Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Алексей Назаров. В осеннем саду, серия "А", № 6


Алексей Назаров. В осеннем саду, серия "А", № 6

ЖАРКИ
СИБИРСКИЕ




Алексей Назаров

В осеннем саду


Стихи





Серия «А»
№ 6, август 2014 г.



Линево






В осеннем саду

Что гнёзда опустели, что кусты…
Как цвет весною, листья облетают;
кочуя, налетевшие дрозды
последнюю малину прибирают.

Как лист бумаги кто-то разорвал,
так бабочки, - и дунул, и дыханье
клочки развеяло, - один упал, -
и видятся снежинки в их порханье…













Осеннее

Я иду на вокзал
с дня рожденья, с пирушки.
Клён листву разбросал,
как ребёнок игрушки,
и уснул…
В стороне
слышен грустный вечерний
скрип небесных качелей –
крики птиц в вышине...














Листья

Жил-был на свете человек,
Давно работал он
С метлой, лопатой: листья, снег –
Смотря, какой сезон.

Вот осень, стало быть, пришла,
Листва покрыла двор.
И разгонять взялась метла
Сухой цветной ковёр.

Наш дворник всё прибрал, подмёл,
А хочется опять.
Он взглядом вкруг себя повёл –
Эх, где бы листьев взять!

Затеял дерево трясти,
Почуяв удальство.
И полетели конфетти
На землю, на него.

Стоял счастливый человек,
Обсыпанный до пят,
С метлой, с которой весь свой век
Трудился, листьям рад.

Но вышел тут его сосед
И заругался он
На чудака: "Ты видишь, нет? –
Замусорил газон!"

И улыбнулся человек
Такому недобру.
Сказал приветливо: "Пять сек,
Пардон, я уберу".

Ушёл, ворча-бурча, сосед,
Порядок рад блюсти.
И убран был газон вослед,
Но – хочется мести!

А в огородах на земле
И свёкла и морковь
На убывающем тепле
Сушились вновь и вновь;
Кругом готовили запас,
Коль Бог погоду дал.

А человек деревья тряс
И листья подметал.



Шелушение фасоли

Фасоли зелёной и жёлтой стручки –
собранье кузнечиков и богомолов:
торчат всюду веточки и черенки,
как лапки (а может, шипы хвостоколов).
Один из стручков обхватил паучок
(мотор, винт гребной с восемью лопастями
на лодке) в том месте, где был черешок,
и смотрит, прижавшись, своими глазами.

Фасоль – в колпаке изобилие лиц,
где третий, и даже четвёртый – не лишний.
Стручки раскрываются клювами птиц
и кормят бокал принесённою пищей.
Потом – на чердак, на картона листы,
где эта пестрящая красками группа
с полёта влетевшей осы высоты –
мозаика, либо цветочная клумба.







Погреб

Творило у погреба я закрывал
на зиму мешками с листвою,
опавшие листья в мешки набирал
сухою осенней порою.

Так делал отец, так он листьями лаз
всегда утеплял, по-простецки.
А кто-то укладывал тряпки, матрас,
советом делясь по-соседски.

В округе повсюду росли тополя
и под ноги листья валили.
"Куда же идти?" – нынче думаю я:
ни тополя – каждый спилили.

А браться за тряпки не хочется мне,
упрямо отца вспоминаю.
И листьев, пусть даже в другой стороне,
я всё-таки насобираю.




Осень

…Вот осень ступает – уже белокудрой,
и в пятнах земля – там черней, там белей…
Как кексы, как пасхи под сахарной пудрой,
под снегом стога на полотнах полей.
По-новому видимы для человека,
без листьев осенних, от лета вдали,
берёзы стоят продолжением снега,
с такими же пятнами чёрной земли.





Синичка

Ждёт синичка-тонконожка, −
в холода, под снежной пылью…
Постучит в моё окошко –
я ей семечек насыплю.
Схватит семечку, умчится,
горки в воздухе рисуя…
И опять в стекло стучится,
и опять её кормлю я.
Улетает, прилетает,
не бедует, ест досыта,
будто дятел, промышляет:
постучит − еда добыта.





Птички

Сели птички на виду,
ждут на веточках прямых:
я всегда, когда иду,
сыплю семечки для них.

Узнают меня в лицо,
вьются, если углядят;
скажут быстрое словцо –
и другие прилетят.

Обмануть их не могу;
всюду семечки со мной.
Сыплю, милым...
На снегу –
снова праздник, пир горой!





В бане

Опустив, запарил веник
в чашке таза, в кипятке.
Как заварочный пакетик
чайный, вновь держу в руке.
А зелёная водичка
пахнет свежестью лесной,
и надета рукавичка
в обжигающей парной.





***
Довольная привалом
и ужином с ночлегом,
лежишь под покрывалом,
что ягодка под снегом.

Ночь быстро, как минута,
прошла; редеет темень.
И первый звук – как будто
бьёт по кресалу кремень –
невидимой искрою
неведомой нам птицы
над лесом, над рекою
зажёг рассвет.
Резвится,
встав, ветерок; что – вымок,
колыша все растенья?
Смотрю игру травинок,
как кукол представленье.

А ты всё спишь… Устала –
быт
стал совсем несносен…
Спи, – здесь не шум вокзала,
а шум берёз и сосен.





Пожелания

Когда знакомый человек чихает –
естественный рефлекс у всех таков, –
ему желая, как и все желают,
здоровья, говорю я: "Будь здоров!"

