-то дужка о ведро,
припозднившийся гуляка
пустит басом матерок.

И опять покой прохлады,
мятный холод росных трав...
Осень бродит где-то рядом,
губы горестно поджав.

Майское
Майский дождик копытцами лёгкими
по асфальту и крышам процокал,
развернулись побеги пилотками,
засверкали полотнища стёкол.
Вышел дед на умытую улицу,
дед слегка под хмельком и наряжен,
он идёт и почти не сутулится,
и кивает степенно и важно
всем, кто нынче ему улыбается,
с уважением глядя на планки -
и надменной холёной красавице,
и веснушчатой рыжей пацанке.

Он сегодня не ездил до Ладожской
в магазин под названьем "Народный",
дочь пирог испекла и оладушки -
помянули братишек из взвода.
Кто от пули полёг, кто от старости,
захлебнувшись незваной свободой.
Много ль их по России осталось-то?
Дед живёт. Он из крепкой породы.
Вновь под праздник повысили пенсию.
(Отчего же теперь не помочь им?)
Дождик кончился. Солнечно, весело.
Только страшно за внуков и дочу.

Тише, девочка
«Мёрзнет девочка в автомате» (с)
А. Вознесенский
« Простите, Вы не могли бы позвонить и позвать к
телефону одного человека?»
(реальная встреча на улице)

Что ты, девочка, не дрожи, не ломай голубые пальцы. Это просто старуха-жизнь полотно небелёной лжи натянула на старых пяльцах. Он тебе, говоришь, не лжёт, просто вас разлучили люди. Ах ты, милая, знать бы брод, ломок первый осенний лёд, а тепла до весны не будет.
Кто его караулит? Мать? Ну, давай телефонный номер. Как назвать его, как позвать?...
Мне ответили:
- Что, опять? Он для вас, потаскушек, помер.
Тише, девочка, не дрожи. Это поле – не поле битвы. Значит, больше не ворожи, спрячь подальше свои ножи, иглы, игры, таблетки, бритвы. Умер, стало быть – хорони! Проживи эту боль, как ломку. Знаешь, годы летят, как дни. Ты за шкирку себя возьми, ты – сама для себя соломка.
Ты – сама для себя вокзал, самолёт и дорога в небо. Ты забудь всё, что он сказал, губы, руки, его глаза. Ты реши, что он просто не был. Слёзы, девочка, не в цене. И цена у любви иная.
Он придёт. И не раз. Во сне.
Ты поверь, дорогая, мне. Потому что я знаю.
Знаю.

О баловстве
Я балую подросших моих сыновей,
потому что не знаю, надолго ли это.
В сизом небе рудой отливают рассветы,
и темнеют кресты златоглавых церквей.

В жёлтый дом сентября угодила земля,
но шныряет по лоджии та же синица,
и пруду за окном в страшном сне не приснится,
как горят под Донецком ржаные поля.

Дышит дом за спиной, половицы скрипят.
Слышен девичий смех, рокот кофемашины.
А в окне монитора – мундирчик мышиный
и седого ребёнка затравленный взгляд.

Как сложить это в бедной моей голове?
Рассыпается мир на осколки и фразы.
Я сметаю их в синюю мамину вазу,
я свой мир вышиваю по старой канве.

Где цветущая роза, живой соловей,
где в Каспийское море вливается Волга.
И не надо пенять мне за то, что так долго
я балую подросших моих сыновей…

Покров
Пахнет пыльным острогом
вечеров западня.
Тёплым пальцем потрогай
срез холодного дня.

Там, за гладью оконной,
из-за облачных век
на перила балкона
первый катится снег,

собирается в лужи
на клеёнке седой.
Между завтрашней стужей
и вчерашней бедой,

между сумраком ранним
и безмолвием крыш
ты на пару с геранью
на границе стоишь.






Рейтинг работы: 28
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 304
© 07.01.2015 Редакторская Страница
Свидетельство о публикации: izba-2015-1226208

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов


Людмила Корнева       08.01.2015   19:44:53
Отзыв:   положительный
Сердечно благодарю за потрясающие стихи.
Дальнейших успехов талантливому автору.









1