Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Владимир Губа. Сорок лет и немного ещё. № 9, октябрь 2014


Владимир Губа. Сорок лет и немного ещё. № 9, октябрь 2014
Иллюстрация: фото Владимира Власова, Москва

ЖАРКИ
СИБИРСКИЕ

СЕРИЯ «А»








Владимир Губа

Сорок лет и немного ещё



Стихи








№ 9, октябрь, 2014








Линёво
2014












Россия

То звоном кандальным разбудит она,
а то колокольным звоном...
Но как ни крути - Россия одна,
а нас у нее миллионы.
Работаем мы от темна до темна,
дубиной и матом ученые,
А то как запьем по черному...
Но как не верти - Россия одна,
и как ни бунтуй - мы покорны ей.
Это врожденное, это не лечится –
сердце любовью и яростью
сводит нам
строгое, страшное слово -
Отечество,
тихое, теплое, нежное -
Родина...
То звоном пасхальным
разбудит она, то вздрогнет набатом -
спасу нет.
Но как ни крути - Россия одна,
и я у нее - не пасынок.

Городской романс

Посв. Акакию Акакиевичу Башмачникову

Этот город разноликий,
разношерстный, торопливый,
" город — славный и великий ",
хитроватый и блудливый.

Этот город бессердечный
закружил бесповоротно.
Ходит тихий человечек,
ищет - где бы заработать.

А вокруг такая небыль —
за снегами скрылось Небо.
А вокруг такая нежить –
не вздыхай, поэт, о нежном.

Ходит тихий человечек,
позабыв родное имя,
ищет он удачной встречи,
а удача скачет мимо.

И никем он не замечен,
не отмечен даже Богом.
Этот город бессердечный
обнимает осьминогом.

А когда настанет вечер,
он вернется в тихий угол —
где ему хвалиться нечем,
где такой же человечек
приютил его, как друга...

Этот город бессердечный...
Разноликий, торопливый...




Подземный переход

Его антиВысочество —
подземный переход!

То заходить не хочется,
а то наоборот.

Товарная империя –
ей тесно наверху.

Толкаю робко двери я
в земную требуху.

Хозяйки смотрят совами —
надменны и круты.

Не пахнут - расфасованы –
подземные цветы.

Как на китайской улочке —
ну, кто во что горазд.

И даже чаю с булочкой
мне дамочка продаст.

О, царство изобилия —
веселие души!

И как — то вдруг забыл я,
что кончились гроши...

Завертишься, закружишься.
Не суетись - постой.

Смотри -
вот баба с кружечкой
торгует нищетой.




Многая лета!

Друзьям - соратникам и просто попутчикам,
(миссионерский поезд 2003г)

Утро. Морозец. Октябрь на исходе.
Завтрак и сборы. Легки на подъем
мы выезжаем. С народом, в народе –
не в одиночку. Соборно живем!

Звон колокольный. Шуршание листьев.
Батюшка в черном, но взглядом лучист.
Курят, волнуются братья - артисты.
Господи! Слышишь, как сердце стучит!

О, как встречают – родные, спасибо!
Аплодисментов волшебная власть.
Счастлив маэстро воспрянувший – ибо
песня сложилась и жизнь удалась.

Вечер. Огнями жемчужными поезд
Снова тревожит, снова зовет.
Пишется звонкая добрая повесть,
как освященье от зла и невзгод.

Мы расстаемся с прощальным рассветом,
сердца коснется минутная грусть.
«Многая, многая, многая Лета» -
слышишь ли, веришь ли
матушка - Русь?
30 октября 2003г.,
Черепаново День Крещения




Русский поэт

«Я знаю, как спасти Россию:
убивать евреев — и все будет хорошо...»
(из задушевных откровений пьяного
баркашовца).

Час пробил. Отступленья нет.
Путь впереди — короткий, узкий.
Пора признаться - я поэт
и не космический, но —
Русский.
Пусть по обличью я — монгол,
и черен глаз, как у апачей.
Но буду с тем, кто сир и гол —
поэту не к лицу иначе.

Я буду с теми, чей позор
мне всех триумфов подлых ближе.
А европейский триколор
уместней вывесить в Париже.

Там разноцветью есть резон.
У нас таких материй —
нету.
У нас один царует тон,
не терпящий иного цвету.

Но не об этом нынче речь.
Сегодня русский не в почете,
он — в униженьи! Точит меч,
не помышляя и работе.

У русских враг всегда готов.
У Баркашова и Петлюры,
у всех столетий казаков
евреи — лучшие фигуры.

И есть проверенный погром,
когда в хмельной башке забродит.
Но речь, опять же, не о том —
речь о Поэте и Народе.
Кем быть и кем не быть?
Вопрос!
Вождем? попутчиком? изгоем?
Необходим ответ искомый,
пока не пьян великоросс.

С дуровой русскою толпой
о малом петь
или великом?
Но я не буду славить бой,
я не унижу песню криком!

Все лозунги и кличи - вон!
Есть опыт девы орлеанской –
как много их, священных войн ,
войной закончилось гражданской.

О, Жанна! Девочка! д′Арк ,
скажи -враждебные народы
коварней ли своих уродов?
И чей больнее был удар?..

Уже для чувств так мало слов,
но я все ближе, ближе к теме –
Я до предела буду с теми,
чей быт убог, чей рок суров...

Но есть предел -
я дом отрину,
где свой опаснее, чем враг.
Уйду — как прежде сир и наг.
Куда? К евреям,
если примут...
Но и в нерусской стороне,
до края боли,
до кончины –
поэтом буду я вдвойне
от русского
неизлечимым.