Сейчас зима, идёт сезон охоты,
и каждый день, спросонку, по утрам,
я слышу, как в лесу стреляет кто-то
по беззащитным и живым зверям.

Когда я слышу выстрелы, как чохи –
бабах! бабах! – из двух стволов подряд,
мне жаль лисиц – воротники на дохи, –
и зайцев жаль – что жизни их лишат.

И, как чихающему – только из оружья, –
тому, кто убивать пораньше встал,
охотничий билет чей не могу ж я
забрать, желаю: "Чтоб ты не попал!"





Школьное предновогоднее

Антону Безбородову

Класс заботливо украшен,
класс старательно наряжен:
и рисунки, и фольга
всюду; "дождик" разномастный –
белый, жёлтый, синий, красный –
опустился с потолка.

Кто заходит в эти двери,
тот глазам своим не верит:
чудо, сказка, волшебство!
Вот Антон вошёл. Так славно,
так смешно и так забавно
видеть в этот миг его!

Он, в восторге запрокинув
голову, и рот разинув,
под "дождинкою" стоит
красной – будто окунёчек
червячка увидел, хочет
скушать, "клюнуть" норовит!




Посленовогодние ёлки

Прошёл, на славу удался
введённый Новый год петров!..
Лежат еловые леса
в снегу у мусорных бачков.

Кто б Новолетие вернул,
осенний праздничный денёк,
пресёк убийственный разгул,
леса немного поберёг!

Нет, снова ёлку наряжай,
лишь год пройдёт, в своём дому,
а этот страшный урожай
уже не нужен никому...



Ветки

Торчали ветки сквозь ограду,
сквозь арматурины её,
торчали метров двадцать кряду,
и, что ни ветка, то – копьё.

Они дорогу преградили,
где был проложен тротуар,
и люди сбоку обходили
шеренгу их – и млад, и стар.

Никто не шёл за инструментом,
чтоб ветки те спилить совсем.
Они высовывались летом,
мешали осенью затем.

Пришла зима. И вдруг – прорежен
наполовину веток строй...
На буквы некто, безутешен,
их обломал своей рукой.

И чётко, как художник-график,
сложил из них средь бела дня:
ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МОЙ КОТОЗАВРИК,
ПРОСТИ, ПОЖАЛУЙСТА, МЕНЯ!!!

С того сугроба эта фраза
была раскидана потом.
Ломались ветки, их запаса
хватало далее с трудом;

открылся в сердце шлюз, не краник –
и вновь, себя за всё кляня:
ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МОЙ КОТОЗАВРИК,
ПРОСТИ, ПОЖАЛУЙСТА, МЕНЯ!!!

Чем всё закончилось, мы скроем,
но – напрямую, до двора,
проходят люди, им обоим
желая счастья и добра!




Непредсказуемая

Очень капризного нрава,
действий – не предугадать.
Бьются мужчины за право
ею одной обладать.
Ушки держа на макушке,
каждый глядит за двоих.
Но, попадая в ловушки
и ускользая из них,
снова источником драйва
и порожденьем страстей
мчится свободная шайба,
славя ледовый хоккей!




Кот

1

Иду домой, а кот знакомый
на баке мусорном сидит –
голодный, тощий и бездомный,
он ждёт и терпит, и следит.
Меня увидел – замяукал
и на соседний прыгнул бак.
А мне представились вдруг купол
с манежем цирка: туш, аншлаг,
и на арене дрессировщик
с хлыстом, его командный крик,
прыжки его огромных кошек
на тумбу с тумбы в этот миг,
как поощрение – подкормка,
еда за выполненный трюк.
Я говорю коту: "Пойдём-ка,
я покормлю тебя, мой друг".

2

Я живу на первом этаже;
под окошком кот мяучит беспризорный.
Я ему в который раз уже
опускаю покрывало, и, упорный,
каждый раз он лезет по нему
и залазит на окно: в проёме морда
появилась вновь, а посему
покормить придётся эдакого чёрта;
он – пират, что взял на абордаж
судно – комнату мою; иду на камбуз
и крошу захватчику беляш;
он ест так, что я крошу почти без пауз;
а наевшись, он уже – гусляр:
будто струны, на моих штанах полоски
он перебирает, сердца жар
отдавая весь: поёт, от ласки – в лоске.




Разговор с котом

Андрею Шестакову,
спасителю-избавителю,
посвящается

И кто же выбросил тебя
с коробкой в лес, в мороз за тридцать?..
И сколько ж ты вот так, терпя,
сидел в снегу?.. И сколько длиться
ещё бы жизнь твоя могла,
когда б тебя не услыхали
случайно (ночь уже была,
не разглядишь)?.. Тебя позвали...
Ты грыз в машине шоколад,
глотал пресервы, кириешки,
любой еде безумно рад,
порой давясь в голодной спешке.

Теперь живёшь у нас: в тепле,
в любви, питаешься нормально.
Но помнишь всё-таки о зле,
хоть здесь оно и нереально.
Я веник раз на кухне взял
мести ковровые дорожки –
ты опрометью убежал,
хотя сидел, лакал из плошки.
Понятно: веником тебя
лупили, значит – те, другие...

"Одной мы крови – ты и я".
Мы, брат, с тобой – давно родные.



