Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

ШЕСТИДЕСЯТНИКИ. ПОЭТ ОЛЕГ ЧУХОНЦЕВ


Выбрать темы по:  
Виолетта Викторовна Баша (02.04.2011   20:51:04)
Просмотров: 3227

Чухонцев Олег
(1938)

Начал печататься в конце 50-х годов в центральных изданиях. Первая его книга вышла в 1976 году. Поэт издал пять сборников стихов. Лауреат Государственной премии в области литературы и искусства (1993), Пушкинской премии фонда "Тепфера", премии Александра Блока (2001). Член редколлегии журнала "Новый мир". Пушкинская премия за 2003 год присуждена Олегу Чухонцеву (РИА "Новости").

Первый сборник Олега Чухонцева под названием "Из трех тетрадей" вышел в 1976 году. За ним последовали "Слуховое окно", "Ветром и пеплом", "Пробегающий пейзаж", "Фифиа", "Из сих пределов". В разные годы поэту присуждались Государственная премия, Пушкинская премия фонда Тепфера, Пушкинская премия России, награды журналов "Знамя" и "Новый мир".


Обладателем премии "Поэт" за 2007 год, крупнейшей в России литературной награды, денежный эквивалент которой равен 50 тысячам долларов, стал Олег Чухонцев.

Олег Чухонцев. Это имя я узнала впервые, услышав много лет назад песню в исполнении барда Сергея Никитина в начале 70-х. И запомнила навсегда. Стихи - удивительные. Впрочем, о поэзии поколения "шестидесятников" можно говорить много. Они пришли на стыке эпох, юность их прошла в первые послевоенные годы. Это - поколение "детей войны". Они пришли в поэзию, когда короткая "оттепель" быстро сменилась "заморозками" эпохи застоя.
Но имеено в эту эпоху, названную с нелегкой руки новых "демократов" застоем рождалось настоящее русской искусство. Вопреки и может быть, именно благодаря цензуре. Потому что ее не боялись, но само ощущение подполья давало сильный всплеск талантов, как ответ на давление. Может быть, нужно именно такое сопротивление материала, чтобы перо не расслаблялось? Не знаю. Но время нынешнее, когда разрешено все и вся, не стало таким, каким были 70-е.


На сайте "Поэзия Соловецких островов" есть страница Олега Чухонцева.

http://www.solovki.ca/writers_023/chuhon.htm




"Не так давно я заскочил в Дом книги на Новом Арбате... спрашиваю у продавщицы... “Где тут у вас продаются “толстые журналы?”... Она внимательно и как-то странно на меня посмотрела:... до меня дошло, что в Доме книги меня приняли за сумасшедшего. Так вот, уважаемые коллеги, господа литераторы, не знаю, как вы, а я чувствую себя сегодня частью коллективного сознательного сумасшествия..."

Олег Чухонцев. Из выступления на церемонии вручения премий журнала “Знамя”. 2002



Я - прах, и если говорю,
то говорю по праву мертвых,
на мясо списанных зверью,
в цементный порошок истертых.

Я - пыль заводов и полей,
просеянная сквозь решета статей,
этапов, лагерей, бараков
и могил без счета.

Я - персть земли,
и если персть
глаза неплакавшие колет,
не говорите: это месть,
скажите: мертвые глаголят!

И не стращайте!
Что конвой, кому сама земля охрана!
Я - вдох один,
но выдох мой -
От Соловков до Магадана



Комментарии:

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:52:23)

"... базис поэтики Чухонцева — это, казалось бы, честный мэйнстрим (доминирующее направление, - В. Б.) советской поэзии, это, если угодно, Твардовский; но — в отличие от автора «Василия Тёркина», которого я вовсе не хочу принизить, — Чухонцев осознает место этой поэтики в широком культурном контексте и сложность самого контекста и играет с этой сложностью. И в результате его «неореализм» сам по себе также открывает перед поэтом новые и неожиданные возможности. такое сочетание экзистенциальной остроты с натуралистической жёесткостью — кому еще оно доступно? — и уж это-то настоящая поэзия ..." -
так пишет об Олеге Чухонцеве критик Валерий Шубинский


А вот стихотворение, которое я слышала как песню в исполнении Сергея Никитина. Мое любимое:

Что ми шумить. что ми звенить давеча рано пред зорями.
"Слово о полку Игореве"


Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колес нарастающий.
Вот и погас красный фонарь - юность, курящий вагон.
Вот и опять вздох тишины веет над ранью светающей,
и на пути с черных ветвей сыплется гомон ворон.

Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина,
ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, -
кажется, все, что улеглось, талой водой взбаламучено,
всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.

Это весна все подняла, все потопила и вздыбила -
бестолочь дней, мелочь надежд - и показала тщету.
Что ж я стою, оторопев? Или нет лучшего выбора,
чем этот край, где от лугов илом несет за версту?

