Лев АННИНСКИЙ Предисловие к роману Сергея Амана «Журналюги»


Лев АННИНСКИЙ

Предисловие к роману Сергея Амана «Журналюги»

Совсем другая история
Споры – вечны. Жизнь – коротка.
Вот и Млечный путь на века
Лёг вопросом в чёрной ночи.
Лёг без спросу. Лёг и молчит.
Чтобы высветлить суть основ,
обойдёмся и мы без слов.


Сергей Аман. Сирень под пеплом.

Слов будет навалом – повесть Сергея Амана называется «Журналюги». Вернее, не повесть, а роман. «Роман без героя». Что без героя, это куда интереснее прокомментировать, чем порадоваться, что ещё одна повесть доросла до романа. Самое же интересное – «суть основ». Это уже совсем другая история. Чтобы подняться до сути, надо докопаться до основ. И оттолкнуться.

А вот с этим и вышла историческая неувязочка у поколения, к которому относится Сергей Аман. Основы исчезли как раз в пору их появления на свет (1957 год рождения). Сталин, вскоре вынесенный из Мавзолея, отлетел в их сознании куда-то к Тамерлану, к Ганнибалу… Попытка ускользнувшие основы восстановить (в 70-е годы, когда Советская власть, опираясь на столетие Ильича, попыталась это сделать) обернулась анекдотами про того же Ильича. Сверстники Амана к тому времени были уже в отроческом возрасте, опору им пришлось искать в импровизациях «перестройки», и в конце концов обнаружилось, что опоры нет.
Теперь им за сорок. И даже к пятидесяти. Они получили в своё ведение страну, которая, в их сознании, вроде бы никак не установится после «лихих девяностых». И примирились они с тем, что прежней опоры уже не будет. А какая будет? В этом-то и вопрос.

Кажется, это первое поколение, которое не горюет по утрате и не ликует от избавления. Ну, например: приснопамятный распад Советского Союза – вызывает ли эмоции? И какие? Никаких. Из двух упоминаний об этом событии в книге Амана одно – мимоходное и демонстративно безоценочное («Развалился этот самый Союз под ударами перестроечных ураганов»), другое (что развалился «колосс на глиняных ногах») вряд ли показалось бы безоценочным, если вспомнить, кто любил это сравнение, но у Амана ни отсыла, ни эмоций: исчезновение великого государства принимается как данность.
Вообще-то, дело неслыханное. Поколение довоенных мальчиков, выросшее в Советском Союзе, оплакивало его крушение; поколение послевоенных мальчиков, возненавидевшее тоталитаризм, плясало на его похоронах. Но чтобы воспринимать это событие вот так подчёркнуто-безучастно, надо было подобных эмоций вообще не застать.

Да и лозунги «нового мышления», нахлынувшие с середины 80-х годов: «демократия», «гласность» и прочие суверенные вольности, - воспринимаются теперь уже не как «завоевания», а как нормальная данность. Всё это достаточно весело, ибо сводится к переименованиям улиц, но ждать чего-то от этой «демократии» не приходится. Есть она – и ладно.

Так ведь и противоположные, имперски-патриотичные идеи не вызывают никакого желания примкнуть или хотя бы обдумать. В редакцию газеты, где работает наш рассказчик, являются бритоголовые парни в чёрном и объявляют, что внимательно следят за тем, что творят эти журналюги…

Они-то, может, и следят, да герой-рассказчик вовсе не намерен ни следить за их делами, ни вживаться в их логику. Появились, исчезли, и ладно. Мало ли что возникает и исчезает…
Как мастер литературного цеха Сергей Аман (даже и не без щегольства), заканчивая очередную главу повествования и переходя к следующей, варьирует на все лады одну и ту же «формулу»: это уже, мол, совсем другая история! Мир, стало быть, распадается на «бессвязные истории». Под ногами не столбовые дороги и не тайные тропы, а… дробящаяся целина… песок… Пустыня.