Котёнок Игрик

Куда ни пойду – вслед котёнок бежит.
К друзьям, на вокзал, на работу –
ему безразлично, куда путь лежит,
готов он к любому походу.
Бежит километры: один, полтора,
машин и собак не боится.
На улице холод стоит ли, жара,
день, ночь – он не видит границы.
Решительно, сосредоточенно он
бежит и бежит раз за разом.
Я каждым забегом его удивлён,
как вы, верно, этим рассказом.
Котёнок ничейный, в подвале живёт,
утрами под двери приходит.
Дашь рыбки ему, колбасы, сам – вперёд,
он… тут же тебя и нагонит.
И пища ему не нужна, коль, один,
построив какие-то планы,
куда-то уходит его господин –
как можно! – совсем без охраны!

Иду по сугробам – котёнок за мной;
в мой след, как в воронку от мины,
снаряда
ныряет, как есть, с головой,
и там отдыхает, трясины
глубокого снега не в силах пройти
одним марш-броском бесшабашным.
От следа до следа идёт позади
товарищем верным, бесстрашным.
Когда же ступаю я твёрдым путём,
пройдя путь
в снегу увязанья,
уже впереди этот "хвостик" с хвостом,
и хвост – будто знак восклицанья.
Котёнок ко мне обернётся порой
и, пикнув своё, быстро глянет.
И хвост в верхней части согнётся дугой,
и знаком вопроса предстанет.
Я так понимаю котёнка вопрос:
"Куда, – мол, – идти мне прикажешь?"
Друзья говорят про него: "Котопёс".
Точнее о нём и не скажешь.



Собака

Собака беременна. Я у хозяйки
спросил: "Есть, кому раздавать?.."
"Да кто их возьмёт – от такой пустолайки?
Утопим, – куда их девать?"

Собаке с трудом удаются движенья,
живот волочится у ней.
Собака не знает, что ждёт нарожденья
уже обречённых детей…




Пекинес Лапочка

Тёте Нине Туркеевой

…Почитал перед сном, как обычно
Спать собравшись, хоть нет девяти…
В дверь входную звонят. И вторично.
Кто надумал к нам в гости прийти?

Тётя Нина с собачкой заходит,
На руках пекинеску несёт.
Та одета со вкусом, по моде,
В чёрно-красную курточку, вот.

Я гляжу на неё с интересом,
Как на всякое чудо глядят.
Круг ковровый лежит перед креслом,
В поперечнике сто шестьдесят.

В кресло сев, тётя Нина собачку
Опустила на круг пред собой,
В утеплённом наряде мерзлячку,
Выбражулю в одежде цветной.

Пекинеска на этой арене
Цирковой представленье даёт:
Скачет, лает… Сыграв "Ах вы, сени",
Вальс собачий, я начал фокстрот.

Оркестрово играл я эстраду
На баяне, другое играл.
И кусочки принёс рафинада,
И тёть Нине для Лапки отдал.

А тёть Нина несла пекинеску,
Чтоб одёжку её показать,
И не более; Лапочка с блеском
Здесь сама начала выступать.

…Всё, ушли. Но не шла что-то дрёма,
Долго спать я ещё не хотел.
Будто в цирке побыл, а не дома,
Выступленье собачек смотрел.



Весенне-зимнее

Вновь мороз… Серебристый
ландыш в лужах расцвёл:
это чистый, искристый
лёд свой облик обрёл.
Мы не знаем, как скоро
при тепле будем жить.
Снег прилёг у забора
и не хочет сходить.
Бельевая верёвка
превратилась в канат.
Ах, зима, ах, плутовка –
проскользнула назад!
А скворцы той порою
ходят, ищут гурьбой
пищу, как водопою
кони в песне одной…



Птичья кормушка

Сколько радости у птичек,
если корма им сыпнёшь!
Не обходится без стычек
между ними – ну и что ж!
Всё равно все наедятся,
разлетятся кто куда,
чтобы вновь потом собраться
у кормушки, где еда.
Снова шум стоит: и щебет,
и чириканье, и свист,
лёгких крыльев быстрый трепет,
верещание и писк!
Лишь хвосты торчат наружу –
все клюют, клюют, клюют!
Туго им в такую стужу –
пусть покормятся хоть тут.

Вот когда полна кормушка
и не сядет на неё
ни единая пичужка,
лишь тогда считаю: всё, –
вот теперь-то наступила
настоящая весна –
та, что птицам возвратила
пищу их почти сполна!



Птицы

Весна… Раздолие для птах.
Я, братцев и сестриц,
из трёх кормушек, в трёх местах
кормил зимою птиц.

Слетались к пище воробьи,
синицы – все, кто знал.
Кормились тут и снегири,
и поползень сновал.

Коль не подкармливать нам их,
от этого уйти,
тогда останется в живых
одна из десяти.

Расселись, песнями звеня,
пичуги, кто где смог.
На сердце радость у меня –
я выжить им помог.



Весна

Дождались Её поры,
птичек разнопевья.
Валят жёлтые бобры
белые деревья.
Это солнышка лучи
ряд сосулек точат.
Разбегаются ручьи
кто куда захочет.
Нет у солнечных бобров
планов на запруду.
Потому для ручейков
ход свободный всюду.



Дождевая бочка

Подзорной трубою глядит водосток
на проблески новой зари,
откуда приказ отменяет восток
"Морская фигура, замри!"

Стеклянною колбой замёрз водопад,
но солнце дохнуло теплом –
и в бочку по капле втянулся канат,
завязанный снизу узлом.

И этой весною, как прошлой весной,
опять замочу семена
я в талой воде.
В бочке – круг ледяной,
как бубен шамана, луна.



