Поэты России: Станислав Золотцев

выбрать темы по:  





Андрей Бениаминов (11.10.2010   22:13:59)
Просмотров: 510

"Золотцев Станислав Александрович родился в семье сельских учителей. С 15 лет работал слесарем на псковском заводе. Окончив вечернюю школу, в 1963 поступил на вечернее отделение филологического факультета Ленинградского университета, параллельно работал строителем на Кировском заводе. Спустя два года перешёл на дневное отделение; окончил университет в 1968 по специальности «преподаватель и переводчик английского языка и литературы». Два года работал переводчиком в Индии, в 1970–1972 преподавал в Московском историко-архивном институте, с 1972 по 1975 служил офицером в авиации Северного флота. В 1978 окончил аспирантуру МГУ по кафедре зарубежной литературы. Кандидат филологических наук. Как поэт начал печататься в 1970. Автор 25 поэтических книг, первая из которых, Зимняя радуга, вышла в 1975, а также более 20 книг переводов поэзии, четырёх книг критико-литературоведческих эссе, нескольких романов, повестей и рассказов, опубликованных в периодике. Член Союза писателей СССР, позже России, с 1975; в 1988–2001 – секретарь СП, в 1995–2001 руководил псковским отделением СП. В 1993–1999 был сопредседателем Московского литературного фонда."

Эта скупая биография скопирована мною со страницы Московского государственного университета.
http://www.poesis.ru/poeti-poezia/zolottsev/biograph.htm
Увы. никакие слова не смогут в полной мере рассказать об этом замечательном поэте, писателе, честном и умнейшем человеке. когда я познакомился с Золотцевым, он уже не жил во Пскове, а бывал здесь наездами. По-приезду звонил мне. Чаще всего эти звонки сопровождались приглашением в гости. О чем только ни велись наши беседы. О политике, литературе, культуре в целом, религии... Пересказ их заняли бы ни одну страницу. Впрочем не буду заниматься пересказами. Никто не расскажет о Золотцеве - лучше самого Золотцева. Итак, пусть говорят его произведения.



***

Я с вами говорю
и ласково, и гневно.
Я с вами говорю о самом злободневном -
о том, что в злобе, в зле и в озлобленье дня
добро и вечность нам - ближайшая родня.

Вы слышите меня?
Нет, в страх или в беспечность
впадая, - к злобе дня, как будто к алтарю,
вы льнёте... Но опять - через добро и вечность,
сквозь вечность и добро я с вами говорю.

1999
© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2008/04/01/2827

* * *

Память, память - в твоих чертогах заповедно чисты снега... На лесных разгулялись дорогах Дед-Буран и Карга-Пурга. И согнувшихся сосен своды еле держат снегов слои. А под ними сквозь непогоду скачут-прыгают, как воробьи, малолетние пешеходы - в школу. В школу! - как пчёлы за мёдом, мчались юные дети народа, превозмогшего раны свои в том суровейшем бытии.
...Это - послевоенные годы. Это - первые годы мои.
И заботы отца и мамы, и учительский тесный круг я с тех пор запомнил как самый светлый мир, самый честный труд. Потому что тогда учитель на селе был не просто житель, прочитавший книг сундуки: огневые пройдя дороги, по-солдатски круты и строги, для крестьянских детей как боги были той поры педагоги - молодые фронтовики!

Столько край партизанский лиха и огня хлебнул и невзгод, что в труде, казалось бы, тихом жил учитель под глыбой забот без отгула и передышки: одежонку достать мальчишке, если мать у него - вдова; не своей семье - а для школы заготовить к зиме дрова. Быть советчиком - в час тяжёлый и артистом - в день торжества... Штурмовали в райцентрах пороги и начальство брали в штыки деревенские педагоги, молодые фронтовики!
Их ещё не сломили раны. Кровь по венам неслась горячо. И до титула ветеранов было им далеко ещё... В мире сельских трудов едва ли хоть один припомнит земля, где б со всеми не поспевали деревенские учителя: избы строили, хлеб сдавали, в пору страдную шли в поля, пашню потом своим соля. Знали всех земляков тревоги в те года поперёк и вдоль - судьбы, свадьбы, радость и боль - деревенские педагоги, нашей интеллигенции соль!

...Гимнастёрка, потёртый китель. Одеваясь, как вся страна, в класс на зависть питомцам учитель нёс не моду, а ордена. Знал: в ответе он головою не за цифры - а за живое поколенье земли своей. И содружество фронтовое было всех конфликтов сильней!
И одиннадцатилинейной керосиновой лампы свет в нашем доме тех давних лет влёк сильнее люстры музейной земляков к отцу на совет...
...Дел сегодняшних главный вершитель, школьник послевоенной страны - назови мне такую обитель, где бы наш деревенский учитель не был светочем после войны!