Гром ли гремит? Гроб ли несут? Грай ли висит над просторами?
Что ворожит над головой неугомонный галдеж?
Что мне шумит, что мне звенит издали рано пред зорями?
За семь веков не оглядеть! Как же за жизнь разберешь?

Но и в тщете благодарю, жизнь, за надежду угрюмую,
за неуспех и за пример зла не держать за душой.
Поезд ли жду или гляжу с насыпи - я уже думаю,
что и меня кто-нибудь ждет, где-то и я не чужой.



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:54:50)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Что там? Босой и сонный, выберусь из постели,
дверь распахнув, услышу, как на дворе светает:
это весенний гомон - на лето прилетели,
это осенний гогот - на зиму улетают.

Круг завершен, и снова боль моя так далёка,
что за седьмою далью кажется снова близкой,
и на равнине русской так же темна дорога,
как от глуши мазурской и до тайги сибирской.

Вот я опять вернулся, а ничего не понял.
Боль моя, неужели я ничего не значу,
а как последний олух все позабыл, что помнил,
то ли смеюсь от горя, то ли от счастья плачу?

Бог мой, какая малость: скрипнула половица,
крикнул петух с нашеста, шлепнулась оземь капля.
Это моя удача клювом ко мне стучится,
это с седьмого неба наземь спустилась цапля.

Вот уже песня в горле высохла, как чернила,-
значит, другая повесть ждет своего сказанья.
Снова тоска пространства птиц подымает с Нила,
снова над полем брезжит призрачный дым скитанья...

***

Этот город деревянный на реке -
словно палец безымянный на руке;
пусть в поречье каждый взгорок мне знаком
как пять пальцев - а колечко на одном!

Эко чудо - пахнет лесом тротуар,
пахнет тесом палисадник и амбар;
на болотах, где не выстоит гранит,
деревянное отечество стоит.

И представишь: так же сложится судьба,
как из бревен деревянная изба;
год по году - не пером, так топором -
вот и стены, вот и ставни, вот и дом.

Стой-постой, да слушай стужу из окон,
да поленья знай подбрасывай в огонь;
ну а окна запотеют от тепла -
слава Богу! Лишь бы крыша не текла!

***

Проходная комната
Свет мой поздний - моя проходная,
дай уснуть на твоей раскладушке,
где горячей щекой припадаю,
пропадаю в горячей подушке,
где за дверью, запарившись к ночи,
спит убитый работой рабочий,
а напротив, скучая без денег,
спит убитый бездельем бездельник.

В малом мире, подверженном буре,
в тесной кухне, где слухи да вздохи,
постигаю на собственной шкуре
неустрой коммунальной эпохи:
есть друзья, а в душе недоволен,
одиночеством, может быть, болен;
есть враги, а в душе наболело,
может быть, и вражда надоела.

И однажды наступит расплата,
и тогда, как куска побирухе,
станет совестно доброго взгляда
одинокой и бедной старухи,
и увижу, что нету богатства,
кроме нашего бедного братства,
нету платы иной, кроме хлеба,
нету правды другой, кроме неба!

***

Послевоенная баллада
- Привезли листовое железо.
- Кто привез? - Да какой-то мужик.
- Кто такой? - А спроси живореза.
- Сколько хочет? - Да бабу на штык.
- И хорош? - Хром на оба протеза.
А язык пулемет. Фронтовик.
- Да пошел!..

- Привезли рубероид.
Изразцы привезли и горбыль.
- А не много? - Да щели прикроет.
Ты вдова, говорит, я бобыль.-
А глазищами так и буровит.
- Ну-ка, дьявол, держись за костыль,
а не то...

- Привезли черепицу.
- Убирайся! - Задаром отдам.
Разреши, говорит, притулиться
инвалиду ко вдовым ногам.
Я не евнух, и ты не девица,
ан поладим с грехом пополам.

……………………………………………
Дом стоит. Черепица на крыше.
В доме печь: изразец к изразцу.
Кот на ходиках: слушайте, мыши.
Сел малыш на колени к отцу.
А дымок над трубою все выше,
выше, выше - и сказка к концу.

Ах, не ты ли - какими судьбами -
счастье русское? Как бы не так!
Сапоги оторвало с ногами.
Одиночество свищет в кулак.
И тоска моя рыщет ночами,
как собака, и воет во мрак.

***

Сразу споткнулся о память, едва вошел
со свету в сени, споткнулся на ровном месте:
видно, недавно перестелили пол,
вот и споткнулся, а думал, сказать по чести,
что уже все! что и память постерлась так,
что даже сердце не дрогнет. Но дрогнул шаг.

Что вы хотите, минуло столько лет,
что и последний след потерять пора бы
и на усушку-утруску списать сюжет
о возвращении блудного сына, дабы
сын осознал неизбежное наконец,
что он, по крайней мере, и сам отец.