По улице

Иду, наблюдая, не понимая,
зачем, для чего весь народ пиво пьёт?
Какая уж в пиве приятность такая?
По мне – лучше квас, или морс, иль компот…
Пустые, что севшие те батарейки,
жестяные банки на каждом шагу.

Где наледь лежит на кронштейне "тарелки",
как рысь, леопард на древесном суку,
собой перекрыв от сигнала конвертер,
ТВ не идёт, потерявши чутьё
своё. Но весенние солнце и ветер,
как доску рубанок, строгают её,
и капельки-стружки стекают, слетают
от этих настойчивых, ласковых рук.

Пустая, другая совсем, проезжает
машина "Бюро ритуальных услуг",
и надпись не жёлтым по чёрному фону
идёт по бокам и капоту её,
как глина с землёй по могильному склону
на свежих могилах, но нет – на неё
уже нанесли бело-синюю краску, –
как небо, куда улетает душа,
поэтому ты принимаешь развязку
спокойней и мягче, о ней не тужа.




Помидорная рассада

Снова раннею весной
мамой для тепличной флоры
были в ящичек с землёй
высеяны помидоры.
Как проклюнется росток,
тут же радуется мама.
Поднялись все на вершок
помидорки дружно, прямо.
Мама нас зовёт смотреть –
лишь о них и разговоры!
Подросли ещё на треть,
вытянулись помидоры.

Жить они одни могли б,
но в земле однажды утром
появился светлый гриб –
как светильник с абажуром.
За окном ещё пурга,
хоть к весне и подготовка –
а на шляпке у грибка
дремлет божия коровка.
Вот так чудо из чудес!
Смотрим всей семьёй, притихли:
будто домик и жилец
в сказочном лесу возникли.




Весенние хлопоты
(юмореска)

Снег сошёл, кругом подсохло,
Мусор надо убирать.
Там, глядишь, посадка: свёкла,
Лук – всего не сосчитать.

Кое-что подладить надо,
Переделать, починить:
И подправить бы ограду,
И калитку б заменить.

Но куда-то подевался
Весь рабочий инструмент.
Я в сарае покопался,
Где он был, – его там нет.

Сердце грусть-тоска сдавила.
Тут – жена, смотря в упор,
Так и колет: "Где же вилы?",
Тюкает: "А где топор?"

И потом – как завелася,
И пошла, пошла, пошла…
"Где пила?" – пилить взялася,
"Где носилки?" – понесла.

Языком метёт родная,
Мол, куда девал метлу?
Я стою, и сам не знаю –
Нет метёлки-то в углу!

Докопалась: "Где лопата?"
Где лопата, не пойму.
Это щедрость виновата:
Всё раздал, забыл – кому.

Наезжает: "Где тележка?",
Объяснений ждёт скорей.
Я опять стою, как пешка –
Ну не помню, хоть убей!

За грудки сгребла: "Где грабли?"
Что в ответ произнести?
Люди грабли тоже брали,
Да забыли принести.

Нет рубанка – снята стружка
Со всего меня сполна.
Выпью с горя; где же кружка?
"Кружка где?!" – Молчит жена…



Огуречная грядка

Май... Весна... К посадке скоротечной
нужно приложить немало сил.
Огород без грядки огуречной –
что изба без печки.
Я сложил
грядку-печку. Лунки – как конфорки.
Скрытое тепло – горит назём.
Семена втыкаю в ямки-норки –
грейтесь и вскипайте огурцом!



Небо и земля

«Дорого небо, да надобен огород»
Дмитрий Авалиани, палиндром

Когда вхожу на огород,
то тапочки – снимаю:
хочу босым идти вперёд,
и я босым ступаю.

Ногам приятно от травы,
и от земли приятно.
Но слышу я слова молвы,
которые занятны.

Мол, как в мечеть я захожу,
раз обувь оставляю.
Шутите, коли вас смешу,
ничуть не возражаю.

Живу я, небо не деля
с землёю совершенно.
Когда бы знали вы: земля
не менее священна.



На огороде

Как хорошо быть праздным, на досуге!..
Иди, засоня, грядки поливай!
Картины утра, утренние звуки
вниманье привлекают невзначай.

Вот в выси, в небесах, чуть розоватых,
движение стремительное вдруг –
как плещется вода на перекатах,
такой идёт от птичьей стаи звук.

Теплицы неподрезанная плёнка
под ветром, сильным или небольшим,
то пляшет наподобие бесёнка,
то стелется над крышей, словно дым.

Забавно: лает пёс по хроматизму, –
в четыре звука краткий тетрахорд
вниз и сначала – вызов аскетизму
соседскому, что лишь на месте твёрд.

Всё не пересмотреть, не переслушать,
уже и солнце эвон поднялось,
чтоб на мои растения обрушить
свой жар, вначале прямо, после – вкось.



О дверном звонке

Как птичье пение, звонок
в мою квартиру –
весёлый нежный голосок,
приятный миру.

Уют в прихожей, чистота
пленят любого –
а тут ещё и красота
звонка дверного!

Но спать в квартире тяжело –
я задыхаюсь.
Когда на улице тепло,
переселяюсь.

И в этот раз, устав читать,
лишь вечер минул,
пенобетонный свой опять
я дом покинул.

Ушёл я в домик ночевать
на огороде,
привыкший запросто дышать,
жить на свободе.

Всю ночь я чистый воздух пил
и спал без бредней.
А утром кто-то позвонил
в мой домик летний.

Дверного нету же звонка, -
недоуменье
сквозь сон, расплывчато пока, –
в моём строенье!