Простите!

Простите ушедшего, простите вошедшего –
за то, что оставил, зато,
что посмел.
Мы все нехорошие, мы все -
сумасшедшие,
у нас много темных, таинственных дел.

Мы варимся в жарком котле ощущений.
От криков задушенных зубы скрипят.
И каждый мужик - и философ,
и гений.
И каждый — как мученик —
беден и свят.
А звезды над миром крупнее и ярче.
А месяц - спокойный
и мудрый такой.
Ну что тебе надо, безропотный старче, -
старуха с корытом,
да сытый покой?..

* * *
Простите убогого, простите красавца
за то, что такими на свет родились,
за их шутовское, сермяжное царство,
за мудрую голову,
глупую жизнь.

У черного берега новой эпохи
своим полуграмотным предкам под стать
мы учимся прятать последние крохи,
мы учим потомков
о малом мечтать.

А вечер волнующ,
а вечер заманчив,
а Небо играет
лучистее дня!
Хочу - как идальго
Из древней Ламанчи –
к Тобосу спешить, не жалея коня.

* * *
Простите веселых,
простите печальных –
узнайте себя в них,
простите себя:
вы тоже смеялись,
вы тоже кричали,
вы тоже молчали, зубами скрипя.

Живите спокойно,
любите - надежно.
Прощайте, о высшей пощаде моля.
Все светлое - правда,
все черное ложно.
Устала прощать,
Но прощает Земля.
О, сколько изысканных
редких мгновений,
не трогая нас, поспешили пройти!
Я вас умоляю до самозабвенья –
простите поэтов!
Их стоит простить.




Дело к осени

Дело к осени. Хватит босыми
по цветущим полям гулять.
Зарумянились травы росные,
покатилась ртуть до нуля.

Лето красное поздней милостью
теплым дождичком пролилось.
Ничего пока не случилося,
ничего опять не сбылось.

Под дождем стоит,
пьяный в стелечку,
парень брошенный, лечит злость.
Все пропил, подлец, до копеечки —
не сбылось опять, не сбылось.

Мимо, лужами измочаленный,
тощий пес бежит, ищет кость.
А глаза у бродяги печальные –
не сбылось опять, не сбылось.

Плачет дамочка- ох, капризная! –
обмишурил заморский гость,
не пришел ни с валютой,
ни с визою —
не сбылось, опять не сбылось...

Дело к осени - ртуть до минуса,
спирт по - прежнему к сорока.
Что должно случиться — случилося,
а что сбыться должно —
ну, никак!




Трактат о бессмертных

Из Назарета он — римских и греческих,
Русских и прочих спаситель.
Вышел в бессмертные
Сын Человеческий —
Верьте, надейтесь, просите.

Не забывайте, заученно каясь,
Райской пленяясь долиной,
Господа Матерь и Матерь людская —
В вечности неразделима.

Рядом и грешник, и Божий послушник —
В звездной одной карусели.
Вышел в бессмертные Сашенька Пушкин,
Вышел Сережа Есенин.

Многих в бессмертье из мира сосватали.
В храме ли ,в море, в краю праотцов –
Не умирала Анна Ахматова,
Не умирает Коля Рубцов.

В храме ли, в поле, в березовой роще –
Чувствую взгляд ваш и голос живой.
Богоугодней,добрее и проще —
К вам продираюсь, стану ли свой?

Или пропасть в этом мире бесследно
В страстях, суете и сплетнях,
В коконе дел зашитым?..
Вымерло племя бессмертных.
Смертному нет защиты!
Быть бы одетым и сытым.

Прочие помыслы — тщетны.
Где твой отец? Кто учитель?
Смертному нет защиты.
Вымерло племя бессмертных.

P/S.
Когда это было - мамонт...
Пушкин, Есенин...
МАМА...




Книжник

Обманывать мне не с руки.
Наказан по жизни немало,
я с детства любил чердаки
и не любил подвалы.

Познал я и верх, и низ...
Но чаще на дне, поверьте,
со мной средь непуганых крыс
беседовал мрак о смерти.

Я верить ему не хотел,
но он убеждал бесспорно —
крысиным обилием
тел
и стылой судьбой
беспризорной.

До теплой чердачной трубы
подняться копилась охота,
изведать шотландской судьбы
и Стивенсона,
и Скотта.

Там неугомонный сверчок,
там звезды в щелях роятся.
Мечтается так горячо,
когда на часах
двенадцать!

Там тают заботы земли,
не пахнет жильем поганым...
Я вижу - плывут корабли
с попутной волной к Зурбагану.

А к тем, чья слеза солона,
кто лишь одиночеством грешен –
Бегущая по волнам
приходит в скитаньях утешить.

Хранятся в чердачной пыли,
за тонкой паучьей сеткой,
загадки пиратской земли,
пиратская черная метка.

Порой, когда ветер нагл,
на крепость пытает крышу,
я странствий чудесный флаг
под страстной луною вижу.

И странным кажется вам
из ваших квартирок нижних,
как тихим внимает словам
седой исхудалый книжник.

Нас мало - наивных таких,
а вас - мудрецов - навалом.
Я с детства любил чердаки
и ненавидел подвалы.

Я видел разбой и грозу,
но зрелища нет противней –
как крысы в подвалах грызут
Жюль Верна и Сабатини.

Пусть дразнят меня - чудак,
смеются - пусть! - зло иль вяло...
Оставьте мне мой чердак.
Я так не люблю подвалы!





Возвращение. Луна

«Ты и сюда пришла, моя безликая,
Всё так же манишь, манишь в даль...»
(я — семнадцатилетний).