Монументы суровой эпохи. Неуёмные старики. Деревенские педагоги! Молодые фронтовики...

© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2010/01/26/4006


ВРЕМЯ ПАДАЮЩИХ СТЕН

Какое нынче время у России? –
Бывали пострашнее времена…
Но никакие смуты, ни война
такую долю ей не приносили –

когда она неверием полна,
живя и в озлобленье и в бессилье,
и всё переворочено до дна,
и связаны у Птицы-Тройки крылья…

Черна и всё чернее наша быль.
Изгоним ли удушливую гниль,
пока Чума не клюнула нас в темя,
и, продышавшись, встанем ли с колен?

И сотворим ли мы иное время,
идя сквозь время падающих стен?..



* * *

Мне приснился наш с тобой ребёнок,
ясноглазый розовый малыш.
Снилось, как заплакал он спросонок,
оглашая утреннюю тишь.
Ты над ним в тревоге наклонилась,
грудью накормить его спеша,
и в ребячье горло заструилась
солнечным теплом твоя душа...

В крохотных глазёнках человека,
что явился в мир от нас двоих,
солнце пело. И струилось млеко.
И любовь жила в глазах твоих.
...Но проснулся я в мгновенья эти,
проклиная прошлые года, -
потому что не было на свете
нашего ребёнка никогда.

Не было... И нету, и не будет!
Поезд мой давно в ином краю.
С каждой ночью всё сильнее студит
время кровь усталую мою.
Вот недоля, вот судьба - судьбина -
жизнь прожить, любя, а не шутя,
но - от самой светлой и любимой
в дар не получить своё дитя.

Я привык давно к любым ударам.
Господи, Ты прав, меня казня,
но больнее и жесточе кары
Ты не мог назначить для меня...


© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/avtor/stzol



Комментарии:

Спасатель   [Химки]    (12.10.2010   01:06:43)

На Руси, слава Богу, талантливых поэтов много, но Станислав Золотцев...что говорить, его ,,Россия пишет,,
-близко и понятно всем в ком Русский Дух, кто этим дышит.
***********************************************************

Россия пишет...
Станислав Золотцев http://www.stihi.ru/2007/08/28-2591

Россия пишет стихи и прозу
в годину смуты, в чаду разрухи.
А - всё про то же: и о берёзах,
и о свиданьях, и о разлуке.
Любого в мире сильней гипноза
её словесность - а ей всё мало! -
Россия пишет стихи и прозу
как никогда еще не писала.

В ином поселке - ни баб тверёзых,
ни мужиков не найдешь тем паче.
Но - есть мальчишка: такую прозу
он сочиняет, что черти плачут.
И есть девчонка: как жемчуг нижет
стихи, что мертвых бы воскресили.
И знать не знает она, что движет
её ручонкой сама Россия.

Дождем кровавым исходят грозы
над ней, но болью, глубинной самой
Россия пишет стихи и прозу,
как НИ-КОГ-ДА ещё не писала!
О них и ведать ещё не может
читатель русский в быту свинцовом.
Но день России недаром прожит,
коль в нем возникло живое слово.

Почти нагая, почти босая,
не перестанет сквозь кровь и слезы,
себя спасая и мир спасая,
писать Россия стихи и прозу.

"Россия пишет", читает С. А. Золотцев:
http://www.litsovet.ru/index.php/sounds.play?sounds_id=1251

Спасатель   [Химки]    (12.10.2010   08:49:51)
(Ответ пользователю: Спасатель)

Я верю будут покаяньем наши слёзы,
Восстанет Русь с мечом своим победным
И мы напишем про любовь и про берёзы,
И вспомним нашу Праведную веру.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (31.10.2010   19:37:27)
(Ответ пользователю: Спасатель)

"Россия пишет" открывает последнюю прижизненную книгу поэта - "Последний соловей".
Книга была издана к его 60-летию.
Тогда никто не думал, что жить Станиславу Золотцеву осталось менее года...
http://www.litsovet.ru/index.php/shop.book?shop_book_id=1270



xyz   (12.10.2010   02:50:16)

ЯБЛОКОПАД

Медногубая осень разносится
в резких скрипах набрякших ветвей.
Бьет вечернею разноголосицей
по земле, по траве, по листве.

Травы поздние начисто скошены
от карельских низин до Карпат,
Небо выцвело, зноем изношено —
начинается яблокопад!

Начинается время падения
краснобоких налившихся тел,
Сквозь листву продираясь, по дереву
гулко бьются плоды в темноте,

И забиты тропинок извилины.
И от падалиц кровли дрожат.
И хохочут в урочищах филины.
И бормочут во сне сторожа.

И пирог на расшитые скатерти
налегает, горяч и красив.
Это в яблочном запахе катится
звонкий свадебный гул по Руси.