Иль я в квартире всё же сплю?
Нет, не похоже…
И снова тот же звук ловлю
звонка в прихожей.

Откуда он?
Ну и дела!
Ну и привычка!
Смеюсь! – его же издала
живая птичка!

И раньше ведь она не раз,
не дважды-трижды
так пела, как поёт сейчас –
а вот поди ж ты! –

не слышал: то ли крепко спал –
не добудиться,
вниманья то ль не обращал
на трели птицы…

Ну ладно, так тому и быть –
коль позвонила,
спешу я Солнцу дверь открыть –
входи, Светило!




Утром

Приподниму слегка ресницы,
сомкну неплотно их опять,
и вижу: солнца луч стремится,
как кий, вперёд, отскочит вспять,
и знаю, полусонный дачник,
что спать уже не станет сил, –
что шар свой – солнечный свой зайчик –
мне в лузу глаза он забил.



Летнее утро

Гляжу я утром на ветлу,
и вижу солнца ранний путь:
тень опустилась по стволу,
как будто в градуснике ртуть,
но стало только горячей –
ведь солнце выше поднялось,
и миллион печей, свечей
и затопилось, и зажглось.




***

Мглы снимая кожуру,
солнца нож блестящий
обнажает поутру
наверху лежащий
небосвода светлый плод,
да и оставляет.
К ночи тот чернеет. Вот
как оно бывает.




В лесу

Сосны, берёзки, в гнездо над озёрышком
птица летит с червячком.
Будто раскрытая семечка с зёрнышком –
клювик птенца с язычком.
Пень весь в опятах стоит, пооблепленный,
словно в тарелках антенн
спутниковых, на экватор нацеленный
дом, старых палок взамен.


Утята

Плывут среди пруда утята
за уткой – крохи, бугорки.
И если утка – голова, то
утята – это позвонки.
За ними тянется дорожка,
пересекающая пруд –
как будто "молния"-застёжка
скользит по ткани.
В жизнь плывут...



Летнее

Лето, – тучи мошки, комаров,
выйдешь поздно ли, встанешь ли рано.
Отрываю репей от штанов –
как с липучкою клапан кармана
открываю.
Мычанье пеструх:
впереди чёрно-белое стадо,
будто шахматы; ходит пастух
этим стадом, куда ему надо.




Прополка и окучивание картошки

1

Расстались с покоем квартиры.
Что ждёт нас на наших полях?
В асфальте заделали дыры
недавно,
как дупла в зубах.

...Да, сора на поле хватает.
Осот, молочай, хвощ кругом.
И каждый из нас выбирает
участок для битвы с врагом.
Я двигаюсь тут же, сначала,
отец в серединку идёт,
а брат, как и раньше бывало,
у дальнего края встаёт.

За каждый куст – бой, как за город.
Без тяпки! Руками! Пшли вон!
Победно травы новый ворох –
охапку фашистских знамён –
несу будто бы к Мавзолею,
бросаю, и снова назад.
Теперь – тяпкой. Пыль... Соловею –
жара... От жужжанья дурею.
В глазах сотни мошек сидят,
как будто в киношном экране
артисты немого кино...

...Всё, хватит! О, пруд и купанье!
Что – завтра, теперь всё равно.

2
На коллективной прополке картошки

Ряд я прошёл – и ослеп.
И окривел, окосел.
Как мы едим мясо, хлеб,
гнус так меня гнусный ел.
Будто замёрзла губа –
что за укус! как укол!
Тут и с травою борьба,
и с мошкарой... Я прошёл
четверть, однако, пути –
ровные сзади ряды,
чистые, как ни крути:
личной работы следы.
Будто красивым писал
почерком кто-то в тетрадь,
каждый значок показал –
очень удобно читать.

...Звонкий и радостный звук,
следом такой же в ответ,
следом – ещё: сразу вдруг
грязен у всех инструмент
стал – поналипло земли,
отяжелела рука.
Тюкают тяпки свои
чем-то тяжёлым слегка
и по цепочке плывут
звуки, громки и тихи...
Словно в деревне поют
наперебой петухи.
То-то картошка вздохнёт
после блокады такой,
сбросив ярмо, иго, гнёт
сорной травы полевой!

3

Травы в картошке стояли стеной –
крепко-колючи, зацеписто-грубы.
Их удалили мы все до одной,
как у змеи ядовитые зубы.
И, хоть опять со спиной нелады
(ведь не машина, а всё ж человек ты),
ныне – чисты, аккуратны ряды:
где были свалки, там стали проспекты.



Улица Рабочая

1
…ведь любят родину не за то,
что она велика, а за то,
что она родина.
Луций Анней Сенека

Я опять на улице Рабочей,
я опять на родине моей.
Сердце позабыть никак не хочет
этот шелест рослых тополей,
по которым лазил я когда-то
(это были дедушки мои)…
Вот они, стоят… Но нет возврата
в прежние безоблачные дни.

Детство пролетело словно лето.
Край, мой край оставлен навсегда…
Ярок, но недолог свет кометы.
Постоянство – тщетная мечта…
Я живу в трёхкомнатной квартире,
все удобства быта – для меня.
Только сердцу там тесней, не шире,
и живого нет в печи огня.

И когда в тоске я занемею,
то иду паломником сюда.
Дышится здесь чище и вольнее,
и вкусней знакомая вода.
Здесь – мой храм, моя исповедальня,
здесь бы и хотел я умереть.
И пришёл сюда, в такую даль я,
на заветном месте посидеть.