Вот он, твой дом, согретый сырым теплом,
шведка-голландка, ее изразцы остыли,
стоя бок о бок теперь с паровым котлом,
что она здесь: обломок преданья или
напоминанье о том, что и самый дух
с дымом уходит, если очаг потух?

Двор и гараж при конюшне, а дальше, там,
между панельных дылд и хрущоб, теснятся
остовы яблонь и парниковых рам,
как за кормильцем хворые домочадцы
на сундучке своем: не серчай, племяш,
то же хозяйство, словом, что и пейзаж.

Много прочел я книг и прошел дорог,
много стальной и медной попил водицы,
ну а теперь хотел бы на свой порог,
к притолоке с зарубками прислониться,
да об одном забыл в суете сует:
этого места больше на свете нет.

Это огонь невидимый все пожрал,
прахом развеял видимое глазами,
только его языки и его оскал
знают, какие печи гудят под нами,
голая пустошь всюду, она же сад,
тысячелетние тени во мгле дрожат.

Ветром провеять, что ли, и пеплом пасть,
ветром и пеплом, в мир отлетая лучший?
Вольному воля - чудищу облу в пасть
или же к чреслам Отца головой заблудшей!
Что в этой жизни горше всего, дружок?
Хлеб преломить да выпить на посошок.

Путь ли бездомный, быт ли наш кочевой,
каждый в России - калика перехожий.
Вот и хочу я вырыть колодец свой,
чтоб человек какой или птенчик Божий
ковшик нашли с водою, а нет, ну что ж,
есть еще Млечный Путь и Небесный Ковш.

***

Река темнеет в белых берегах.
Пронесся ледоход неторопливо,
и тишина зыбучая в лугах
стоит недели за две до разлива.
Я что-то потерял. Но что и где?

И колесо колеблется в воде.



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:56:47)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Осенины
Так дышится легко, так далеко глядится,
что кажется, вот-вот напишется страница.

О чем? Поди скажи! О том, как безутешно
повернута на юг открытая скворешня?

Или о том, как гром окраинами бродит,
и листопад идет, и молодость проходит?

Что скажешь? Как поймешь? Возьмешь ли грех на душу
нарушить тишину? И словом не нарушу!

Лишь длинно погляжу на снявшуюся стаю,
как будто этот мир и сам я покидаю.

И оброню перо, и сердцем просветлею,
и разом подымусь над участью своею.

Я жил. И я ушел. И нет меня в помине.
И тень моя скользит неслышно по равнине.

И так мне высоко, что это ли не чудо -
оборотясь - глядеть с улыбкою оттуда?


***

Еще туман висит над жолобом
и сто сорок из-под стрехи
молчат, покуда перед гомоном
кричат вторые петухи.

Еще скрывается за шепотом
непробудившаяся страсть,
и капля светится под желобом,
вот-вот готовая упасть...
1959



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:57:18)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Не желудь по крыше, не мышь по стене,
но кто там крадется по краю?
- Родная, ты помнишь еще обо мне?
- Не знаю, родимый, не знаю.

- Я в топях сгорел на последней войне,
но я о тебе вспоминаю
все чаще и чаще. А ты обо мне?
- Не знаю, родимый, не знаю.

- Пока надо мною шуршат камыши,
я Богом тебя заклинаю:
забудь обо мне! Ты забыла, скажи?
- Не знаю, родимый, не знаю.

Не знаю, не спрашивай, память худа,
лопатой ручной отписалось
твое письмецо, да и то никуда,
теперь-то зачем постучалось?

И бродит слепая свеча по углам,
по углям, где сестры и братья.
Забытые здесь и забытые там
последнего ищут объятья.

И в окнах дрожащих всю ночь напролет,
и во поле - свет негасимый:
- Ты помнишь, родная? - неслышно зовет,
и плачет: - Не знаю, родимый…

***

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:58:15)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Я не помнил ни бед, ни обид,
жил как жил - и во зло, и во благо.
Почему же так душу знобит,
как скулит в непогоду дворняга?

Почему на окраине дней
самых ясных и самых свободных
так знобит меня отблеск огней
и гуденье винтов пароходных?

Верно, в пору стоячей воды
равновесия нет и в помине,
и предчувствие близкой беды
открывается в русской равнине.

И присутствие снега и льда
ощущается в зябком дыханье,
и такая вокруг пустота,
что хоть криком кричи в мирозданье!

Никого... Я один на один
с прозябаньем в осенней природе,
в частоколе берез и осин,
словно пугало на огороде.

Мы срослись.
Как река к берегам
примерзает гусиною кожей,
так земля примерзает к ногам
и душа - к пустырям бездорожий.

Видит Бог, наше дело труба!
Так уймись и не требуй огласки.
Пусть как есть торжествует судьба
на исходе недоброй развязки.