Герой, осознавший эту опустелость мироздания, ранее задушенного догматами, а теперь освобождённого, гуляет по опустевшему месту, переступая ранее священные границы и мало удивляясь тому, сколь пестра, непредсказуема и невменяема эта полая внутри себя реальность. Он не только «звёзды в пустыне» слушает и молчание Млечного Пути ценит, он и шум земной жизни воспринимает, как неотличимый от бессмыслицы. В этом плане подзаголовок «роман без героя» несёт, конечно, оттенок вызывающий, вернее, взывающий к раздумью, - по традиции-то жанр романа – это образная система, выстраиваемая из центра - из внутреннего мира данной личности (героя). Но мир, провалившийся из осмысленности (пусть мнимой, иллюзионной, ложной) в пустоту, - лишается самого понятия «герой», и безгеройное множество силуэтов проходит сквозь сознание рассказчика («главного героя») в демонстративной бессвязности. Как мираж в пустыне…

Я, грешным делом, думал, что тут сказывается и генная память Сергея Амана – его туркменские, по отцу, корни. Самообладание пустынника, идущего через пески к горизонту. Но отец писателя уже потерял связь с праотцами: Вторая мировая война сначала «русифицировала» его в рядах Советской Армии, затем протащила сквозь плен во Франции, затем – сквозь «свой плен» в Гулаге, так что воспитанием будущего «журналюги» и писателя занималась материнская родня, а точнее – бабушка с Владимирщины. Школьные годы он, правда, провёл в Туркмении, где и получил начально-среднее образование (железнодорожное училище), но затем в кабине машиниста рванул колесить по земле; чего только не делал: чистил хлопок, строил и охранял построенное… пока не обрёл профессию, наиболее соответствующую духу вольного скитания, – журналистику.
В каковом качестве и представил в романе «Журналюги» экспертизу душевного состояния той вышеописанной генерации, которая получила в своё ведение страну, освобождённую от охмуряющих лозунгов.
Не знаю, первая ли это подобная экспертиза в нашей текущей литературе, - чтобы знать, надо следить за литературой, как за процессом, где одно цепляется за другое и от другого отталкивается. Теперь процесса нет. А есть острое, яркое и последовательное самоизображение спасшегося от всякой «системости» поколения. Хорошо. Я принимаю эту книгу – как диагноз.

С первой же строчки диагноза… точнее, на третьем слове этой первой строчки - меня оглушает смачное матерное слово.

Впрочем, не оглушает. Я понимаю, что теперь это уже почти хороший тон. Во всяком случае, первый штрих габитуса. Знак вызова, который теперь, по причине чрезмерного употребления, вызовом уже не звучит. Но звучит - как знак того, что пространство не имеет запретных зон. Как знак весёлой безответственности распахнувшегося мира.

Мне, как человеку прежнего закала, припоминается рассуждение старого мудреца: если оратор употребит в своей речи слово «задница» (там слово покруче – Л.А.), то сколь бы ни был высок культурный уровень аудитории, - никто в этой речи не услышит ничего, кроме этого слова.

В наше время есть шанс услышать и дальнейшее. В дальнейшем, кстати, абсценной лексики у Амана нет, разве что главный редактор газеты, согрешивший скверным словом в первой строке, ещё раз обозначит таким образом свою невозмутимость… и ещё раз удивит нас, но уже по другому поводу.

А повод удивиться такой. Газета, в которой трудится наш рассказчик, узнаваема с первой же сцены всеми, кто хоть немного скользил взглядом по «перестроечным» изданиям буйных годов Гласности, - это «Московский комсомолец», сначала стыдливо упрятавший своё комсомольское происхождение под большие литеры «МК», а потом, одумавшись, сохранивший имя, ибо в новых условиях оно одиозностью своей сулило ещё и больший профит в борьбе с конкурентами. Газету всё-таки переименовали… но об этом ниже.

А пока – о завораживающем эффекте, который, оказывается, прячет в себе сама узнаваемость. Оказывается, можно воспроизвести с голографической точностью тот мутный взвар информации-дезинформации, которыми окутывалась редакция во взрывные моменты своей новейшей истории, - и именно эта непроглядная муть, перенесённая в контекст художественности, начинает действовать – непредвиденно и остро. Аман только лишь слегка переименовывает подлинные фамилии, иногда так артистично, что мне стоит усилий удержаться и не просмаковать некоторые из них (удерживаюсь потому, что никто не уполномочивал меня раскрывать псевдонимы). Они звучат не хуже, чем «Оглоедов» (фамилия героя-рассказчика, явно тянущая на саркастическую саморекомендацию).