Вечереет. Луна наливается кровью
и плывет, искажая земные черты.
Каюсь - грешен был я
пустотой многословья,
каюсь - грешен сейчас
пустотой немоты.

По небесным артериям,
мимо туч неподвижных
просочилась ручьями и снова полна.
Двадцать лет я мечтал,
что тебя я увижу
над родными полями, подружка Луна.

Я мечтал о тебе,
как мечтал о невесте.
Я молился тебе, ты мне снилась, маня...
Я вернулся седым, вот на этом же месте
ты своими лучами томила меня.

И бессонно звала, а куда —
без ответа.
Где тот край, что отмечен тобой с высоты?
Двадцать лет я искал, обошел я полсвета
и вернулся к истокам судьбы и мечты.

Я вернулся. Шумят постаревшие клены,
и нарядных берез поредела семья...
Лишь она, молодая, зовет с небосклона,
но уже не меня, не меня. Не меня!

Я листаю былого пустые страницы —
без Луны даже память скупа и бедна.
Но мне лунный ковыль
так волнующе снится,
и над снежною степью
мне снится Луна.
Вечереет. Луна золотистою кровью
запеклась на высоком небесном челе...
Над моею покорной седой головою
ни слезинки о той,
неоткрытой земле.




Про любовь и кочегарку

Я сегодня машу лопатой
так, что плавится белый Кенон*.
Ах, как хочется быть богатым!
И еще — хоть чуть- чуть женатым
и любимым, как Аполлон.

У меня немытая грива,
а вокруг пролетарский мат.
Дамы мимо спешат —
к счастливым,
а одна улыбнулась криво —
и чихнула на весь мой ад.

О, как тошно принять простое!
О, как страшно царит оно!
Я люблю. Но на чём настоян
этот возглас —
понять не дано.

Я живу. Здесь я что-то значу —
вот у топки колдую с углем.
И получку убогую трачу,
ну а если когда и заплачу,
то сам черт не узнает — об чём.

В кочегарке — угарный морок,
в топке злится плененный свет.
Мне на днях исполнилось сорок
изумительно быстрых лет.

И порой от угара и грома
потревожено грезится мне,
что Земля наша угольным комом
во вселенском пылает огне.

Как до смерти, до смены немного —
два подбросить, подрезать раз...
У меня судьба не от Бога –
потому и трудна дорога,
на которой не встречу
Вас.
Вас - моя долгожданная
небыль,
Вас - кто верит в меня,
скорбя.
Вас!..
Но мной закопчённое
Небо
так приниженно и нелепо...
И совсем недостойно себя.

Кенон* - озеро в Чите




Храм осени

"Что ж - Царство Божие тебе,
Новопреставленная Осень!"
О. Киевская

Осень манит. Выйду к ней,
суеты разбив скрижали.
Храм святых осенних дней,
я - твой верный прихожанин.

Над берёзой - купола!
Ярче Божьей нет палитры.
Как ты, матушка, мила!
В золотом сквозит блакитный.

Белизною облака
нам пророчествуют - скоро
грянут снеги... а пока
в Храме службу правит ворон.

Птица вещая, привет.
Твой печальный, строгий плащик
не затмит берёзы свет –
бирюзовый, шелестящий.

Откровенней и родней
Земляков лучатся лица.
Храм святых последних дней –
не забыть бы помолиться.

И свечу поставить - ей.
Ох, не зря напрягся ворон!
Храм святых осенних дней
К Вознесенью соборован.




Последний день (новогоднее)

Прочь суета, раздоры, сплетни,
борьба за место и гроши...
А если - этот день последний?
Ну, дайте мне его прожить –
достойно, искренно, свободно...

Волхвов кочующих спроси –
как пахнет свежим Новогодьем
зелёный хвойный апельсин.

Как веселится бес метели,
я сам поведаю... стихом!
Душе, уставшей от безделья,
пора взойти на вольный холм.

На холм - ветрам открытый, тронный.
На холм - чудесный эшафот.
Миг славы - вот моя корона.
За миг отдам последний год.

Волхвов кочующая свита,
но как судьбу мою зовут –
Мария, Муза, Афродита? –
волхвы не знают.
Звёзды лгут...

Прочь суета, раздоры, сплетни!
Прочь все, с кем сердце не в ладу.
А если этот день - последний?
Ну, в смысле - в нынешнем году.

Прочь хамовитые соседи,
Друзей обиды, дам капризы.
А если этот стих — последний?
Ну, в смысле - в этой, пятой жизни.





Кирза

Прощай, Кирза! Я больше не увижу
вот этот остров, эти облака.
Звезда вечерняя здесь кажется поближе,
чем лес заречный, видимый слегка.

Село большое, но как будто вымер
окрестный люд, затерянный в лесу.
А по лугам своё тугое вымя
коровки так же бережно несут.

И длится жизнь. Роняя цвет и запах.
Есть зелень всходов и надёжный дождь.
Прощай, Кирза! Ордынской тихой сапой
не притворяйся. Нас не проведёшь.




Сегодня мне не прекословь…

Сегодня мне не прекословь,
Я откровенен так не часто –
лишь настоящая любовь
имеет право быть несчастной.
Все - от Смоленска до Охи –
перед тобой не устоим мы.
Лишь гениальные стихи
имеют право быть твоими.





Прощальное

Виктору Балдоржиеву

Ты бросаешь спасательный круг
мне, плывущему по теченью.
Дорогой мой, заботливый друг,
разве в этом моё спасенье?

Я плыву, навсегда одинок,
сам себе и судья, и лекарь,
сам к себе беспощадно жесток,
как к любимому человеку.