И, пытая вечернюю тьму,
я по долгим гудкам парохода,
по сиротскому эху пойму,
что нам стоит тоска и свобода.
1965



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:59:02)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

По гиблому насту, по талой звезде
найдешь меня там, где не будет нигде.

Есть дальняя пристань, последний приют,
где скорби не знают и мертвых не чтут.

Кто был для единого слова рожден,
пусть ветром и пеплом развеян, но он

как кочет туда безголовый взлетел,
а это, скажу вам, не худший удел.


***


Всю ночь громыхал водосток,
лилось через край из кадушки,
кололо перо из подушки -
и мне не спалось. Я не мог
согреться и еле дремал,
под бок подоткнув одеяло,
и что-то меня донимало,
а что - я едва понимал.

Шел снег вперемежку с дождем,
светало, и в ситничке редком
я видел себя малолетком
в том ситцевом городе, в том
чужом полуночном саду,
где были знакомы все щели,
где яблоки райские зрели -
ах, как они вязли во рту!

Я видел Покровский бульвар,
бездомность, и юность больную,
и женщину немолодую,
и первый восторг, и кошмар
познанья:- Не хочешь ранет? -
Нелепица мысль бередила,
и жалко мне юности было
и тех неприкаянных лет.

Мне грустен был прежний удел,
но дорог. Какая досада,
что яблок из райского сада
мне больше не рвать. Я глядел
на тридцатилетний итог
с надеждой и смутной виною
и слушал, как пахнет весною
шумящий внизу водосток.

Ну что же! Я видел насквозь
свой возраст - и не отрекался.
Нечаянно дождь оборвался,
а в кадку лилось и лилось.
И думал я, слушая шум,
быть может, впервые свободно
о жизни - и все что угодно
легко приходило на ум.
1969

***


Еще темны леса, еще тенисты кроны,
еще не подступил октябрь к календарю,
но если красен клен, а лес стоит зеленый,
- Гори, лесной огонь! - я говорю.

А он, лесной огонь, до срока затаится,
он в рощу убежит, чтоб схоронить пожар,
но если красен клен- и роща загорится
и засвистит, как тульский самовар.

Гори, лесной огонь, багровый, рыжий, алый,
свисти в свое дупло тоской берестяной.
Не надо ничего - ни денег мне, ни славы,
покуда ты горишь передо мной.

У нас одна душа в сквозном и скудном мире,
и дом у нас один - ни крыши, ни угла.
Гори, лесной огонь, лети на все четыре
и падай на спаленные крыла!
1963

***

В паводок
Свежим утром, покуда светает
в деревянном и низком краю,
медный колокол медленно мает
безъязыкую службу свою.

Облупилась яичная кладка,
сгнил настил до последней доски,
Посреди мирового порядка
нет тоскливее здешней тоски.

Здесь, у темной стены, у погоста -
оглянусь на грачиный разбой,
на деревья, поднявшие гнезда
в голых сучьях над мутной водой;

на разлив, где, по-волчьему мучась,
сходит рыба с озимых полей,
и на эту ничтожную участь,
нареченную жизнью моей;

оглянусь на пустырь мирозданья,
подымусь над своей же тщетой,
и - внезапно - займется дыханье,
и - язык обожжет немотой.
1964


Прикрепить файл: (GIF JPG PNG RAR ZIP.) - Размер файла должен быть < 2 Мб.
HTML код плеера с RuTube или YouTube:




По гиблому насту, по талой звезде
найдешь меня там, где не будет нигде.

Есть дальняя пристань, последний приют,
где скорби не знают и мертвых не чтут.

Кто был для единого слова рожден,
пусть ветром и пеплом развеян, но он

как кочет туда безголовый взлетел,
а это, скажу вам, не худший удел.


***


Всю ночь громыхал водосток,
лилось через край из кадушки,
кололо перо из подушки -
и мне не спалось. Я не мог
согреться и еле дремал,
под бок подоткнув одеяло,
и что-то меня донимало,
а что - я едва понимал.

Шел снег вперемежку с дождем,
светало, и в ситничке редком
я видел себя малолетком
в том ситцевом городе, в том
чужом полуночном саду,
где были знакомы все щели,
где яблоки райские зрели -
ах, как они вязли во рту!

Я видел Покровский бульвар,
бездомность, и юность больную,
и женщину немолодую,
и первый восторг, и кошмар
познанья:- Не хочешь ранет? -
Нелепица мысль бередила,
и жалко мне юности было
и тех неприкаянных лет.

Мне грустен был прежний удел,
но дорог. Какая досада,
что яблок из райского сада
мне больше не рвать. Я глядел
на тридцатилетний итог
с надеждой и смутной виною
и слушал, как пахнет весною
шумящий внизу водосток.

