Вечер памяти Николая Туроверова


Вечер памяти Николая Туроверова
----------

Клуб "Чернильная роза". Н.Н. Туроверов и "Голос эпохи"


7 мая 2014 года в Особняке В.Д. Носова состоится заседание Клуба "Чернильная роза", посвящённое памяти замечательного поэта Белого Движения, человека удивительной судьбы Николая Николаевича Туроверова. Будет показан фильм Елены Семёновой, прочитаны его стихи...


Николай Николаевич Туроверов (1899-1972)

Уроженец станицы Старочеркасской области Войска Донского, в 17 лет он закончил Каменское реальное училище (где ныне размещается Каменский педагогический колледж), когда разразилась Первая мировая война.
После ускоренного выпуска Новочеркасского военного училища был зачислен в Лейб-гвардии Атаманский полк с которым участвовал в боях Первой мировой войны. После развала фронта вернулся на Дон, вступил в отряд есаула Чернецова и сражался с большевиками вплоть до врангелевской эвакуации из Крыма. Участник «Степного похода». Был четырежды ранен, дослужился до чина подъесаула.
После лагеря на острове Лемнос работал лесорубом в Сербии, грузчиком во Франции. Во время Второй мировой войны воевал с немцами в Африке в составе 1-го кавалерийского полка Французского Иностранного легиона, которому посвятил цикл «Легион»: «Наш Иностранный легион — // Наследник римских легионов».
Вернувшись в Париж, работал в банке. Создал музей Лейб-гвардии Атаманского полка, «Кружок казаков-литераторов». В течение 11 лет возглавлял парижский «Казачий Союз».
Первая книга «Путь» вышла в 1928 году. Автор сборников под названием «Стихи» (1937, 1939, 1942, 1965). Проза — «Конец Суворова» опубликован в «Новом журнале» (1960). Печатался в журнале «Перезвоны», газете «Россия и славянство».
Имя этого человека на долгие десятилетия было вычеркнуто из русской литературы. Его стихи тайно в СССР переписывались от руки, во многих казачьих станицах и хуторах ходили легенды, что именно где-то тут то ли он жил, то ли останавливался вместе с казачьими отрядами во время гражданской войны. Участник отряда Чернецова, одного из первых казачьих командиров, поднявших организованное сопротивление на Дону против большевистской власти, пулеметчик артиллерийской команды Донского корпуса, поэт, сумевший с поразительной силой выразить тоску изгнания и трагедию казачества, почти уничтоженного после 1917 года, он вернулся на Родину через двадцать лет после смерти в 1972 году в Париже.
Виктор ЛЕОНИДОВ «Перед Господом не постесняюсь называться Донским казаком...»

Его имя на долгие десятилетия было вычеркнуто из рус­ской литературы. Его стихи в СССР тайно переписыва­ли от руки, во мно­гих казачьих стани­цах и хуторах ходи­ли легенды, что где-то тут он то ли жил, то ли останавливался вместе с казачьими отрядами во время Гражданской войны. Участник отряда Чернецова, одного из первых казачьих ко­мандиров, поднявших на Дону организо­ванное сопротивление большевистской власти, пулеметчик артиллерийской ко­манды Донского корпуса, поэт, сумевший с поразительной силой выразить тоску из­гнания и трагедию казачества, почти уничтоженного после 1917 года, он вер­нулся на Родину через двадцать лет после смерти в 1972 году в Париже. Вернулся своими стихами. Николай Николаевич Туроверов поки­нул Россию на одном из последних паро­ходов во время великого исхода 1920 го­да. Потом его строки, посвященные тем трагическим ноябрьским дням, долго цити­ровали, зачастую даже не зная автора:

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня,
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.