Но диктует неюная жизнь,
словно вещая каркает птица:
лишь спасающий может спастись…
Этой правде хочу покориться.

Улыбнись и рукой помаши –
я пойму той улыбки значенье.
У плывущего по теченью
есть частица твоей души.




Редкий Пегас долетит до середины Парнаса...

Что ж, прощайте! Мне -
до хаты.
Больше нечем похвалиться...
Мой Пегас - не конь
крылатый...
Мой - подкованная птица.




Выжить!..

Выжить, пережить, перетерпеть!
Будет что-то стоящее далее.
И нелепа для сознанья смерть –
потому что не её мы ждали.

До самозабвенья выживать —
вот и вся романтика эпохи.
Не творить, не строить - но жевать,
биться за питательные крохи.

Я ищу слова, но всё не те,
Чтоб сказать вам самое простое:
не учите собственных детей —
выживанье этого не стоит.

Жить — иного счастья нет у нас.
Лучшего не будет? И не надо!
Даже этот зимний вьюжный час
понадёжней ангельского сада.

Жить — не выживать себе во страх!
Жить — и в боли, и в тоске щемящей!
О, как надоели Ох да Ах
И разлад Былого с Настоящим!

Дорог мне недорогой уют,
где живущим посвящаю оды.
Пусть они полюбят и найдут
от пустых забот достойный отдых.

И когда разрушит этот дом
сила тех, кто выжил терпеливо,
Я уйду, мечтая лишь о том,
Чтоб идти ... и жить и быть счастливым!

Вот из этих камнезёмных мест,
где я выживал в шаблонном склепе,
я уйду в странноприимный лес,
в кочевые песенные степи.

Там озёр серебряный овал,
Там живут без подлости и жути.
Я ещё не жил. Я выживал.
Если зря - простите...
и забудьте.




Мартовские тезисы

1
Тебя, может, манит Канада,
но муж небогат и плешив.
Ну что тебе, девочка, надо
в твои сорок пять с небольшим?

Прохожий - широкий, плечастый –
о, как посмотрел тебе вслед!
Ну что ещё надо для счастья
девчонке бальзаковских –
(пардон! - флоберовских) лет?!...

Устали сердитые зимы,
весна расплескалась, звеня...
Желаю любви нелюбимых!
За прочих в ответе - не я.

2
В тот день мы празднично оделись.
Ты подарила мне колечко –
знак обручальный, моя прелесть,
Любви, казалось, бесконечной.

Была ты замужем - и что же?-
Твой жест таинствен и отчаян.
И нет, звезда моя, похожих
ему в истории венчаний.

Освободиться не посмею,
готов служить хоть сотым мужем!
Ещё хочу кольцо - на шею...
и затяни его потуже.

3
Заката лента обвилась
вкруг облаков груди упругой.
Звонил какой-то ловелас,
сказал «люблю» моей подруге.

Немудрено тебя понять –
такое слушать ей не внове.
Она не то чтобы коня –
Табун мигнёт и - остановит.

Вот, мягкой кошкой разомлев,
о новом размечталось Счастье.
Я - не орёл, не конь, не лев.
Так что звони, козёл, почаще.




Пасхальное

Ну, целуй же во имя Творца!
Нас сегодня Господь не осудит.
Золотое сиянье яйца,
полупьяные милые люди.

Каждый нынче улыбчив и прост.
И никто никого не охает.
За деревней на горке погост,
как транзитный вокзал, отдыхает.

Наша вера сегодня чиста.
Вижу я просветлённо и немо:
под ласкающим взглядом Христа
крепко спит твоей горечи демон.

Слышишь добрый спасительный клич?
Покорись этой праведной силе!..
На столе освящённый кулич
пахнет Небом - единым и синим.




Банкрот

Колдовская нелепая сила,
словно пыточный жар огня,
ты душевно меня разорила,
обанкротила ты меня.

Я дарил тебе розы с шипами
и тюльпановый тёплый свет.
Золотая и чёрная память
поражений моих и побед.

Сладко веровать в звёздный остров –
в мимолётный небесный мираж.
Горько думать, что это просто
половая сезонная блажь.

Неужели дано покориться –
примириться с коптящим огнём.
Ты моя перелётная птица,
улетевшая майским днём.

Но шаманящей ночью холодной,
пеленгуя мой слабый маяк,
ты не сможешь остаться свободной,
черноокая птица моя.

И сквозь все человечьи страсти
будет немо морочить нас,
усмехаясь над краденым счастьем,
немигающий лунный глаз.




Один

Один — в стенах.
Стенай — один.
Вчерашний страх — усох, зачах,
сегодня новый — господин.

Сегодня, ревностью храним
от пустоты былых надежд,
сижу — угрюм и нелюдим —
слагаю сумасшедший гимн.
На, сердце, ешь.

Сегодня жуткий выходной
над изголовьем, словно страж,
сегодня думою одной
я взят на прочный абордаж.

Когда бы я устать не смог
ни слов, ни губ твоих ожог,
когда бы я в последний вечер
так лаской не был изувечен,
когда бы не был так беспечен!..

Мне снится яма по ночам,
Твоим подобная очам.

Иди к своим, иди к родным,
иди — улыбчива лучисто.
Сегодня сигаретный дым
удавкой кружится змеистой.





Последний теплоход
(выпускникам)

Настанет новый день. Не будет так, как прежде.
Зовёт нас океан грядущих ярких лет.
Последний теплоход по имени Надежда
оставил школьный порт. Мы машем ему вслед.

Настигнут холода - сомкните жарче руки,
храните ясный свет и не жалейте ласк.
А мы стоим в слезах торжественной разлуки –
нам с вами нелегко, но тяжелей без вас.