Это яблоки падают, нагусто
покрывая траву и пестря.
Покрываясь туманами августа,
сентября, октября, ноября...

1964

Спасатель   [Химки]    (12.10.2010   08:55:00)
(Ответ пользователю: xyz)

Картошка http://www.stihi.ru/2010/07/19/7480
Станислав Золотцев

Я костерок в бору над речкой быстрою
спроворю маленький, да удалой.
Валежник собранный забрызжет искрами
и станет угольями да золой.

Сквозь ветви ельника, в тумане белые,
луна виднеется в седом кругу.
Я клубни вырою, литые, спелые
в гряде картофельной на берегу.

Они холодные, они тяжелые,
и кожура у них еще тонка.
И вот лежат они, чуть обожженные,
в золе, оставшейся от костерка.

А из золы глядят остатки угольев,
слегка пульсируя, чуть золотясь.
С холмов и озера повеет удалью,
и звезды в заводи заполнят снасть.

Уже развеялся дымок над клубнями.
Уже ладонь моя обожжена.
И вот в траве они, черны, обуглены,
но плоть их донельзя внутри нежна.

И захрустит она, когда, печеную,
я подниму ее и разломлю.
Отрежу теплую краюшку черную
и солью звездчатою посолю.
А после, по уши золой измазанный,
умоюсь мягкою речной водой —
и сердце полнится еще несказанной
и несказанной песней молодой.

И снова вспомнится, как в годы прошлые
из кожуры пекла оладьи мать.
И на столе стоял чугун с картошкою.
И больше нечего нам было ждать.

На ней мы выросли, на ней крепчали мы.
Давно бесхлебная прошла пора.
Не голод — сытость нам грозит печалями.
Так позабыть ли нам свое вчера!

И если —
бог не дай! —
взовьется зарево,
и воронье начнет опять кружить,
то хлеб с картошкою спасут нас заново
и вновь научат нас, как надо жить.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (12.10.2010   17:19:30)

СТАНИСЛАВ ЗОЛОТЦЕВ

ПОСЛЕДНИЙ СОЛОВЕЙ


Невероятно, и однако же - вот радость-то! –
я слышу соловья в начале августа...
Уже в листве матёрой загорелась медь,
а он - поёт. Он продолжает петь.

Я думал: чудится. Известно, что недолог
любовный век, в котором бредят соловьи.
Но местный, сведущий и мудрый орнитолог
развеял все сомнения мои...
Последний соловей!
В лесах лениво, тихо.
Все птицы смолкли и готовятся в полёт.
…А он мятежный, ищет соловьиху –
единственно свою! – и потому поёт.

Напрасно горлом он выщёлкивает воздух:
все самочки - давно в семейных гнёздах,
не слышат ничего и кормят соловьят...
А он поёт и день, и ночь подряд.
Рулад и трелей сумасбродная лавина
без адреса летит поверх и вглубь ветвей.
Я знаю, что мечте не сбыться соловьиной.
...И всё ж - не замолкай, последний соловей.

Не замолкай! Пусть воздухом заморским
спасаются сердца уставших от любви.
Не замолкай, собрат!
Ведь если мы замолкнем –
куда весной вернутся соловьи?!

1997


© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2007/10/15/2269

Андрей Бениаминов   [Псков]    (13.10.2010   20:09:06)

Станислав ЗОЛОТЦЕВ
И СКВОЗЬ МЕТЕЛЬ - СВЯТЫЕ ГОРЫ

Несколько встреч с Георгием Свиридовым

Метель... Зима... Россия! Смута...

Боже, как же трудно быть Мастером в нашем Отечестве!.” Время само неумолимо, часто против наших желаний, придает новые оттенки прежним словам и выражениям, а старые делает выспренними штампами. И если три года назад определение “великий композитор Свиридов” (особенно в день его кончины и в поминальные дни) звучало как единственно возможное — хотя так звали его еще и при жизни, — то сегодня это уже риторическая словесная фигура. Но я не “о великом композиторе Свиридове” буду говорить: мне хочется поведать о трагедийной и горькой судьбе творца русского музыкального искусства. Хотя бы слегка свести вас с бытием человека, вся творческая жизнь которого (с дней учебы у Шостаковича) была сплошным преодолением.