Большую часть своей жизни Туроверов прожил в столице Франции, но в стихах поразительно точно, без единого лишнего слова, возвращался к родным краям, уви­деть которые ему было не суждено. И слез невольно сердце просит, И я рыдать во сне готов, Когда вновь слышу в спелом просе Вечерний крик перепелов. «Голгофа» Белого дела, осмысление новой роли, которую русским изгнанни­кам суждено было сыграть в страшном двадцатом веке, воспоминания о пережи­тых днях, разломавших и его собственную жизнь, и судьбы современников, — вот основные мотивы поэзии Туроверова. Он мог выразить то, что терзало тысячи его соотечественников, мысли и чувства быв­ших подданных Российской империи, ставших эмигрантами. Смыслом их жизни становились воспоминания. Что теперь мы можем и что смеем, Полюбив спокойную страну, Незаметно, медленно стареем В европейском ласковом плену. Популярность Туроверова была необы­чайна, особенно в военных и казачьих кругах русского зарубежья. В эмиграции он был тем, кем были для своих современ­ников Есенин или Высоцкий. Настоящим народным поэтом. «Глубина чувства и мысли, штриховая образность, реальность, скупая сжатость слов и звучность его сти­хов как бы кровно вырываются из сердца, любящего и знающего казачий быт... Ни­колай Николаевич начал читать свои сти­хи... Окончено. Минутная тишина, тишина забытья и дружный взрыв аплодисментов. А потом совершенно незнакомые люди, видевшие впервые Туроверова, шли к не­му, жали руку, со слезами на глазах цело­вали его. Крепкая любовь казака к своему родному краю, так легко совмещавшаяся со служением России, не всегда и не всем, неказакам, понятная, казалось, была поня­та всеми, заразила своей силой, объедини­ла всех». Так писал о выступлении Турове­рова его друг, еще один известный поэт русского Парижа Владимир Смоленский.
Стихи Туроверова появлялись в казачь­их газетах и журналах, их переписывали и читали на русских военных и литератур­ных вечерах повсюду, где жили изгнанни­ки из России, — в Аргентине и Алжире, в США и Югославии. И, конечно, во Фран­ции — стране, в которой он прожил пять­десят два года и нашел вечный покой на знаменитом кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Стране, для которой он нашел такие слова: Лучшие тебе я отдал годы, Все тебе доверил, не тая, — Франция, страна моей свободы, Мачеха веселая моя.
Но кроме фантастического поэтическо­го таланта, которым он согрел столько лю­дей, Туроверов был еще и историком, и из­дателем, и организатором выставок. И се­годня специалисты считают его одним из лучших знатоков казачьей иконографии и русского портрета. Если в Париже откры­вались выставки «Казаки», «Суворов», «1812 год», «Лермонтов», то не было ни­каких сомнений — за ними стоял этот не­высокий плотный человек. Именно Нико­лай Николаевич сделал все, чтобы сохра­нился музей его родного лейб-гвардии Атаманского полка, вывезенный казаками в Париж. Он был главным хранителем уни­кальной библиотеки генерала Дмитрия Ознобишина, публиковал статьи по исто­рии казачества и русской военной славы. Он правдами и неправдами доставал средства, чтобы выкупить очередную рус­скую военную реликвию, появившуюся на какой-нибудь парижской барахолке. В на­учной работе Николай Николаевич всегда был очень тщателен и точен. «Казачий альманах», «Русская военная старина», календари — чем только не за­нимался Туроверов. Он не давал окружаю­щим опускать руки, заряжал своих товари­щей энергией и силой, которая помогала жить. Искать я буду терпеливо Следы казачьей старины: В пыли станичного архива, В курганах древней целины, В камнях черкасского раската, На приазовских островах, В клинке старинного булата, В могильных знаках и словах. В его стихах была подлинная, настоя­щая ностальгия, та, которой так не хвата­ет сегодняшним «псевдобелогвардей­ским» бардам. Но строки Туроверова, да­же самые трагические, все равно дарили надежду... Помнишь вьюжный день на Перекопе, Мертвый конь, разбитые ножны... Много лет живя с тобой в Европе, Ничего забыть мы не должны. Биография Николая Туроверова была очень похожа на судьбы сотен тысяч лю­дей, раздавленных «красным колесом». Он родился 18 (30 по новому стилю) мар­та 1899 года в станице Старочеркасской области Войска Донского. Мать и отец происходили из старинных казачьих фа­милий. Отец, тоже Николай Николаевич, был судебным следователем, о матери из­вестно только, что ее звали Анна Никола­евна Александрова. Они сгинули то ли в лагерях, то ли в ссылке. Туроверов долго не имел о них никаких известий, но па­мять о матери не оставляла его до конца дней. И скажет негромко и сухо, Что здесь мне нельзя ночевать, В лохмотьях босая старуха, Меня не узнавшая мать. Зато в эмиграции рядом с ним был младший брат Александр. Вдова Алексан­дра Николаевича, Ирина Ивановна Туро­верова, ушедшая из жизни пять лет назад, сделала все, чтобы стихи брата ее мужа наконец-то были изданы в России. Поначалу в жизни казачьего поэта все было очень похоже на судьбы других его сверстников. Станица, любящий и зажи­точный казачий дом, Каменское реальное училище. А дальше началась Первая миро­вая, и все рухнуло. Туроверов поступил добровольцем в лейб-гвардии Атаманский полк, потом ускоренный выпуск Новочер­касского военного училища, Атаманский отряд, отряд полковника Чернецова, Степ­ной поход. В ноябре 1919-го Николай стал начальником пулеметной команды родно­го Атаманского полка. За несколько ме­сяцев до исхода награжден Владимиром 4-й степени и получил чин подъесаула. Несколько раз был ранен, но, наверное, слишком многое надо было ему сделать в этой жизни, и судьба хранила его. На борт одного из последних пароходов Турове­ров поднялся вместе с женой, красави­цей-казачкой Юлией Александровной Гре­ковой. Они были вместе до 1950 года, ко­гда она ушла из жизни. Без нее ему пред­стояло жить еще двадцать два года: Все тот же воздух, солнце... О простом, О самом главном: о свидании с милой Поет мне ветер над ее крестом, Моей уже намеченной могилой. Поразительно, как просто он умел ска­зать о самом главном. Сказать так, что пе­рехватывало горло. 1920-й год. Огромный, продуваемый всеми ветрами лазарет на греческом ост­рове Лемнос, потом Сербия, где родилась дочь Наталья. Поэт грузил мешки с му­кой, работал батраком и все время, как только была свободная минута, писал стихи, которые переписывались, пере­сказывались, расходились в сотнях спи­сков. Дальше — Париж, Сорбонна, снова работа по ночам. Пять книг стихов, Ино­странный легион в начале Второй миро­вой бойни. Стихи и беспрерывная рабо­та по сохранению казачьей и военной русской славы. Пора, мой старый друг, пора, Мы зажились с тобою оба, И пожилые юнкера Стоят навытяжку у гроба. Николай Николаевич умер 23 сентября 1972 года в парижском госпитале Лари-Буазьер. Но в разлуке с тобой не прощаюсь, Мой далекий отеческий дом, — Перед Господом не постесняюсь Называться Донским казаком. После выхода фильма «Никита Михал­ков. Русский выбор», где одна из серий почти целиком посвящена Туроверову, о «казачьем Есенине»узнали миллионы лю­дей. Письма в Российский фонд культуры на имя Михалкова приходят сотнями., И почти везде один вопрос — расскажите больше об этом замечательном поэте... При оформлении статьи использованы рисунки художника-офицера Сергея Соловьева (1901-1975)