Храните ясный свет. Ликующую серость
сумейте распознать и выбить из седла.
Последний теплоход под флагом юной Веры
оставил школьный порт. Такие вот дела.

А мы стоим в слезах - взволнованы безмерно,
мы машем вслед его заманчивым огням.
Последний теплоход - он был когда-то первым.
Дороги все от - нас, и все дороги - к нам.




Над озером

Выйду в ночь туманную - гость бессонный,
птичьих понаслушаюсь панихид.
В камышах над озером крылья стонут,
серебрятся в озере плавники.

Солоно да горечно лишь с похмелья,
а сегодня радостно, как в раю.
В камышинке тоненькой, в птичьем теле
я себя грядущего узнаю.

Куличков встревоженных пересуды робкие,
зыркнет жёлтым холодом лунь-сова.
А под тёплым облаком дремлют топкие,
призрачные тихие острова.

Только зорька ранняя улыбнётся розово,
юный ветерок её целовать готов.
Глубже тайны древние спрячет моё озеро,
лишь пастух задумчивый выгонит коров.




Ах, как много на свете собак!

«Ах, как много на свете кошек...»
(С. Есенин)

Ах, как много на свете собак!
Энергичных и жутко близких,
рыкающих и рыскающих.
В каждом встречном таится враг.
Ах, как много на свете собак!

Не ходи - не броди - не гуляй,
запирайся - сиди, как в сортире,
ведь во всём поднебесном мире
Только лай - лай - лай.

Я забыл шум листвы молодой,
я забыл, как смеются ручьи.
В однозвучной звериной ночи
только вой - вой - вой.

Ах, как много на свете собак!
Окопайся, как крот, и - нишкни!
Да почитывай глупые книжки
про величие рыцарских драк.
Ах, как много на свете собак!

За блокадною ржавчиной туч –
где-то там запредельно зависли
Недоступные лунные мысли
И дробящийся солнечный луч.

Утомительно слушаю мрак,
вспоминаю о нежных...
хороших...
Ах, мало на свете
кошек!
Ах, как много на свете
собак!




Сатанею!

Сатанею от окруживших!
точно зверь, напрягая нюх,
ухожу и петляю в высших
синих сферах, где только дух.

Шапку с силой тяну на уши,
в нерастраченном запершись,
устаю и пою, отдохнувши,
славлю сладкое слово - жизнь.

Сколько чадных болот и колдобин,
сколько путаных диких идей
насгрудилось в дрожащей утробе
ошалелых от страха людей.

Всё плохое сбывается скоро.
Чёрный ворон, оракул — молчи!
Не бастуют убийцы и воры,
но бастуют больные врачи.

Отдохнуть - это значит упиться.
Мысль народная — как ты проста!
Правят нравами самоубийцы,
распинающие Христа

Надоело играть в тактичность,
агрессивный скрывая крик.
Утверждаясь средь вас как личность,
я личиной разрушил Лик.

Что мне холод ваш, что мне голод,
если Слово для вас — мишура!
Где ты бродишь, булгаковский Воланд?
где же враг твой и брат — Иешуа?

Сатанею от окруживших
большеротых, стяжающих лиц!
Ухожу и петляю в высших
синих сферах, где маленький Принц.

У народа, у разночинча,
разум чей, словно брага, скис,
не родятся изящные принцы,
но родится великий чингиз.

У такого народа-панка,
чья дорога скользка, как змея,
идиотствующим Данко,
слава Богу, буду не я.





Тройка

«Не храпи, запоздалая троечка!
Наша жизнь протекла без следа.
Может, завтра больничная коечка
Успокоит меня навсегда»

Позади самолёты, позади поезда.
Впереди - ждёт больничная койка.
Я сегодня узнал - нам уже никогда
не промчаться на бешеной Тройке.

Ты представь на часок — белый конь, белый снег,
ямщик весел — добряк и пропойца...
Это было давно, может даже — во сне,
но звенят до сих пор колокольцы.

Та представь на часок - как полозья поют,
как храпят горячо черти-кони!
А за нами летит, словно звёздный каюр,
ярый месяц, устав от погони.

Так торжественно здесь —
даже пьяный воскрес.
В городах скукота, да и в сёлах.
В изумрудные степи, в серебряный лес
Лихо мчит нас возница весёлый.

Эй, кто спрятан в лесу?
Кто нам рад — отвечай!
Встретит домик с высоким крылечком.
Там прозрачно вино, там еда горяча,
и трещит, как положено, печка.

Там оставят нас кони - возница умчит,
Чтоб ещё на вино заработать.
Ты моя, а я — твой. Завтра будем ничьи –
утром грянет разлуки свобода.

А пока за окном незатейливый стих –
вьюга воет, скулит по-собачьи.
И проносятся тройки. Ямщик так же лих,
Так же пьян и о нас не заплачет...

То ли где-то читал, то ли видел в кино,
То ли в песне соврал тот пропойца.
Может было во сне или очень давно –
но звенят до сих пор колокольцы.

Прохудилась одежда, зачерствела еда.
Не спасут ни стихи, ни попойка.
Я сегодня узнал — никогда-никогда
нам не мчаться на бешеной Тройке.





Ты

Ты и я. Стена меж нами.
Стоим у роковой черты.
Но мне мерещится ночами –
что нет меня... есть только Ты.

Есть только Ты - небесный призрак.
Мечты мои всегда чисты.
Смотрю сквозь радужную призму
на этот мир, пока есть Ты.