Ну что же! Я видел насквозь
свой возраст - и не отрекался.
Нечаянно дождь оборвался,
а в кадку лилось и лилось.
И думал я, слушая шум,
быть может, впервые свободно
о жизни - и все что угодно
легко приходило на ум.
1969

***


Еще темны леса, еще тенисты кроны,
еще не подступил октябрь к календарю,
но если красен клен, а лес стоит зеленый,
- Гори, лесной огонь! - я говорю.

А он, лесной огонь, до срока затаится,
он в рощу убежит, чтоб схоронить пожар,
но если красен клен- и роща загорится
и засвистит, как тульский самовар.

Гори, лесной огонь, багровый, рыжий, алый,
свисти в свое дупло тоской берестяной.
Не надо ничего - ни денег мне, ни славы,
покуда ты горишь передо мной.

У нас одна душа в сквозном и скудном мире,
и дом у нас один - ни крыши, ни угла.
Гори, лесной огонь, лети на все четыре
и падай на спаленные крыла!
1963

***

В паводок
Свежим утром, покуда светает
в деревянном и низком краю,
медный колокол медленно мает
безъязыкую службу свою.

Облупилась яичная кладка,
сгнил настил до последней доски,
Посреди мирового порядка
нет тоскливее здешней тоски.

Здесь, у темной стены, у погоста -
оглянусь на грачиный разбой,
на деревья, поднявшие гнезда
в голых сучьях над мутной водой;

на разлив, где, по-волчьему мучась,
сходит рыба с озимых полей,
и на эту ничтожную участь,
нареченную жизнью моей;

оглянусь на пустырь мирозданья,
подымусь над своей же тщетой,
и - внезапно - займется дыханье,
и - язык обожжет немотой.
1964

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2011   20:59:38)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул -
куда я? где? - и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился - и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: - Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
- Но ты же умер! - я ему сказал.
А он: - Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей - а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: - Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду - и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
- Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь - содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел - но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей - и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял - а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне -
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

Шаровая молния   (02.04.2011   21:04:33)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Сообщение удалено автором темы...

Администрация проекта   (02.04.2011   21:56:28)
(Ответ пользователю: Шаровая молния)

Вернулся с вечерней прогулки, зашел на сайт, а тут как глоток ключевой воды в жаркий полдень,спасибо Вам, Виоллета!

Шаровая молния   (02.04.2011   22:04:35)
(Ответ пользователю: Администрация проекта)

Сообщение удалено автором темы...

Администрация проекта   (02.04.2011   22:06:03)
(Ответ пользователю: Шаровая молния)

Сообщение удалено автором темы...

Шаровая молния   (02.04.2011   22:07:35)
(Ответ пользователю: Администрация проекта)

Сообщение удалено автором темы...

Администрация проекта   (02.04.2011   22:11:50)
(Ответ пользователю: Шаровая молния)

Светлана, я отношусь к Вам с полнейшим уважением.

Шаровая молния   (02.04.2011   22:13:43)
(Ответ пользователю: Администрация проекта)

Сообщение удалено автором темы...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2011   05:42:54)
(Ответ пользователю: Администрация проекта)

"Администратор . 02.04.2011 21:56:28 (Ответ пользователю: Света Харина)

Вернулся с вечерней прогулки, зашел на сайт, а тут как глоток ключевой воды в жаркий полдень,спасибо Вам, Виоллета! "


Рада, что вам понравились стихи Олег Чухонцева. Он - один из моих любимых поэтов, поэт немного страше нас, семидесятников, но из плеяды шестидесятников, на которых мы выросли.


---

Ребята, извините, но все, что не о Чухонцеве удалено)))
Прошу не понять.
Общение и другие стихи - в других темах.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2011   06:15:21)

«Поэзия Чухонцева в каком-то смысле необходима русской культуре как один из вариантов творческого пути, ориентированного на традиционные ценности. Речь не идет о готовых ценностях. Традиционность Чухонцева — в обращенности взгляда вспять, в самой потребности черпать из прошлого. При этом Чухонцев — сам всегда в начале этого пути и не смеет подводить итогов. Он постоянно в поисках языка, который в результате всякий раз неузнаваем. Чухонцев не „закрывает“ своего языка, доводя до совершенства собственную интонацию, — он не „заражает“ читателя собой. Этим он исключительно плодотворен для читателей и собратьев по перу. Чухонцев отдаривает за читательское погружение в свои стихи образом той перспективы, на пути к которой нет первых и последних»[1] — Владимир Козлов, «Новый мир», 2008.



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2011   09:25:12)

Олег Чухонцев



Я - прах, и если говорю,
то говорю по праву мертвых,
на мясо списанных зверью,
в цементный порошок истертых.

Я - пыль заводов и полей,
просеянная сквозь решета статей,
этапов, лагерей, бараков
и могил без счета.

Я - персть земли,
и если персть
глаза неплакавшие колет,
не говорите: это месть,
скажите: мертвые глаголят!