* * *

Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскалённой крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
И в этот день в Чуфут-Кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год — прощай, Россия!

1920


* * *

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня.
Я с кормы всё время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо —
Покраснела чуть вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда

1940


* * *

Мороз крепчал. Стоял такой мороз
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.
Но и в селе, раскинутом в яру,
Никто не выходил из хат дымящих, —
Мороз пресек жестокую игру,
Как самодержец настоящий.
Был лед и в пулеметных кожухах;
Но вот в душе, как будто, потеплело:
Сочельник был. И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых

* * *

Как когда-то над сгубленной Сечью
Горевал в своих песнях Тарас, —
Призываю любовь человечью,
Кто теперь погорюет о нас?
Но в разлуке с тобой не прощаюсь,
Мой далекий отеческий дом, —
Перед Господом не постесняюсь
Называться донским казаком

* * *

Жизнь не проста и не легка.
За спицею мелькает спица.
Уйти б на юг, и в казака
По-настоящему влюбиться.
Довольно ждать, довольно лгать,
Играть самой с собою в прятки.
Нет, не уйти, а убежать,
Без сожалений и оглядки.
Туда, где весело живут,
Туда, где вольные станицы
И где не вяжут и не ткут
Своих нарядов молодицы;
Где все умеют пить и петь,
Где муж с женой пирует вместе.
Но туго скрученная плеть
Висит на самом видном месте.
Ах, Дон, Кубань - Тмутаракань
А я в снегах здесь погибаю.
Вот Лермонтов воспел Тамань. -
А я читаю и мечтаю,
И никуда не убегу...
Твердя стихи о Диком поле.
Что знаю я и что могу,
Живя с рождения в неволе.
И мой недолгий век пройдет
В напрасном ожиданье чуда, -
Московский снег, московский лед
Меня не выпустят отсюда

* * *

Эти дни не могут повторяться, -
Юность не вернется никогда.
И туманнее и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.
С каждым годом меньше очевидцев
Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее и глуше и ровней.
Что теперь мы можем и что смеем?
Полюбив спокойную страну,
Незаметно медленно стареем
В европейском ласковом плену.
И растет и ждет ли наша смена,
Чтобы вновь в февральскую пургу
Дети шли в сугробах по колена
Умирать на розовом снегу.
И над одинокими на свете,
С песнями идущими на смерть,
Веял тот же сумасшедший ветер
И темнела сумрачная твердь