Я не могу ещё поверить,
что жизнь угрюма и проста.
Живу. Люблю. Страшусь потери.
Есть только Ты... и пустота.




Женщины России

Меня спасали женщины России,
кормили и поили иногда...
Их вдохновлял, конечно же, Мессия,
их грела Вифлеемская звезда.

Меня любили - больше или меньше –
тащили из неволи и со дна.
Меня спасало много добрых Женщин…
Но погубила только лишь одна.




Чёрная кошка

По снежной мартовской крошке –
Обычные, в общем, дела –
Ходила чёрная кошка.
Кого-то печально звала.

И зов этот недоуменный
Нам, знающим все приметы,
Казался не горем бездомным,
А чуть не крушением света.

И каждый старался мимо
Шагнуть или вовсе вспять.
А что её вправду томило –
Куда нам простое понять.

Удачу ищущим людям,
Отравленным черной сказкой,
Заблудшим в туманных буднях –
Куда нам до тёплой ласки.

Нас душит вопрос квартирный,
И денежный душит вопрос.
А ей бы мурлыкать мирно,
Не ведая стужи и слёз.

Ходила бедняжка покорно,
Пыталась делиться бедой.
И в чёрной ночи не чёрной –
Казалась она седой.




Зима-царица

Закат, как вешняя повестка,
Не гаснет долго за леском.
Зима стареющей невестой
молчит, печалясь ни о ком.

Зима - лапландская царица!
Влюбился я в характер твой.
Ты знаешь то, чему не сбыться
над человечьей головой.

Когда весна - твоя убийца
нагрянет - радостна и зла,
с усмешкой, свойственной царицам,
свои побьёшь ты зеркала.

И будет лето долго злиться
за тот побитый вешний стыд,
за то, что ты ушла царицей,
за невозможность отомстить.




Прощаясь с веком 20-м...

Каким я был лет в двадцать или тридцать?
Наверное - на выдумки горазд.
Влюбиться бы, ещё хоть раз влюбиться,
влюбиться так — как будто застрелиться
дуплетом синих, серых или карих глаз.

Наверное - я молодость не прожил,
чего-то в тех годах я не добрал,
кому-то не влепил по наглой роже,
кому-то - ты прости меня, о боже, -
не оплатил ни ласки, ни добра.

Уходит век, почётно убелённый
ядрёными снегами русских зим.
А я впервые нынче невлюблённый
и этим для хандры не отразим.

Она пришла - вселенская, чумная –
и я её пригрел и полюбил.
Я с ней такое в тишине познаю!
Я от неё таких наемся сил!

Что никакое горе или счастье
не потревожит, не обманет - нет...
От суетливой юности напастей
своей надеждой невесёлой властью
спаси меня, спокойный серый свет.




В декабре

Как хорошо, когда разлюбят в декабре!
Когда белым-бело, морозно, чисто,
когда искрится снежное монисто
и стынет боль в подлунном серебре.
Как хорошо, когда разлюбят в декабре.

Спасибо Вам, сибирская зима,
за то, что несговорчивая тайна
открылась вдруг безропотно сама.
Спасибо Вам, волшебница зима!

Как хорошо остаться одному –
закрыться, выпить водки и поплакать,
понять, как друга, бедную собаку,
побитую не знает - почему.
Как хорошо остаться одному.

Закрыться иногда - есть свой резон.
И слава Богу - комната осталась.
Но, может, эта бытовая малость
мешает мне уйти за горизонт.

Я слушаю из комнаты пустой –
как в снежном шорохе проходят годы мимо,
как шепчут звёзды, что не нужен той –
единственной и навсегда любимой.





Снежное

Иду по серебру в заветном одиночестве.
О, сколько же ещё шагать мне одному?!
То чудится закат, которого не хочется,
то кажется рассвет, который ни к чему.

И давний милый след мечтательно пророчится
на вечном, на родном сиятельном снегу.
Иду по серебру в заветном одиночестве...
Я никому не верю и никому не лгу.




Поэты лгут

Под нашими скупыми небесами,
где гнёзд уютных честный не совьёт,
поэты лгут, но верят только сами –
и то лишь миг - в создание своё.

Поэты лгут - любой читатель скажет,
но ложь цветиста, явна и чиста.
Они ведь Бога выдумали даже
и любовались муками Христа...

Когда цензурный загуляет нож –
поэты, не сносить вам головы.
Так честно лгать способны только вы
и так болеть, отстаивая ложь.

И чем смелее и грешней враньё –
тем больше веры в поприще своё.





Весеннее

Розовеют весною кусты,
небеса розовеют весной,
и последним журчащим «прости»
плачет старый сугроб под сосной.

И ведёт деловой разговор
с берегами крутая река.
И смущает мечтами простор.
И на диво печаль не горька.





Орфей

Вокзал шумел, как болью
голова,
и разносил прощальные
слова.
А на скамейке у входных
дверей -
гитару беспощадно теребя,
любя весь свет и в свете том
себя-
запел о старом
юноша Орфей.

И неземной мечты родился
звук,
на душу предъявил свои
права.

Пенсионер, нахмурясь,
вспомнил вдруг,
что двадцать лет жену
не целовал.
Неверная - чей весь изолган
путь —
молилась, поминая Божью
Мать.
И даже мальчик погрустил
чуть-чуть
о том, что так хотелось бы
познать.

И пел Орфей.
И сонм галлюцинаций
сжимал сердца
в невидимой горсти.
Обидевший вдруг понял -
мог сдержаться,
обиженный узнал, что
мог простить.