Но откуда непредвиденный художественный эффект этой слегка переименованной газетной оргии, прямо перенесённой в роман? В романе вроде бы надо всё раскрутить-распаковать, раскрыть истинные мотивы, выяснить, кто прав: корреспондент ли, который полез в финансовые дела армейской верхушки (чужие деньги считать?), или армейские держиморды, этому доброхоту выпустившие кишки (и нагло ушедшие от судебного преследования)?

Да не выясните вы, кто прав! Там правда вообще не ночевала и ночевать не намерена! И никаких высших мотивов искать не надо, их нет ни в «Крови и сперме» (как у Амана называется глава о газете), ни в той реальности, которая на этой крови-сперме замешана. Этот художественный эффект сначала изумляет, потом озадачивает и, наконец, оглушает тебя при чтении.

Так вот: самое пикантное в этой главе о газете – её переименование. Дело в том, что газету, которую как облупленную знали и читали миллионы людей под названием «Московский комсомолец», Аман перекрещивает в… «Московского богомольца».

То есть как это?! Вот так прямо – из одного в другое? И ничто не препятствует этому перескоку?
Ничто. По-человечески всё это весьма пикантно Конечно, молодому комсомольскому функционеру естественно вырасти в газетного редактора… Ну, а если его вовремя пересадить из комсомольского отряда в семинарию… так же естественно он вырастет в редактора религиозной газеты…

Позвольте! Но есть всё-таки разница между богохульными атеистами, каковые создали когда-то «Московский комсомолец», и богомольными адептами его нынешней модификации?

Знаете, никакой. Никакой разницы. Тем более, если «обойтись без слов». Если не нырять в бездонные глубины умозрения. Но мы, кажется, уяснили, что на месте таких глубин теперь… гулкое место.
Вот рассуждение одного из героев («негероев») Амана о Господе-Боге:

«Если всерьез задумаешься о том, что происходит с Землей, то закономерно придешь к мысли о высших силах. Если недодумаешь или станет страшно, то остановишься на мысли о Боге, если передумаешь или страх совсем потеряешь, то придешь к мистике».

Последний «приход» - мнимый, ибо мистика – это и есть ощущение тайны, которая никогда до конца не раскроется. Первый «приход» - разумнее, и он как раз выдает то ощущение «полого умозрения», которое фиксируется на том, какие силы высшие, а какие пониже. То есть на соотношении сил в этом освобождённом от химер мире. Бога вольно поселить там, где позволит это соотношение. Вполне можно вручить свечки вчерашним партийцам и скомандовать: «Зажигай!»

Ну, ладно, это всё дела православные. А ислам? Неужто Аман, половину своей души оставивший на Востоке, - никак не отнёсся к этой встающей с Востока грозной силе?
Как же, отнёсся.

У восточной красавицы со славянским именем Надия (что означает «надежда») – три сына (двое - от смешанных браков). Поскольку Аман мастерски владеет ономастикой, даю имена: Фуад, Рональд и Иван.
Нас интересует Иван. Окончив школу (как раз в разгар «перестроечных процессов»), он поступает в Московский Университет, а потом, как и водится у молодых людей в вольные времена, «подсаживается на наркотики». Избавляя его от этого недуга, «определённые люди» подсовывают ему «книжку мусульманской направленности». После чего в Иване (который, как и брат его Рональд, крещён в православной вере) просыпаются «гены мусульманства». Он решает стать воином ислама. Но тут выясняется, что «определённые люди» нуждаются не столько в воинах, сколько в деньгах. И они возвращают воина с полей джихада в университет, окончив который воин становится «исправным коммерсантом».