Товарищ

Перегорит костер и перетлеет,
Земле нужна холодная зола.
Уже никто напомнить не посмеет
О страшных днях бессмысленного зла.
Нет, не мученьями, страданьями и кровью
Утратою горчайшей из утрат:
Мы расплатились братскою любовью
С тобой, мой незнакомый брат.
С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ»,
Встречались мы, наверное, не раз.
Меня Господь спасал среди пожарищ,
Да и тебя Господь не там ли спас?
Обоих нас блюла рука Господня,
Когда, почуяв смертную тоску,
Я, весь в крови, ронял свои поводья,
А ты, в крови, склонялся на луку.
Тогда с тобой мы что-то проглядели,
Смотри, чтоб нам опять не проглядеть:
Не для того ль мы оба уцелели,
Чтоб вместе за отчизну умереть?

Никто нас не вспомнит

Никто нас не вспомнит, о нас не потужит;
Неспешной водой протекают годы.
И было нам плохо и станет нам хуже, -
Покоя не будет нигде, никогда.
Да мы и не ищем спокойного года,
Да нам и не нужен покой :
Свобода еще с Ледяного похода
Для нас неразлучна с бедой

Помню горечь соленого ветра

Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов,ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, -
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода
В эту ночь мы ушли от погони
В эту ночь мы ушли от погони,
Расседлали своих лошадей;
Я лежал на шершавой попоне
Среди спящих усталых людей.
И запомнил и помню доныне
Наш последний российский ночлег,
Эти звезды приморской пустыни,
Этот синий мерцающий снег,
Стерегло нас последнее горе, -
После снежных татарских полей, -
Ледяное Понтийское море,
Ледяная душа кораблей

Из поэмы ′Новочеркасск′

Колокола печально пели.
В домах прощались, во дворе:
Венок плели, кружась, метели
Тебе, мой город, на горе.
Сноси неслыханные муки
Под сень соборного креста.
Я помню, помню день разлуки,
В канун Рождения Христа,
И не забуду звон унылый
Среди снегов декабрьских вьюг
И бешенный галоп кобылы,
Меня бросающий на юг
Из поэмы ′Перекоп′
Нас было мало, слишком мало,
От вражьих толп темнела даль:
Но твердым блеском засверкала
Из ножен вынутая сталь.
Последних пламенных порывов
Была исполнена душа.
В железном грохоте разрывов
Вскипали воды Сиваша.
И ждали все внимая знаку,
И подан был знакомый знак...
Полк шел в последнюю атаку,
Венчая путь своих атак.
..............................................
Забыть ли, как на снеге сбитом
В последний раз рубил казак,
Как под размашистом копытом
Звенел промерзлый солончак,
И как минутная победа
Швырнула нас через окоп,
И храп коней, и крик соседа
И кровью залитый сугроб...
...............................................
О милом крае, о родимом
Звенела песня казака
И гнал и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг
И, злым предчувствием волнуем,
Заржет печально верный друг

Однолеток

Подумать только: это мы
Последние, кто знали
И переметные сумы,
И блеск холодной стали
Клинков, и лучших из друзей
Погони и похода,
В боях израненных коней
Нам памятного года
В Крыму, когда на рубеже
Кончалась конница уже.
Подумать только: это мы
В погибельной метели,
Среди тмутараканской тьмы
Случайно уцелели
И в мировом своем плену
До гроба все считаем
Нас породившую страну
Неповторимым раем


Отцу Николаю Иванову

Не георгиевский, а нательный крест,
Медный, на простом гайтане,
Памятью знакомых мест
Никогда напоминать не перестанет;
Но и крест, полученный в бою,
Точно друг и беспокойный, и горячий,
Все твердит, что молодость свою
Я не мог бы начинать иначе

Материал взят по ссылке: http://kazachiy-krug.ru/stati/kazachja-poezija/st...




 





Рейтинг работы: 13
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 775
© 01.05.2014 Редакторская Страница

Рубрика произведения: Разное -> Публицистика
Оценки: отлично 3, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 6 авторов


Лев Фадеев       01.05.2014   10:05:54
Отзыв:   положительный
Помню услышал строчки стихотворения -Чёрной пропастью мне показалась за бортом голубая вода.
Я не как не мог узнать,кто автор этих слов. Потом узнал имя Туроверова, а дальше и всю его горькую судьбу. Горькую, но не пресную. Он прожил очень ярко. С такой судьбой просто не возможно не быть поэтом.
Ибо такие чувства можно реализовать только в стихах.










1