Царила в зале
схимница-вина.
Душа ждала воскресшего
Христа...
И кто-то бородатый
у окна
нескромно плакал,
видно — сирота.
Последний долго умирал
аккорд.
Умолк Орфей, но делом
своим горд.
Взглянул блудливо из-под
тёмных век —
и стал обыкновенный
человек.




Ода эпиграфу

Без эпиграфа я - сирота,
неуютно творить.
К каждому слову и даже поступку
кровною связью тянется нить —
тонкая, но не хрупкая.

Мысли и чувства свои - я подслушал.
Что полюбилось, то нежно украл.
Но (видит Бог) - не у нищего Духом,
только богатых тревожил клар.

« Петь по-свойски, даже как лягушка».
Мир и так наполнен всяким вздором.
Поскромнее надо
Что я - Пушкин?!
Потому надёжней нынче - хором.
Что-то взял у Ольги, у Катюши...
Нет, не взял - любя ограбил, гад.

Я же говорил, что я –
не Пушкин.
Но есть грех по кличке
плагиат.
Самый непростительный и страшный
для поэта, если он –
Поэт.
Чем гордишься, дурень?
Днём вчерашним?
А сегодняшним владеет бред!

«Нет настоящего. Прошлым горжусь»…
Что — не задохся от срама такого?
Всем вам спасибо. Но
матушка-Русь,
особо тебе благодарен -
за Слово.
Ещё сказать хочу (смолчать нельзя):
Согрел мне душу негасимый свет.
Исполним, как святой закон, друзья –
О «крайней искренности»
брюсовский завет.

Себе не раб, но и не господин.
Кого обидел если - то простите.
Пока я, слава Богу, не один!
Я - вечный ученик...
и на часок учитель.

Но - «час верховный одиночества»!
Прости, Мариночка. А как иначе
Сказать о времени, когда мы плачем
Лишь потому, что просто
плакать хочется.

В печали слёз или в любовных играх —
Пора писать поэмы, стихов по сто.
Родные, ну пожалуйте
Эпиграф,
Как страннику в дорогу
верный посох.




Тишина

Тишина свирепствует за дверью..
Это перед бурей, говорят.
Чутко затаившиеся звери
стерегут напуганных ягнят.

Потеряли пастыря народы –
ни надежд, ни хлеба, ни идей.
В тишине моральные уроды
так похожи на простых людей.

Ожиданье - тоже преступленье.
Тишина — как лагерь для зэ-ка.
Волки затаились на мгновенье,
овцы испугались на века.

Всё необратимей и далече час,
явивший миру сатану...
Боже! Как Христа вочеловечить?
Где найти иную тишину?





Галине

Галина, года не спешат, но идут.
Растут ребятишки, растут этажи.
А ты молодец - ты живешь на виду,
Лишь чистые могут так искренне жить.

Пусть солнце смеется,
пусть плачут дожди,
пусть волны ласкают,
а ветры бранят.
Что есть - береги,
чего хочется - жди.
Люблю тебя,
Галя,
почти как Ринат.




Одноклассники

Любочке Кром

Грехи мои старые... Боль давно
в сердце вонзила иглу - грусть.
Простите, Любовь Леопольдовна,
за все и, конкретно, за глупость.

За дикие детские шалости,
За то, что труслив был и смел,
Простите меня, пожалуйста,
я очень с тех пор поумнел.

И очень, признаюсь, состарился.
А Вы? Быть не может! Рад –
Люба красавица та еще —
губы, улыбка, взгляд...

За детское — шалое, дикое —
прости, дочь Озерок, сынам.
О, сколько же нам натикало!
И сколько осталось нам?

А помните — мы в первом классе
( как миг этот чуден и дорог!)
из школы идем, руки в кляксах —
мозолях от трудных пятерок.

Идем, говорим. Говорим!
Много с тех пор пройдено.

Но помню озера с покосами,
школьный сад не забуду с ранетками.
Девочку с отличными отметками –
не забуду, Любовь Леопольдовна...
Только память какая-то едкая —
ест глаза слеза купоросная.

Как здравствует Ваша фамилия?
Как дочка? как братья? как Лилия?
Во имя утерянной Родины
Простите, Любовь Леопольдовна!
Прощайте! Храни Вас судьба!
Оставайтесь прекрасной.
Вот за это выпью вина.
Целую. Люблю. Ваш Губа,
одноклассник...
вторая парта у окна.





Кате Климаковой

1

"Мы сопалатники, у нас один диагноз..."
(Ю.Овчинников)

"Губа, твоя коварна хватка,
не обойти тебя никак.
Да, я поэзии фанатка,
но ты поэзии маньяк"
(О. Киевская)

Сокамерники мы. Враги порядка.
Сидим за дело, не за — просто так.
Вот Киевская — по статистике "фанатка",
а я - она сказала мне - "маньяк".

Поэзия — тюрьма. Рыдай или ликуй,
да втихаря баланду мыслей жуй.
Перо давно приравнено к штыку,
к заточке тонкой, стало быть — к ножу.

Сокамерники. Каторжники. Зэки.
О, перепутавшие верх и низ!
Подельники не то, чтобы навеки,
но жёстко, без остатка — на всю жизнь
оковы строф да рифмы решето...

Но Катеньку - то, господи,
за что?!

2
Я сегодня, может быть — некстати,
никакие тайны не храня,
попрошу прощения у Кати —
девочки, похожей на меня.

Мне она — не дочка и не внучка,
только нету девочки родней.
Я лишь то, чему её научат,
что потом исполнится над ней.

До неё добраться и узнать бы,
родинки коснувшись на плече, -
ты о чём мечтала, кроме свадьбы,
принца и красивых мелочей?