Вот лишь один пример. На юбилейном (в честь 80-летия тогда. еще живого композитора) фестивале исполнялась и поэма “Памяти Сергея Есенина”, написанная Свиридовым на стихи рязанского гения. И когда написанная! Автор “Анны Снегиной” и “Москвы кабацкой” еще полузапретен, еще не признан властью, энтузиасты-издатели еще только начинают разбивать черную ледяную плотину на пути есенинской поэзии к народу. А Георгий Свиридов создает музыкальный памятник златовласому певцу России! И вот прошло почти полвека, переменивших в стране едва ли не все, и, наверное, в консерваторском зале девяностых годов многим людям как-то непривычно и странно было слышать исполняемые Большим хором Академии хорового искусства есенинские могучие глаголы времен гражданской войны: “Мать моя — Родина, я — большевик!” Что и говорить, многие современные авторы подобных (песенных, стихотворных и других) в советское время написанных ими произведений теперь открещиваются от них, делая вид, что нет, не писали, не состояли, не участвовали... Но Свиридов, создавший эту “Поэму” во времена для нее неблагоприятные,— нет, не случайно же он в самые атеистические годы творил православные хоралы и распевы. И ныне во многом благодаря ему проходят фестивали Православной музыки. Не отказался он и от “большевистских” нот и слов. Не в его натуре было отказываться от чего-либо, им созданного. И мы слушаем оправленные в свиридовскую музыку горчайшие откровения, выдохнутые в 1919-м: “Опустели огороды, хаты брошены, заливные луга не покошены... Где ж теперь, мужик, ты приют найдешь?” — слушаем мы нашу сегодняшнюю боль, нынешнюю метельную Смуту.

...И все-таки главное, что я хочу поведать на этих страницах, - иное: тот поистине бесценный дар, что был подарен мне, к сожалению, уже в последний год жизни Мастера, — несколько встреч в его доме. Многим было известно, каким строгим “цензором” для подобных рандеву была его жена Эльза Густавовна, как охраняла она творческий покой мужа от журналистов или от молодых композиторов и поэтов, жаждавших показать Георгию Васильевичу свои “шедевры”. И вдруг — именно от нее я услышал по телефону приглашение: “Приходите, Георгий Васильевич вас ждет, вы же рядом живете, на Малой Грузинской, а мы — на Большой, так что стол уже накрыт...”

Честно говоря, я был потрясен этим приглашением. На многих концертах и музыкальных торжествах мне доводилось видеть серебряный купол головы Свиридова, его строгое лицо в темных очках, был даже ему представлен, но просить его о встрече (а она была очень нужна!) духу не хватало — не та у меня натура. И вдруг — сам его “цербер” (так среди художественном публики порой звали Эльзу Густавовну) меня зовет в гости... Позже-то выяснилась одна из причин — “земляческая”: жена Мастера, хоть и эстонкой была, но в то же время и псковитянкой и, узнав, что автор очерков и заметок о Свиридове — ее земляк, “заочно” потеплела к моему имени. Однако главное было в ином...

В одном из моих эссе, посвященных свиридовской музыке прозвучал пассаж о мальчике, который в дни октябрьского озверения на Пресне в 1993 году стоял в переходе у Зоопарка и среди стрельбы, побоищ, среди кровищи и мата исполнял на флейте “Романс” (из музыкальных иллюстраций к кинофильму “Метель”). Посреди осатанения, крови, грязи и жестокости словно бы волшебный цветок вырастал: лилась мелодия русской красоты и любви, серебряно-чистая, певучая ворожба природной гармонии... “Но никого не остановил этот мальчик. И все-таки он играл”.

“Понимаете, Станислав Александрович, — говорил мне Георгий Васильевич, когда я уже был у него дома, — чем вы меня и Эльзу “зацепили” в этой зарисовке: тем, что выразили главную задачу, главный жизненный долг художника: что бы на свете ни происходило, какие бы трагедии ни гремели — мы должны делать свое дело. Как Шостакович в блокаде написал свою симфонию, как киношники и фотокорреспонденты снимали во время атак, как... как Верещагин делал свои последние этюды на корабле за секунду до взрыва. Так вот и мы должны жить сегодня. Иначе — и мы никто, и народ без нас — еще не народ...”

Действительно, будь иначе — не был бы я зван Свиридовым в гости: последние годы они жили довольно замкнуто. Стоит ли говорить, что бежал я на эту встречу, как мальчишка на первое свидание. И это, и другие гостевания на Большой Грузинской отозвались в сердце поистине пушкинской метелью...

...Когда Георгий Васильевич открыл мне дверь, по-домашнему одетый, в больших белых валенках, сердце мое поневоле сжалось: сдает он, исхудал, поредело серебро волос. Но вот же диво: чем долее шел разговор, тем больше мой собеседник виделся мне совсем иным. Человеком, создавшим целую вселенную музыки, пронизанной метельным духом России. И когда я покидал его дом, во мне жило твердое убеждение, что силы русского человека, когда он одержим творчеством, поистине безмерны. Во мне жило ощущение, что встретился я не с изможденным немощами пожилым человеком, а с богатырем Русской Духовности, исполненным этих небывалых сил, излучающим солнечный, метельный и гармоничный свет. И автору этих страниц была подарена в тот вечер частица того животворящего и родного света — и как же вовремя, и как же целебно пала она на мое сердце, изболевшееся от недавней потери самого дорогого мне человека — моего отца, псковского сельского учителя, почти ровесника Свиридова. И ощутил я ее как частицу отчего света. И во мне поселилось не только преклонение перед Георгием Васильевичем — но и сыновняя благодарность.