Сяду, от забот своих остыну,
и смотрю с притихшею душой
самую любимую картину:
стадо возвращается домой.
Тёплое, пахучее движенье,
древняя частица бытия…
Возвращенье стада – завершенье
трудового радостного дня.

Ну, пойду… Назад,
туда, где хуже…
(По просторной улице моей
мчит авто, расталкивая лужи,
как спешащий к поезду – людей).
Обернусь: над домиком из тёса,
продолжая ласково шептать,
наклонилась чуткая берёза,
как над колыбелью сонной мать…

2
Другу детства и соседу по улице Рабочей
Коливерде Юрию посвящаю

…А помнишь, Юрка, тот мой флигелёк?
Стояли там стиральная машина,
кровать и книги, был чудной замок,
висела деревянная картина.
Я спал, сколь можно, в этом флигельке,
когда не спал с тобой на сеновале
иль из подсолнухов с ботвою в шалашке,
который мы вдвоём сооружали,
поскольку летом – игры допоздна;
придут девчонки: семечки, беседа…
Чтоб не тревожить папы с мамой сна,
я шёл во флигелёк, там спал всё лето,
на огороде; утром, днём читал,
а вечером во вкопанную бочку
воды, полив закончив, набирал
из старого колодца в одиночку, –
крутя одной рукою барабан,
наращивал свою мускулатуру.
И радовался рыжий пёс Каштан,
Коливерду в калитке видя Юру.
И снова – игры, смех, девчонки, звук
по просьбе чьей-то
моего баяна,
у лавочки поющих полукруг,
а сзади – подвывание Каштана…

И где всё это? Ровная земля,
ни флигеля, ни кухни летней нету,
ни стайки, сеновала-"корабля"...
А что – взамен?
Испорчены куплеты
в красивой песне Улицы моей,
сюжет нарушен, добрый изначально,
волшебной сказки Улицы твоей,
и потому звучит она печально.
И всё же, Юрка, есть, что вспомнить нам!..
Навеки будут в сердце: двор, печурка,
скворечники, открытые ветрам,
и тот наш флигелёк – ты помнишь, Юрка?..


Дом детства

Я не был в нашем доме тридцать лет,
и вот меня таксист к нему привёз.
Стою, смотрю: дверей и стёкол нет,
забор упал, бурьяном двор зарос.

На крыше – чёрный шифер, а сама
она прогнулась всей своей доской.
Нелепая веранда – как сума...
Торчит балкон протянутой рукой.

Наляпал это кто-то, а потом
куда-то переехал, видно, сам.
И наш уютный, милый, добрый дом
достался беспробудным алкашам.

Они сожгли постройки на дрова,
которые им не на что купить:
болела не об этом голова –
с похмелия; всё время нужно пить.

Жила здесь наша дружная семья:
родители и бабушка, и мы,
два брата и сестра... От чувств огня
глаза мои наполнили дымы.

Я внутрь шагнул: там груды кирпича
и в кухне, и везде – до потолка.
Забилось сердце, в ужасе крича,
увидев Смерть – уже наверняка...




Уходят родные...

Уходят родные… уходят в тот мир,
всё ширя вокруг пустоту…
Всё больше знакомых домов и квартир,
куда никогда не войду.

Повсюду комфорта и сервиса рост,
всё лучше, удобней пути:
автобусы ходят, асфальт есть и мост… –
но не к кому больше идти…



О маме – последнее…

1

…А открытки тебе всё идут и идут,
их к твоей прислоняю подушке,
поздравленья от тех, кто не знает, что тут
нет тебя… Нет нигде…
От подружки,
от родни, от детдомовцев;
ряд, новый ряд,
и везде – пожеланья здоровья,
долгих лет…
У подушки открытки стоят,
а в оградке – венки у надгробья…

2

Приду к пустой твоей постели,
сижу напротив час, другой…
Вот сорок лет и пролетели,
которые я был с тобой.
Опять от детства до прощанья –
того, последнего, навек –
несут меня воспоминанья,
в которых свет твой не померк;
перед познавшим боль сиротства,
передо мною вновь встают
твои любовь и благородство,
покой, терпение, уют –
всё то, что составляло счастье,
которое дарила ты, –
твои привычки и пристрастья,
и облик, полный доброты.

Поют с экрана голубого
Леонтьев, Басков, Витас и
твоя Наташа Королёва,
Варум и Лещенко твои.
А ты не видишь и не слышишь,
а ты не радуешься им.
А ты лежишь в земле, не дышишь,
под небосводом голубым.
И звёзды не телеэкрана,
а настоящие тебе
ночами светят неустанно,
усопшей Божией рабе.
И пред душой твоей иные
уже картины предстают,
края, чертоги неземные,
и ангелы тебе поют.

Куда идти мне? Всюду худо:
ведь раньше по любой тропе
я шёл куда-то и к кому-то,
а приходил всегда к тебе.
Родители мои! Я чую
вас за спиной как два крыла,
поддержку мощную, родную,
куда б судьба ни завела.
И чую, что себе отныне
я больше не принадлежу,
в душе небесные святыни,
собою Господу служу.
Своей игрой, что вы мне дали,
Его я славлю каждый раз.
Да будем жить мы без печали,
чтоб свет лишь видели от нас!