Межу нами лет почти полтина.
Ангел мой невинной красоты,
грешных и стареющих, прости нас.
Катенька, Катюша, Катерина!
Растерял я все твои мечты.

Верю - грянут солнечные годы,
и Любовь великая накатит,
и душа от счастья запоёт...
Постараюсь быть тебе угодным,
девочка, похожая на Катю –
отраженье юное моё.

Я сегодня, очень даже кстати,
никаких секретов не тая,
Попрошу прощения у Кати.
Катя, кто не понял, - это я.

3
Катюше — 25

"Ворона кричит, что, конечно, умрёт от чахотки.
И хочется в степи, а если не в степи, то — водки"
(К. Климакова.)

Ворона, конечно, помрёт от чахотки.
Над нею поплачет чуть-чуть соловей.
Прости меня, Катя... Не хочется водки,
но выпью за счастье любимой своей.

Сегодня над Катей день Ангела светит,
и вкусное мама на кухне печёт...
Тебе бы на море сквозь горы и степи
на сорок грядущих и сорок ещё.

А в милых, Катюша, степях -
даже ворон
как певуч и высок...
и звенит жаворонком.





Ольге и первой ее книге "Мои неистовые птицы»

"Мой первый сборник держишь ты в руках.
Не гостья я, а дум твоих царица".
(О. Киевская)

Это не книга. Это - Евангелие
От дочери блудной, а может святой.
Час приближается - грянут
" Два ангела "
над бестолковой мирской суетой.

Ольга - княгиня! Царица над душами!
Чувствую трепет волшебных страниц.
Верю в талант твой - и слушаю, слушаю!
и припадаю к ногам твоим ниц!




Памяти Геннадия Прохорова

"А в санках девка красная
всё об упавшем плакала..."
(Г. Прохоров.)

"...Во спасенье ловит крест
ночь синюшными губами..."
(Г. Прохоров.)

То не девка плачет красная –
Воет горькая вдова.
Чёрен траур да лилов...
А родился ты на маслену
В год безмасленных блинов

Со святыми упокой.
Вечность примет нашу память.
Ночь синюшными губами
Крест поймала над тобой.

Генка, как ты там, за гробом?
В твою книгу загляну –
Голос медленный, как ропот
Бога в облачном плену.

То не девка плачет красная –
Скорбным воем мир объят...
И за то, что жизнь прекрасна,
ты прости нас тоже, брат.





Памяти Валентина Демина

Как по - разному лица кричат
изумлением!
Что с того, если горем единым
уравнены?
Эта смерть для меня - мировое крушение
с миллионом погибших и раненных.

Эти годы, которые так и не прожиты.
Это тело, которое нынче оставлено.
О, душа - хулиганка!
Ну, разве же можно так?
По какому закону доступно и правильно?

Мы молчим, поминая,
но высказать хочется
тело жаждет любви,
телу тягостно тление.

О, душа - госпожа!
Мотылёк, полуночница!
Ты позволь нам поверить
в твое воскресение.

Мы судачим негромко -
притихшие, добрые ...
Озабочены жизнью усталые лица.
Размышляет душа
за тюремными рёбрами
о печальной загадке свободной сестрицы.





Памяти Владимира Гуселетова

«Вставайте, граф!
Вас зовут из подземелья »
(любимое присловье Володи)

Задуманному - полный крах.
Устал мой друг — прилёг, немея.
Он говорил: « Вставайте, граф!»
И - «Вас зовут из подземелья»

Шутил изящно и шумно
Мой друг - Володя Гуселетов.
Как в подземелье там? — Темно.
И - ни ответа, ни привета.

Прилёг мой друг, точней - упал,
сорвался в штопор из запоя.
Не Гуселетов я - Губа,
но я хожу его тропою.

Упал мой брат и брата друг,
и друга брат — все под откосом.
Какой затравленный испуг
застыл в глазах немым вопросом!

Ответа нет — когда ответ,
как дважды два и даже проще.
Спирт по мозгам, сказал поэт,
как ветер по осенней роще.

Мой друг — ковбой и скалолаз —
прошёл от Волги до Китая.
«Светильник разума угас»...
О, как его мне не хватает!

Вчера был весел. Нынче - прах.
Где други-черти? Не успели?!
Весна пришла. Вставайте, граф...
Зови! Но не из подземелья.




Содержание:

Россия
Городской романс
Подземный переход
Многая лета!
Русский поэт
Простите!
Дело к осени
Трактат о бессмертных
Книжник
Возвращение. Луна
Про любовь и кочегарку
Храм осени
Последний день (новогоднее)
Кирза
Сегодня мне не прекословь…
Прощальное
Редкий Пегас долетит до середины Парнаса...
Выжить!..
Мартовские тезисы
Пасхальное
Банкрот
Один
Последний теплоход
Над озером
Ах, как много на свете собак!
Сатанею!
Тройка
Ты
Женщины России
Чёрная кошка
Зима-царица
Прощаясь с веком 20-м...
В декабре
Снежное
Поэты лгут
Весеннее
Орфей
Ода эпиграфу
Тишина
Галине
Одноклассники
Кате Климаковой
Ольге и первой ее книге "Мои неистовые птицы»
Памяти Геннадия Прохорова
Памяти Валентина Демина
Памяти Владимира Гуселетова








Владимир Губа
Сорок лет и немного ещё

Стихи

Печатается в авторской редакции
Компьютерная верстка В. Мошкин, Ю. Бородкина, П.Корытко







Рейтинг работы: 90
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 306
Добавили в избранное: 3
© 06.10.2014г. Жарки сибирские
Свидетельство о публикации: izba-2014-1145697

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов


















1