…Проще-то говоря, такая сердечная атмосфере охватила меня в свиридовском доме во многом и потому, что я оказался действительно “в гостях” — за добрым и щедрым столом. Эльза Густавовна, хоть и передвигалась на двух полукостылях, однако с помощью своей подруги-соседки устроила вкуснейшее угощение. И разговор пошел по-русски душевный — застольная беседа быть иной и не может. Когда я шел к Свиридовым, то внутренне подготовил, что называется, “ряд вопросов”. Но получилось с точностью до наоборот: груду вопросов обрушили на меня гостеприимные хозяева. Еще в недавние годы, пока Эльза Густавовна окончательно не утратила возможность ходить “без подпорок”, они оба почти каждый год бывали на Псковщине, в местах, где выросла жена Свиридова, и, конечно же, в Пушкиногорье. Вот и расспрашивали они меня оба — что же теперь, после смерти Гейченко, со святыми пушкинскими местами? В каком состоянии заповедник? В порядке ли держится могилка Хранителя на горе Воронич? В порядке ли дом, где он жил долгие годы, тоже более похожий на музей? И многое, касающееся этого заповедного уголка псковской земли волновало чету Свиридовых… В той застольной беседе я впервые увидел Мастера несколько “раскованным” и убедился в том, что он действительно уроженец южнорусской земли (он родился в курском городке Фатеж): настолько острым и порой солоноватым был его юмор.

“Вы разве не помните, что в “Слове о полку Игореве” о нас сказано, — подмигнул мне Георгий Васильевич, — мы, куряне, с конца вскормлены”. Тут Эльза Густавовна стукнула своим полукостыликом по полу: “Георгий, ну как тебе перед гостем не стыдно!” — и пожаловалась мне: “Вы знаете, С. А., бывало, когда они с Гейченко в Михайловском садились за стол и свою трепотню начинали, мы с Любовью Ждалаловной (жена С. С. Гейченко – С. З.) им всерьез грозили: мужики, мы вам сейчас языки поотрезаем!” Мне же оставалось лишь вздохнуть о том, что не довелось ни разу услышать это “перекрестное” острословие.

Вскоре я снова побывал в гостях у Мастера: отчасти тому нашлась и деловая причина, одна центральная газета предложила мне взять интервью у него. В тот вечер разговор уже был намного серьезнее, чем первый. Тот разговор был нужен мне и, что называется, по личным творческими причинам. Дело в том, что при первой встрече я подарил Свиридову несколько своих поэтических книг. И, простите за нескромность, мне приятно было слышать от любимейшего художника музыки добрые (быть может, преувеличенно-добрые) слова о некоторых страницах этих книг.

Но главная тема беседы в тот вечер была все же иной: о трагических судьбах российских творцов музыки в XX веке. Георгий Васильевич буквально потряс меня несколькими своими откровениями. “Вы, конечно, Станислав Александрович, знаете и любите Шостаковича, это мой учитель. Так я вам прямо скажу, в те самые годы, когда начал расцветать его гений, я знал еще двух-трех мастеров не меньшей силы и музыкальной чуткости, которые, ей-богу, Дмитрию Дмитриевичу ни в чем не уступали”. Естественно, я спросил: а где же они? “Сгинули!” — был свиридовский ответ.

Затем Мастер продолжил: “Вы, я вижу, неплохо относитесь к Свиридову. Так вот что я вам скажу: и в дни моего дебюта, и когда я уже всерьез работал — таких Свиридовых, ну, десятка полтора было в музыке!” И, отвечая на мой недоуменный взгляд, сказал: “Тоже сгинули! Причем это вовсе не значит, что их расстреливали или сажали, хотя и без этого не обходилось... А чаще всего у нас на Руси бывает иначе: свои травят своих, верней — давят тех, кого считают хотя бы не совсем “своими”, либо — соперниками. Способов здесь масса, Бахус — не последний из них. Вам фамилии нужны? Они вам ровным счетом ничего не скажут... (Хотя кое-какие имена хозяин назвал и о кое-каких судьбах поведал, но это — тема отдельного разговора. — С. 3.). Так что пушкинская метель, которой вы так восторгаетесь, хоть и вселенную гениев породила, но и похоронила их в себе тоже немало...”

“Сами друг друга едят!” — чисто по-женски, вздохнув, заключила Эльза Густавовна.

А уже самую последнюю встречу (произошедшую в октябре 1997 года) с Г. В. Свиридовым, незадолго до его кончины, я назвал бы без всякой иронии торжественным словом — “гимнической”. Тому — тоже своя, нешуточная причина.