Дочки-матери

Отворачивалась старенькая мама:
чтоб сфотографировать её,
дочь, сама вся напомаженная дама,
губы ей подкрашивала… Всё,
что она губной помадою сумела –
лишь едва полоску провести:
мать её
художеств этих не терпела,
и просила дочку отойти.
Головой седою в стороны мотала,
повторяла: "Нет, не надо, нет…"
Дочь куда-то в щёку ей – иль в нос – попала,
и платочком стёрла алый след.
Отступилась, – лишь вздохнула, дёрнув бровью…

…Будто в детстве – всё наоборот, –
мать, малышкиной встревоженная хворью,
просит дочь открыть закрытый рот,
стоя с ложечкой, чтоб горькое лекарство
влить, прогнав тем самым кашель прочь;
уговаривает, просит – всё напрасно:
хнычет и капризничает дочь.

Поправляются и без лекарства дети,
без помады матушка снялась.
Видел я её на том фотопортрете.
Карточка, считаю, удалась.




Сердце

Случилось, что сердцем
скупец занемог –
завистливый, жадный стяжатель.
Чтоб вылечить сердце,
под скальпель он лёг,
и занялся им врачеватель.

Проносятся годы,
давно сняты швы,
здоровье в балансе отрадном.
А сердце осталось
таким же, увы –
завистливым, злобным и жадным.



***

Оле Дубровиной, Васе Дрижаку
и Коле Гладенко

Ушёл и бросил я его,
решив не брать с собой,
в своей квартире одного,
а он хотел со мной.
Он сотрясался телом всем
от приступов своих,
он звал, но, выбившись совсем
из сил, умолк, затих.
А вскоре тут и я пришёл,
взглянул в его зрачок,
и в памяти его прочёл:
Пропущенный звонок.

Всё для владельца сделал он,
Самсунг, мобильный телефон!



Дверной крючок

Тамаре и Александру Клушиным

С краёв бороздками объят,
висит крючок дверной.
Он на двери – как циферблат
со стрелкою одной.
Она показывает 3 –
и дверь закрыта. 6 –
входи, открыто изнутри,
сочти приём за честь.




Чемодан

Колганову В.К.,
певцу, местной знаменитости

Константиныч в дорогу собрался,
он в Италию скоро летит.
И во Франции быть обещался,
спеть повсюду ему предстоит.

Мне об этом поведав подробно,
чемодан у меня попросил.
На колёсиках – очень удобно:
взял за ручку – вослед покатил.

Чемодан я купил этим летом,
у него презентабельный вид.
Я останусь в Мошково, при этом
чемодан за рубеж улетит.

И, на качество выдержав пробу,
с самым признанным из мошковчан
чемодан мой объедет Европу.
Как я рад за тебя, чемодан!


***

Елене Анатольевне Щербаковой

Царица в плену у дракона, –
красива, печальна, бледна.
На тушу его утомлённо,
безрадостно смотрит она.

Свернулся он, жёлтый и твёрдый,
в один бронированный ком.
Убрал между лап, спрятал морды,
закрылся пятнистым хвостом.

Все дни сторожит он царицу, –
бесформенный, злой и тупой.
Как витязю с ним не сразиться?! –
Я вызвал дракона на бой.

Мы вышли с ним в белое поле
при свете осеннего дня.
Он вверх взмыл, почувствовав волю,
но меч был в руке у меня.

Я тут же ударами встретил
того, кто схватился со мной.
И день, прежде ясен и светел,
за тучей исчез пылевой.

Она всё собою затмила,
не знал я, куда и смотреть.
Но битва врага утомила, –
дракон стал заметно слабеть.

Казалось, что с каждым ударом
уходит часть жизни его.
Увы – был он всё-таки старым
и сделать не мог ничего.

Но я с ним всё так же сражался:
чудовищу верить нельзя!
И меч мой три раза ломался,
и бился обломками я.

Рычал звероящер, что выгнан
он был из убежища мной,
что тающий снег весь усыпан
отбитой с него чешуёй.

И вот он – повержен, распластан…
Паденья его на земле
недолго был след отпечатан,
как пальца узор на стекле.

Стоял я, дышал чуть устало:
нечасты такие бои.
И пыль, будто плащ, покрывала
сплошные доспехи мои.

Но надо идти – там царица
осталась одна взаперти.
Она ожиданьем томится,
волнением… Надо идти.

По скалам – стремительно, туру
подобный, напрягши свой торс,
пятнистую толстую шкуру
я в Жёлтый дворец ей принёс.

И груз обволакивал плечи,
когда из сквозной полутьмы
царица мне вышла навстречу,
и взглядами встретились мы.

Смотрела, равна Нефертити,
и ласка струилась из глаз.
Тут ношу я сбросил. Возьмите,
я выхлопал Вам Ваш палас.

А если он вновь превратится
в дракона – в пыли будет весь, –
Вам только ко мне обратиться –
и я у порога, я здесь!


В детском оздоровительном лагере

Мы в лесу ежа, быть может, встретим...
Из детской песенки

Ребята встретили ежа,
идя по лесу не спеша.
Быстрей позвали весь отряд,
но ёжик этому не рад.

И дети
поняли ежа,
и от колючего клубка
в стороночку, едва дыша,
все отошли… Стоят пока…

И ёж, свернувшись, не спешит
опять продолжить свой маршрут.
Иголки выставив, лежит,
и ждёт… И дети
тоже ждут…

И ждут ежа
ещё дела.
Пошёл. Вслед –
ребятня пошла.
Детей по лесу ёж ведёт,
как будто он – экскурсовод.

И с телефонами в руках,
где фотокамеры следят,
идут ребята в двух шагах,
и лишь на ёжика глядят.

Вот в школу осенью придут,
уже от лагеря вдали,
и сочинения сдадут
о том, как лето провели.