И не стращайте!
Что конвой, кому сама земля охрана!
Я - вдох один,
но выдох мой -
От Соловков до Магадана

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (04.04.2011   06:11:26)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Мое любимое у Олега


Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колес нарастающий.
Вот и погас красный фонарь - юность, курящий вагон.
Вот и опять вздох тишины веет над ранью светающей,
и на пути с черных ветвей сыплется гомон ворон.

Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина,
ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, -
кажется, все, что улеглось, талой водой взбаламучено,
всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.

Это весна все подняла, все потопила и вздыбила -
бестолочь дней, мелочь надежд - и показала тщету.
Что ж я стою, оторопев? Или нет лучшего выбора,
чем этот край, где от лугов илом несет за версту?

Гром ли гремит? Гроб ли несут? Грай ли висит над просторами?
Что ворожит над головой неугомонный галдеж?
Что мне шумит, что мне звенит издали рано пред зорями?
За семь веков не оглядеть! Как же за жизнь разберешь?

Но и в тщете благодарю, жизнь, за надежду угрюмую,
за неуспех и за пример зла не держать за душой.
Поезд ли жду или гляжу с насыпи - я уже думаю,
что и меня кто-нибудь ждет, где-то и я не чужой.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.05.2011   12:29:48)

Я - прах, и если говорю,
то говорю по праву мертвых,
на мясо списанных зверью,
в цементный порошок истертых.

Я - пыль заводов и полей,
просеянная сквозь решета статей,
этапов, лагерей, бараков
и могил без счета.

Я - персть земли,
и если персть
глаза неплакавшие колет,
не говорите: это месть,
скажите: мертвые глаголят!

И не стращайте!
Что конвой, кому сама земля охрана!
Я - вдох один,
но выдох мой -
От Соловков до Магадана


Олег Чухонцев

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (04.05.2011   04:02:08)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Этот город деревянный на реке -
словно палец безымянный на руке;
пусть в поречье каждый взгорок мне знаком
как пять пальцев - а колечко на одном!

Эко чудо - пахнет лесом тротуар,
пахнет тесом палисадник и амбар;
на болотах, где не выстоит гранит,
деревянное отечество стоит.

И представишь: так же сложится судьба,
как из бревен деревянная изба;
год по году - не пером, так топором -
вот и стены, вот и ставни, вот и дом.

Стой-постой, да слушай стужу из окон,
да поленья знай подбрасывай в огонь;
ну а окна запотеют от тепла -
слава Богу! Лишь бы крыша не текла!

***

Олег Чухонцев

Алиса   (04.05.2011   17:54:23)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

На ташкентской бойне
(баллада)

На ташкентской бойне заперты ворота.
На ташкентской бойне предстоит работа.
Топчутся и блеют овцы да бараны:
тень под животами, начинать пора бы.
Курдюки отвисли, и рога оплыли,
над рогами — солнце, серое от пыли.
На пороге ада и в преддверье рая
топчутся и блеют, недоумевая.

Это позже — хрипы, пoнoc да блевота,
уж такая, видно, у козлов работа:
в жестяное лоно мясокомбината
на хвосте приводят преданное стадо.
Но пути прогресса неисповедимы:
мясо, шерсть и кожа — все необходимо,
в знак особой чести, поздно или рано,
и козел дождется участи барана.

А пока на бойне скрипнули ворота.
На ташкентской бойне началась работа.
Вожаки ступают с деловитой ленью:
шаг по направленью, два по направленью,
а уже за ними, чтобы не отстала,
шаг по направленью делает отара,
шаг по направленью, два по направленью,
три по направленью к светопреставленью..

А когда на бойне кончилась работа,
на ночь запираясь, скрипнули ворота.
Кто-то в прозодежде со следами крови
подымал на вилы полкопны коровьи,
и трусил вожатым, собранным по стойлам,
и кормил их сеном, и поил их пойлом,
а особо умных в знак особой чести —
тех кормили хлебом, гладили по шерсти...

Олег Чухонцев

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (08.05.2011   09:05:02)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

* * *


На Каме-реке и на Белой реке –
леса под водой и леса вдалеке,
большая вода с островками;
затоплены русла и на море вод
то вынырнет куст, то труба прорастет
на Белой реке и на Каме.

И реки не знают своих берегов!
Весной, когда паводки сходят с лугов,
стога подмывая и елки,
с верховий уральских по фронту реки
плывут как утопленники топляки,
их ловят баграми у Волги.

Страна моя! Родина братских могил!
Наверно, небедно нас Бог наградил,
коль пашни свои затопили
и боры свели ради пресных морей
и сами для будущей жатвы своей
по водам свой хлеб отпустили.

Ну что же, распашем речной чернозем,
по руслам затопленным к устью пойдем,
и пресное станет соленым.
Вокруг и под нами струящийся мрак,
а звезды на Каме как царский пятак,
а воздух шибает озоном.