Кстати, в эти дни, когда музыковед Александр Сергеевич (бывают же совпадения) Белоненко, племянник Мастера, беззаветно с детства влюбленный в творчество своего старшего родственника, посвятил свою жизнь разбору многопудовых папок с доселе неизвестными произведениями Мастера, а также множества аудиокассет, на которых звучит его голос, его импровизации и его мудрейшие откровения (часть из них вы можете услышать в передачах радиостанции “Орфей”), - сегодня наконец стал бесспорным факт, что в начале 1960-х Свиридов и Твардовский создали свою версию гимна союзной тогда Державы. Почему это произведение не рассматривалось в “высших сферах” и не было хотя бы обнародовано - тоже предмет особого разговора, так же, как и особой дискуссии на тему - каким быть гимну сегодняшней Росси. Необходимой заметить, что попытка создания двумя гениями музыкальной эмблемы страны многие годы была своего рода “легендой” меж художниками музыки и слова: ни тот, ни другой соавтор об этом их совместном труде не проговаривались - видимо, слишком больно было, не говоря о прочих причинах... И вот осенью 1997 года я оказался на даче Свиридовых в подмосковной Жуковке; замечу, что это была госдача - своей, личной у прославленного художника музыки, лауреата Ленинской и Государственных премий не было никогда. Георгий Васильевич только что (на пару с Галиной Улановой) стал почетным гражданином Москвы - к ее 850-летию, - но веселее почему-то от этого не выглядел. Даже напротив... Но встретили они меня с Эльзой Густавовной по-прежнему сердечно и приветливо, тем более узнав, по какому поводу я ним приехал. Повод же был совершенно профессиональным: Свиридов потребовался мне как рецензент. Вместе с ведущим псковским композитором Николаем Мишуковым мы написали гимн нашего родного древнего города. Нужны были два отзыва “авторитетов” - на слова и на музыку.

Естественно, что до этого кассету с концертным исполнением гимна прослушал “дядя Степа” и, своим знаменитым фальцетом сделав несколько дельных замечаний, написал на полях текста в целом одобрительную рецензию, после чего рекомендовал мне обратиться к Свиридову, что я и решил сделать. Хотя было тревожно: как-то воспримет ветеран произведение такого рода?

...Прослушав несколько первых строк гимна, Мастер попросил заново “прокрутить” их (“Там, где к Великой мчится Пскова, /Там, где Россия в людях жива, /Встал наш любимый город седой, /Вечно хранимый Ольгой Святой”). Потом прослушал всю песню... Затем повернулся к жене: “ну, как по-твоему, Эльза?” Та, немного помолчав, сказала: “По-моему, это - Псков!” - “Да, - помедлив, прохрипел Свиридов, - вам с Мишуковым удалось создать в этой песне главное - музыкальный псковский герб. Все остальное - лирика. А приметы герба должны быть, и они у вас обоих получились. И важнее всего тут запев, зачин”. После чего сделал еще рад профессиональных советов и написал краткий, но невероятно красноречивый отзыв...

Это, видимо, и стало главной причиной того, что сегодня гимном одного из древнейших русских городов стала песня талантливого псковского художника музыки на стихи автора этих заметок.

...Но на том наша последняя встреча не завершилась. К тому времени в периодике уже появились главы моего “святогорско-пушкинского” романа “У подножия Синичьей горы”, среди которых была и глава о Свиридове - именно как о композиторе-пушкинианце. И в ней я, в частности, писал о том, как вожделенно и с какой боязнью мечтают многие поэты написать слова стихов к “Романсу” из музыкальных иллюстраций к фильму “Метель”(1). И вот надо же - ко времени той встречи, буквально накануне ее, у меня появился черновой вариант стихотворения на эту музыку... И, преодолевая совершенно мучительную, почти мальчишескую робость, я попросил Мастера выслушать мое стихотворение. Он придвинулся ко мне и опять позвал Эльзу Густавовну. То, что вы сейчас прочитаете - что называется, “беловик”, а я читал Свиридову далеко не окончательный вариант текста, однако разницу меж этим и черновым вариантом я не могу назвать большой: суть произведения там уже звучала:

Царит метель в моей стране.
Весь год метет она - и даже летом
Кружится пух. А по весне
Заметены сады вишневым цветом.
И снегопад, и звездопад...
И золотой листвы летучий терем.
Звенящий свет. Мятежный взгляд.
И - сердце русское горит в метели.
Метель - навек. Метель - повсюду.
И над серебряным лесным простором
Звенит-поет живое чудо,
Свеча любви моей - Святые Горы...
Метель - судьба. Метель - подруга
В морозной нежности, в разгульной силе...
“Оставьте мне метель да вьюгу” -
Да песню вольную в полях России.
И смерти нет сердцам людским!
И дышат радостью снега и взоры,
Когда влюблен, когда любим.
И сквозь метель видны Святые Горы...