На фестивале детских оздоровительных лагерей

Дети обнимались –
Выкрики, подарки:
Лагеря встречались
Вновь
в Центральном парке.

Где эстрады купол,
Очень громогласно.
Я смотрел и думал,
Как же это классно:

Избранная дата,
Уникум флешмоба!..
Мимо шли ребята
Из "Калейдоскопа".

Глянув как-то странно,
Мне, смеясь, сказали:
– Мы Вас без баяна
Даже не узнали!

Этот славный случай
Буду помнить годы
Как итог кипучей
Лагерной работы.

28 августа 2013 г.



Монолог беззубого

У одного мудрого китайца спросили,
что более жизнеспособно: твёрдое или мягкое?
"Мягкое", – ответил он и в доказательство
сослался на свой рот: "Смотри, зубов уже
давно нет, а язык всё ещё болтается".
Старинный фольклор

Старость, что ли, подступает? –
поседела голова,
зубы челюсть покидают,
словно дерево листва.

Были все в одной упряжке,
так сказать – и вот те раз:
брешь в стене! Теперь лишь кашки
кушать мне, коль нету вас.

Тот – с преградою столкнулся,
этот – вдруг служить устал…
Вот ещё один качнулся,
оступился и упал.

Мой отряд бойцов редеет –
прежде крепких, не таких...
Улыбнёшься – дёсны рдеют,
и язык промежду них.

Дробь никто не выбивает,
постепенно скрежет стих.
На зуб зуб не попадает,
потому что нету их.

Я не щёлкаю зубами,
не скриплю и не стучу.
А чему же я с годами
свои дёсны обучу? –

Зубы Морзе знали чётко,
небольшой репертуар...
И морзянка, и чечётка –
жаль, не жаль – оревуар!

Зубы мне уже не стиснуть,
и не сжать, и не сцепить,
зубочистку в щель не втиснуть –
хоть на память сохранить.

Не кусаю больше губы
от волнений и обид.
И никто уже мне зубы
сроду не заговорит.

У меня свобода слова –
что хочу, то и скажу:
языка как такового
за зубами не держу.

Да и как не изъясняться,
как же тут не говорить,
если свой язык мне, братцы,
больше нечем прикусить?

Но не то, чтоб без умолку
речи вёл я на виду.
Даже временно на полку
зубы больше не кладу.

Как могу, так пробиваюсь,
как умею, так держусь,
зуботычин не пугаюсь,
кариеса не боюсь.

Нет, живое не угасло
окончательно в душе.
Ну, а что в зубах навязло –
с тем расстался я уже.

Проходя опять же мимо
продовольственных щедрот,
чуть вздохну: что оку зримо,
всё равно ведь зуб неймёт.

Потому-то однобоко
возместить, хоть и не скуп,
око я могу за око,
но никак не зуб за зуб.

Это раньше, чтоб не скиснуть,
мог я зубы показать.
А теперь – ни толком свистнуть,
ни разборчиво сказать.

Я, ребята, не в расцвете,
и, хочу ли, не хочу,
ни на что на этом свете
зубы больше не точу.

Может сила рук случиться
не такой, чтоб не отдать –
нечем будет мне вцепиться,
мёртвой хваткой удержать.

Мало я на что гожуся,
хоть стать в строй всегда готов!
Если и вооружуся,
то уже не до зубов.

Пусть мои привычки грубы,
только нет уже одной:
лихо цвиркать через зубы
набегающей слюной.

Я любил ловушки ставить,
каламбурить и острить,
тут же – ни позубоскалить,
ни по-свойски подкусить.

(Кто-то думает: "Отлично! –
можно будет палец в рот
класть ему". Как неэтично,
негигиенично, вот!

Но никто не угрожает
зубы мне пересчитать,
потому что понимает:
глупо этим угрожать.

Я могу воды напиться,
что холодная, как лёд,
так как мне от той водицы
зубы, знаю, не сведёт).

Песню, иль стишок исполню –
пропущу одну из строк.
Если что-то я и помню,
то уже не назубок.

(В школе же – не вру нисколько –
я учился – будь здоров!
Так зубрил, что тексты только
отлетали от зубов!).

Спорю ли, клянусь азартно,
ставя на кон честь свою, –
не могу, как ни досадно,
я воскликнуть: "Зуб даю!"

И монету – не того ведь, –
не попробовать на зуб,
чтобы качество одобрить,
иль, напротив, дать отлуп.

Так при всём моём желаньи,
сообщу прискорбно вам,
ныне прежние деянья
мне уже не по зубам.

Было: до седьмого пота
я вершины штурмовал.
И на чём-то, обо что-то
я все зубы обломал.

Грыз я и гранит науки,
грыз и в косточках гранат...
Не могу я слушать, други,
как сквозь зубы говорят.

И, хотя питаюсь мало,
был бы рад, хлебая суп,
если б что-нибудь попало
мне хоть на один бы зуб!

А младенцу, приносили
мне подарки на зубок.
И бывало, что просили:
"Чок-чок – зубы на крючок!"

Грустно тюбик с пастой пенной
в ванной трогаю порой.
Был я раньше полноценный,
а теперь – ни в зуб ногой.

Лишь одно мне душу греет:
нету в челюстях нытья.
Если кто-то зуб имеет
на кого-то, то не я.






Рейтинг работы: 60
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 320
Добавили в избранное: 2
© 25.07.2014г. Жарки сибирские
Свидетельство о публикации: izba-2014-1096150

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов


















1