Широкая ночь упирается в грудь.
Постой, подыши. Ничего не вернуть,
лишь волны гуляют на Каме.
Мотор пневматическим бьет молотком.
И сердце стучит, но о ком? и о чем?
Ни зги не видать за буями.





1989



* * *


По гиблому насту, по талой звезде
найдешь меня там, где не будет нигде.

Есть дальняя пристань, последний приют,
где скорби не знают и мертвых не чтут.

Кто был для единого слова рожден,
пусть ветром и пеплом развеян, но он

как кочет туда безголовый взлетел,
а это, скажу вам, не худший удел.





1993



* * *


Южной ночью, один на пустом перроне,
я поезд последний жду, а его все нет,
и светляки над путями свадебным роем
вспыхивают и гаснут. Тьмы светляков.

Вспыхивают и гаснут. Запахи роз и хлорки,
свары какой-то хронической рядом,
но мрак фосфоресцирует, брызжет, и прах летучий,
кажется, самый воздух готов поджечь.

И когда прожектор, вынырнув из потемок,
побежал по путям и заскрежетал состав
с погашенными огнями, с побитыми окнами,
эти кавказские счеты, черт их поймет;

и когда, покидав чемоданы, я чудом впрыгнул
в дернувшийся вагон и взглянул назад,
все, что теменью было: пальмы, вокзал и море, –
все горело, брачным пульсировало огнем.

Что же все это: родина-мачеха – дом на сваях –
мамалыга с сыром – падающий зиккурат
с изваянием идола – дальше – гремящий хаос –
дальше! дальше! – пороховые зарницы в окне?..

Кто уехал, тот и останется – знает каждый,
кто лечил ностальгией растраву душевных ран.
Я не из этой страны, а из этого века,
как сказал мне в Париже старый зек Сеземан.

Мне теперь не светят ни светляки, ни звезды,
ничего мне не светит, в подушку тщета стучит.
А под утро вижу искрящий желаньем воздух
еще не стреляют и муза моя не молчит





1996

Олег Чухонцев

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (09.05.2011   11:00:38)

На мой взгляд, наиболее полной и наиболее яркой критичекой статьей об Олеге Чухонцеве является исследование творчества поэта лит. критиком Владимиром Козловым.



Приведу часть его статьи.

Внутренние пейзажи Олега Чухонцева




В последние десятилетия русская поэзия оказалась как никогда открытой для мирового поэтического опыта, что наложилось на ситуацию полной свободы эксперимента. В результате возник образ «многоязычной», принципиально фрагментарной и даже дискретной современной русской поэзии. С таким представлением можно не соглашаться — не соглашаться, в частности, с тем, что поэзия может быть принципиально разной. Тем не менее очевидно, что такое понимание современной поэзии для думающих о ней — один из главных предметов рефлексии сегодня. Ситуация запрограммированного многообразия по-новому проблематизирует вопрос выживания в поэзии творческой личности. Нужно ли понимать поэзию как «ворованный воздух» во времена, когда ничего не запрещено? Нужно ли самой поэзии все, что теперь «не запрещено»? Повод переосмыслить такие весьма трудные, но необходимые вопросы дает обращение к состоявшимся поэтическим языкам, в которых особенным сочетанием новаторства и традиционности выразилось существо современности в современной русской поэзии. К таким языкам, без сомнения, относится и поэзия Олега Чухонцева.

Читатель, который начал знакомство с современной поэзией в 90-х годах и позже, мог прочесть Олега Чухонцева лишь по изданию избранного — «Пробегающий пейзаж» 1997 года1. Перед «Пробегающим пейзажем» у Чухонцева была третья по счету книжка — «Ветром и пеплом», вышедшая в 1989 году, и «Стихотворения» того же года. В избранном 1997 года меньше десятка стихотворений, датированных 90-ми годами. Новое столетие Чухонцев открыл книгой стихов «Фифиа», появившейся в 2003 году и включившей в себя 28 стихотворений2. Через два года избранное Олега Чухонцева — «Из сих пределов» — было издано вновь, в переработанном виде3. Вот и вся библиография за последние двадцать лет, не считая журнальных публикаций тех же стихов. Иными словами, пишет Чухонцев мало. Опубликованное на сегодняшний день наследие поэта издатель мог бы вместить в книжку толщиной менее двухсот страниц.

Однако если учесть, что такой томик вмещает творчество поэта на протяжении почти полувека, в течение которого сменилось несколько историко-литературных эпох, то станут очевидны и проблемы, которые встают перед сегодняшним читателем Чухонцева. Разнообразие тем, жанров, а следовательно — поэтических языков выливается в некоторую проблему синтеза творчества поэта. Стихи любого большого поэта требуют от читателя поиска своеобразного «общего знаменателя», сердцевины художественного мира. Стихи Чухонцева побуждают к поискам такого знаменателя. Им могла бы быть личность поэта, биографический сюжет, архетипическая бытийная ситуация, преломившаяся в творчестве и раз за разом вызывающая творческий порыв. Но найти такой знаменатель непросто: автор скуп на авторефлексивные подсказки, дающие варианты готовых ответов на вопрос о своеобразном истоке художественного творения. Образ автора постоянно ускользает; кажется, он появляется только для того, чтобы отступить на задний план перед тем, что выговаривается посредством его. Нет прямого высказывания лирического «я», оно дано лишь косвенно — в кружении вокруг деталей.