Признаюсь: редко можно было наблюдать столь буквальное осуществление метафоры: люди обратились в слух. Эльза Густавовна просто вздохнула: “Ах, Святые Горы, побываем ли мы когда-нибудь там снова!..” А Георгий Васильевич нежданно сняв свои черные очки, что-то прошептал про себя, а потом кратко заметил: “Ну что же, мне кажется, вы кое-что в пушкинской “Метели” поняли, уловили, ощутили”. И вдруг, редкостно широкой для него улыбкой озарив свое горько-суровое лицо, добавил: “да и во мне тоже!”

То был последний раз, когда я увидел улыбку Свиридова. И вообще я его больше не видел никогда, ни живым, ни, как говорится, во гробе сущим... В горчайшие январские дни 1998 года я не смог приехать в Москву и проводить любимейшего гения музыки в последний путь: в Пскове я готовился встретить печальнейшую дату - годовщину со дня смерти моего отца. И чувство сиротства стало еще горше. Из мира уходят те, благодаря кому он нам являлся отеческим миром.

...Горько и больно было видеть и слышать, как в радиоэфире и особенно в “ящике” сообщалось об этом скорбном событии. Ведущие новостей словно бы “отбрыкаться” поскорей хотели от памяти о Свиридове, “отбояриться” от последнего поклона. Чаще всего бормотали нечто невнятной скороговоркой: да, великий, да, сумел встать выше “проклятого” режима (а кое у кого все-таки проскальзывало и тут сладострастно-мстительное: но ведь служил же ему, режиму, не бунтовал против тоталитаризма). О, логика пигмеев и холуев!.. Подобное событие, уход такого человека в другом, уважающем себя государстве стало бы причиной многодневного траурно-сугубого поклонения (как то было во многих странах, например, когда не стало Герберта фон Караяна).

Но куда там! Несколько минут сообщений, чаще всего лицемерно-постной говорильни, а там - скорее! опять! - целыми часами обычная теле- и радиочушь и грязь. И даже наши прославленные “народно-оппозиционные” газеты вроде “Завтра” тоже по-настоящему не откликнулись на это горькое событие - не до того, надо печатать материалы о борьбе с “оккупационным режимом”..

Последнее. Летом того же 1998 года в Питере состоялся в стенах Капеллы огромный литературно-музыкальный вечер. На нем среди почетных зрителей я увидел прекрасного лирика музыки Валерия Гаврилина. К моей великой радости, после окончания вечера он подошел ко мне, обнял и, сказав спасибо за главу о Свиридове из “Синичьей горы”, произнес лестное и радостное для меня предложение: “Станислав Александрович, я сейчас невероятно занят, а вот сразу после Нового года давайте встретимся и напишем вместе что-либо о нашем Георгии Васильевиче!” Надо ли говорить, с каким теплом в сердце уходил я с этого вечера...

Но прошло полгода - из мира ушел и Гаврилин, едва ли не единственный продолжатель “Античной музыкальной России”, державшейся на Свиридове, продолжатель движения его художественного мира.

Боже, как трудно быть Мастером на Руси!
Зима, метель... Россия! Смута...
...Но сквозь метель видны Святые Горы!

http://www.hrono.ru/text/podyem/zolot6.html

ZJAMA   (15.10.2010   06:50:53)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

А ведь Вы очень плохой человек! Разве можно быть таким злым, а прикидываться беленьким пушистеньким?
https://www.chitalnya.ru/work/204107/

Спасатель   [Химки]    (15.10.2010   09:24:22)
(Ответ пользователю: ZJAMA)

Сообщение удалено автором темы...

ZJAMA   (15.10.2010   09:55:18)
(Ответ пользователю: Спасатель)

Сообщение удалено автором темы...

Андрей Бениаминов   [Псков]    (22.10.2010   14:48:53)
(Ответ пользователю: ZJAMA)

Я нормальный, и на голову тоже...

Другие Ваши картинки и дрязги убираю, как не относящиеся к теме.

Мы Одной Крови   (16.10.2010   00:04:38)

Станислав Золотцев
* * *

ЗАКОНОМЕРНОСТЬ БЕЗЗАКОНЬЯ –
у нас единственный закон.
И мы хватаемся за колья,
заколоколив языком.

И понимаем, как спросонья,
что не осталось ни кола.
Закономерность беззаконья
все увела - и продала.

И мы молчим. И в горле комья.
И наша воля - под замком.
Закономерность беззаконья -
у нас единственный закон.