Спрашивается: где тут гены, где убеждения, где духовный опыт, а где калькуляция? И где равнодействующая этих факторов? Отдаю должное Сергею Аману – он хорошо передаёт беснование факторов в душе человека, у которого от диалога со Всевышним остаётся только… помните, что? Ну, да, соображение, какие силы повыше, какие пониже. Соотношение сил. Калькуляция. А куда его эта калькуляция метнёт: на Восток или на Запад, в ислам или в христианство или ещё в какую-нибудь «всемирность», - это уж как получится.
Чтобы закончить со всемирным охватом, процитирую из Амана (и из прочитанных его героями авторов) ключевой пассаж о России:

«…Дело в том, что на Руси (да, наверное, и в любом народе) всегда присутствует такой элемент, который дает представление о том, что такое норма. В древние времена это могли быть юродивые или шуты, которые шли от обратного, или святые, которые так прямо эти принципы нормы и провозглашали. Хотя принципы и нормы это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Но не о том песня…»
Хорошо, конечно, говорят в Одессе. Ещё лучше говорят юродивые и шуты о том состоянии умов и душ, когда «норма» всё время выворачивается, и опору надо искать то там, то тут, а где именно, подскажет калькуляция.
Вот туда и вложишься.

Поколение «вкладчиков» оперативно решает, во что вкладываться. Об этом и песня.
Вернее, две песни – в чётком и по-своему безжалостном повествовании о поколении, которое отрясло прах и пепел (чтобы ничто не мешало маневренности, и чтобы ничто не стучало в сердце), - две песни. Работа. И любовь.

Работа, которой занят Оглоедов и на которой он в штатном расписании числится как «замответсека» (расшифровка: заместитель ответственного секретаря редакции – того самого «Московского богомольца», коим оказался «Московский комсомолец»), эта работа затягивает («как наркотик», естественно), а ещё имеет одно важное (для нас) измерение.

В среде интенсивно работающих «журналюг» Оглоедов не без удивления обнаруживает, что он – единственный сотрудник с высшим образованием. И это положение сохраняется при всей бесконечной чехарде работников, устраивающихся в штат или из штата вылетающих.

Вопрос: где тут яйцо, а где курица? То ли народ, крутящийся на орбитах газеты, считает, что без диплома сподручнее (для оборотистости), то ли сама редакция сориентирована так, что «журналюги» ей нужны без той накрутки, той докуки, той мороки, которой не избежать при высшем образовании работников.
Так ведь и то, и другое! Проще всего юному искателю зарплаты устроиться в редакции курьером. Но и редакция черпает кадры – именно из среды курьеров. Кто не выдерживает газетной лямки-гонки, - уходит. Кто выдерживает и остаётся в газете, - может делать карьеру. Вплоть до… замответсека. А то и выше, но по той же стезе.

Да что за «стезя» такая? Что этот «сек» означает? Какую содержательную сферу?
Вовсе не содержательную. А - координационную. Согласование. Сведение концов. Порядок исполнения. Доведение заданий до исполнителей. Контроль. График… Что там ещё? Разноска, рассылка… но это уже курьеры. Или: ещё курьеры.

Так курьеры – это и есть ответ на вопрос о содержании работы. Распасовка информации. Сопряжение уровней: где силы высшие (главный редактор), где низшие (потребители), и как сопрячь, скрутить, раскрутить.
Неисправимые идеалисты начнут докапываться до «содержания»: где там комсомолия, где богомолия? И доложат, что в «содержании» работы главенствуют экономика и политика, плюс криминал. Но политика, как известно, есть та же экономика, только концентрированная, а криминал – минус, непостижимым образом дающий плюс. Выпрыгивая из этой непостижимости, неисправимые идеалисты вопят: где культура?! Их подымают насмех. Вписываясь в конкурентную стилистику, они придумывают что-то вроде «Поединка поэтов». Их встречают глумливым славословием. И правильно: даже в сугубо лирической сфере победителям конкурсов ничего не светит, кроме приза, премии… то есть некоторой суммы денег. Возможно, сумму перешлют с курьером.

Перед нами великолепная разработка «темы труда» в ситуации, где у «труда» остаются только количественные измерения (кому сколько), а на месте сверхзадач, мотивировок и прочих идейных мерихлюндий зияет пустота. Полость. Воронка от взорванных иллюзий. Могила, где схоронены химеры коммунизма, большевизма и прочих тотальностей проклятого ХХ века.

Там же схоронена и такая химера, как любовь.

Да какая любовь, когда всё за деньги?

Как всё?! А спасительная двуполая природа человека? То есть биология! Её в счета и суммы как вгонишь. Тут мистика, тайна…

Так чем таинственнее вопросы, тем проще ответы.