Попросту говоря, стихи Чухонцева требуют понимания не только в частностях, но и в целом. И это целое неотделимо от самого явления поэта — явления, которое выразимо не только стихами, но даже — их отсутствием. Например, очевидно, что минимальная плодовитость Чухонцева в последние пятнадцать лет, когда, казалось бы, исчезло государственное давление на литературу, неким образом встроена в определенную — вольную или невольную — стратегию творческого развития поэта.

У Чухонцева развитие тесно связано с отношением поэта ко времени. Чухонцевское молчание и его слово одинаково задействованы в этом отношении — осознаваемом, постоянно обдумываемом. «Родился новый читатель, тот, который не слышал моего имени, поскольку нет книг»4, — обронил Чухонцев в беседе с Игорем Шайтановым.




Поэт-марафонец


Творчество Олега Чухонцева довольно слабо исследовано. Главное, что на сегодняшний день сказано о поэте, сказано в основном в жанре рецензии5. Но примечательно, что рецензии эти почти всегда перерастали границы жанра и оказывались, по сути, подступами к самому феномену поэзии Чухонцева, которая производит «эффект целого»6, а также подступами к опознанию самой личности поэта. Эта черта «рецензий на Чухонцева» во многом объясняется особым авторским составом рецензентов, в котором не встретишь случайных людей. Практически все они — ведущие критики и поэты. Среди них М. Амелин, Н. Иванова, Б. Кенжеев, Д. Полищук, И. Роднянская, И. Шайтанов, Г. Шульпяков. Безусловно, сам состав критиков позволяет судить об особенностях восприятия личности и творчества Олега Чухонцева в литературных кругах. Для рецензентов характерно стремление показать то, что в случае с творчеством Чухонцева лежит не на поверхности, что с трудом поддается дефинициям и вообще с трудом ухватывается. Но парадокс: именно то, что извлекается «с трудом» в случае с поэзией Чухонцева, оказывается ее существом, определяющим художественную ценность этого творчества. Неочевидность этого существа для сознания, которое не готово к определенному погружению в текст, сообщает поэзии Олега Чухонцева несколько ложный налет элитарности. Ложен он потому, что элитарность в данном случае не является чертой творчества самого поэта. В том, что поэзия Олега Чухонцева сегодня воспринимается как элитарная, — особенность текущего момента в развитии русской поэзии, а не заслуга поэта, которая, впрочем, вряд ли воспринималась бы им самим в качестве таковой.

В основании того литературного явления, каковым является Олег Чухонцев, как кажется, лежит сочетание несочетаемого на первый взгляд. С одной стороны, поэзия Чухонцева практически не дает пищи для мифа о поэте: в ней нет яркого магистрального биографического сюжета, питающего каждое слово иных персонажей истории русской поэзии. Но с другой стороны, сегодня можно говорить об особом восприятии самой фигуры Олега Чухонцева. Это восприятие основано не просто на умении поэта оставаться в стороне от происходящего в литературном быту, жизни, но скорее на общем стаже чухонцевского молчания. Общим сроком пребывания в стороне — которое пугающе для среднестатистического регулярно пишущего литератора — Чухонцев на сегодняшний день оказался, как, пожалуй, никто, закален в статусе поэта. Чухонцев — поэт, одолевший марафонскую дистанцию молчания. Иными словами, особенность чухонцевской репутации в литературных кругах — в практически полном отсутствии биографии, совершающейся на глазах у публики. И люди, знающие литературные круги изнутри, склонны рассматривать биографию такого рода как близкую к идеалу для человека, находящегося в постоянном творческом поиске. Безусловно, цена «чистой» репутации была бы невысокой, если бы Олег Чухонцев писал посредственные стихи. Но в том-то и секрет сегодняшнего восприятия Чухонцева литературными кругами: поэт показывает свой безупречный литературный путь как путь постоянного творческого роста. Чухонцев и сам любит говорить о поэтах «весенних» и «осенних», невольно причисляя себя ко вторым. Однако сложно вспомнить поэта до такой степени «осеннего». В сорок лет он писал лучше, чем в тридцать, в пятьдесят — лучше, чем в сорок. Сегодня он пишет лучше, чем в пятьдесят. «Лучше» в данном случае нужно понимать как выражение способности развиваться, находить новые языки для каждого стихотворения.

( продолжение следует)


Владимир Козлов


http://chuhoncev.poet-premium.ru/pressa/20080000_nm3.html














1