«Наташка… научилась получать от близости с противоположным полом физиологическое удовольствие и пользовалась этим умением на всю катушку… С её «девочковой» внешностью она привлекала к себе этих потомков обезьян играючи».

Общаясь с такими жрицами любви, потомки обезьян, так же играючи, объясняют свой образ жизни тем, что в их партнёршах «сидит ген патологической неверности».

Ну, а раз сидит ген, то о «супружеских обязанностях» лучше не думать – всё равно не получится исполнять их «в должном объёме». И вообще не стоит «доводить дело до брака». Лучше искать подругу без таких осложняющих дело намерений.

Однако все действующие лица романа, открывающегося главой «Кровь и сперма» и венчающегося главой «Конец, он же начало», - непрерывно ищут и стремительно меняют партнёров они, как сказали бы теперь, «парятся» от лихорадочных влюблённостей, каждая из которых кончается, едва начавшись. И так по кругу. Вернее, по хаосу кругов.

Эта дурная бесконечность оборачивается единственно-логичным финалом: манией конца в любом начале. В воздухе висит гипноз суицида. Привычная готовность переломного времени: кончить эту карусель. Исчезнуть. И исчезают из круговерти встречь-невстречь… так незаметно, и друг друга не ищут, а если находят (когда суицид по каким-нибудь причинам не состоялся), то без особой тревоги отпускают друга-приятеля или подругу-приятельницу (как теперь говорят? «бой-френда? гёл-френда?») в вольную гульбу, а может, и на тот свет… без уверенности в новой встрече.

В нашем русском окоёме это братание с небытием окрашивается в тона элегически-сентиментальные: тут и привидения всегда рядом, и спрос на привидения неистощим…

В Америке, кстати, всё делается проще и результативнее. Надо ведь зачем-то Оглоедову, который никак не может понять, нужна ли ему Наташка, а если нужна, то в какой роли, ведь понадобилось же этому бесконвойному журналюге зафиксировать в своём сознании американский эпизод, который я приведу ради того, что он замечательно рельефен по письму и замечательно же эффектен по читательскому воздействию.
«Старик поехал по делам в город. На автостоянке он увидел, как к белой женщине пристает здоровенный негр. Приставив к затылку негра пистолет, старик отвел его от женщины и оставил. А когда возвращался к своей машине, получил уже по своему затылку бейсбольной битой. После похорон Брюс занял у вдовы старика денег на билет и улетел в Москву».

Конечно, нам, русским, до такой американской деловитости далеко. Но готовность к тому, что жизнь в любой момент оборвётся, кончится, вернётся в небыть (от которой она не так уж сильно отличается) – эта готовность перейти из жизни в смерть настолько изначальна и окончательна, что вопрос только в том, ещё не… или уже не…

Только одна деталь зачем-то привносится в это нынешнее некрофильство из прошлых времён: где-нибудь «рядом» лежит записочка с заклинанием, смысл которого парадоксально оживляется в юридическую эпоху: «прошу не винить»…

Но тут что-то происходит с видавшим виды Оглоедовым. Что-то там, в глубине его старательно-оглоедского существа сохраняется такое, что не влезает в пусто-вольную реальность, где можно гулять, не страшась обвинений, что-то «из другой оперы», из другой эпохи, из другой реальности.
Увидев на Наташкином столике (рядом с початой бутылкой водки, серебряным стаканчиком и пепельницей с окурками её любимых сигарет) эту самую записочку, - он срывается с места, находит в ванной её тело, тащит из воды… Уловив, что она ещё дышит, кидается в кухню, хватает вафельное полотенце и заматывает еле видный порез на её запястье… Звонит в «скорую»… спрашивает, что ему делать, пока они придут… Трясущимися руками меняет полотенце на бинт… И понимает… нет, не понимает, а ощущает всем существом, что если он вытащит из небытия эту женщину… именно эту, единственно эту во всём пустом от шатающихся толп мире… эту единственную на всю жизнь - то и его существование обретёт совершенно другой смысл… и он осознает, наконец, суть основ…

Чтобы эту суть высветлить, придётся обойтись без слов. Ибо это совсем другая история.





Рейтинг работы: 6
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 436
© 19.07.2014 Валерий Валюс
Свидетельство о публикации: izba-2014-1092881

Рубрика произведения: Разное -> Литературная критика











1