1999

© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2008/03/12/3137

Мы Одной Крови   (17.10.2010   15:46:54)

Станислав Золотцев
Метель


Стихи к музыке Георгия Свиридова
и памяти этого великого русского композитора


Царит метель в моей стране:
Весь год метёт она – и даже летом
Кружится пух. А по весне
Заметены сады вишнёвым цветом.

И снегопад, и звездопад,
И золотой листвы летучий терем…
Звенящий свет, мятежный взгляд…
И сердце русское горит в метели!

Метель навек! Метель – повсюду.
И над серебряным родным простором
Звенит-поёт живое чудо –
Свеча любви моей – Святые Горы!

Метель – судьбы, метель – подруга,
В морозной нежности, в разгульной силе
«Оставьте мне метель да вьюгу…»*,
Да песню вольную в полях России.

И смерти нет сердцам людским!
И дышат радостью снега и взоры,
Когда влюблён, когда любим,
И сквозь метель видны Святые Горы…


* - cтрока А.С.Пушкина


© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2007/09/29/831

Анатолий Комиссаренко   (19.10.2010   15:31:15)

"в класс на зависть питомцам учитель нёс не моду, а ордена".

Такая фраза многого стоит.
Тут даже и с мыслями сразу не соберёшься, чтобы сказать что-то в унисон.
Когда из общества делают кишечнополостных, желающих только потреблять без границ, это никчёмное общество. И те, кто делает из общества кишечнополостных, прикрываясь красивыми посулами - презренны.

Мы Одной Крови   (21.10.2010   09:52:21)
(Ответ пользователю: Анатолий Комиссаренко)

Родители Станислава Александровича были учителями. Отец - фронтовик, орденоносец...
Ему было на кого смотреть и у кого учиться.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (22.10.2010   14:58:21)

Станислав Золотцев

* * *
«Тяжело дышать, давит…»
Последние слова А.С. Пушкина.

«Даль, скажи мне правду, скоро ль я умру?»
Из воспоминаний Казака Луганского (Владимира Даля) о смерти А.С.Пушкина
=======================================

Тяжело дышать, давит…
Открываю словарь Даля,
где любая строка дарит
больше, чем любая страна,
кроме той, где дышать столь тяжко,
что и в зиму – грудь нараспашку,
и душа обнажена.

Кроме той страны, где двужильным
надо быть, живя, как в давильне, –
только нет её изобильней
ни на кровь, ни на слова…
Тяжело дышать, давит!
А слова жалят и славят.
А словарь подобен державе,
где последний раб – голова.

Тяжело дышать, давит…
Открываю словарь Даля:
«Даль, скажи мне, скоро ль умру?»
…Как луганский казак, отчаян,
молвит православный датчанин:
«Смерть – поэту не ко двору!»


2003 г


© Copyright: Станислав Золотцев

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.10.2010   22:08:07)

Станислав Золотцев
БАСНЯ О БОРОВЕ

Вчерашний первый секретарь,
раскормленный свердловский боров,
страшней, чем все тираны встарь,
подмяв под свой дубовый норов
обманутую им страну,
ведёт корабль её ко дну,
в пучину смуты и раздоров.

Свердловский первый секретарь,
вальяжный седовласый боров
со всех трибун, со всех заборов
божился нам, что он - бунтарь.
А нынче - стал лакеем смирным
валютной мафии всемирной
"демократический" главарь...

Свердловский первый секретарь,
раскормленный цекистский боров,
разрушивший без разговоров
дом, где погублен Государь, -
сегодня всю Россию рушит.
Как вор, вломившийся в алтарь,
плюёт в её святую душу.

Вчерашний первый секретарь,
холуй с диктаторской осанкой,
измучен беспробудной пьянкой,
обрек на воду и сухаpь.
страну, - и как в родных обкомах,
в кремлёвских он засел хоромах
со сворою таких же харь...

Вчерашний первый секретарь
страной торгует как шинкарь.
От униженья и позора,
истерзанная грабежом,
Россия дышит мятежом.
...И надо помнить: каждый боров
кончает век свой - под ножом!

1992-1993

Андрей Бениаминов   [Псков]    (29.10.2010   18:29:06)

Станислав Золотцев
* * *

Разругались меж собою демократы...
Разругались меж собою патриоты...
Разругались — у кого ума палата —
и, конечно, записные идиоты.

А за пылью, митинговой и кровавой,
за кремлёвской и парламентскою пеной
затерялась жизнь земли моей корявой,
просто жизнь... Она осталась неизменной.

Неизменной — сокровенной, работящей,
матерящей всех стратегов и пророков.
Эта жизнь осталась жизнью настоящей
даже с тысячью болячек и пороков.

Что ей прелести других цивилизаций,
что ей липкий иноземный свет в оконце...
Только эта жизнь и может жизнью зваться:
в ней слышнее звон церквей,
чем звон червонцев.

Сердцевину в ней разлады и разбои
не убили, хоть и крепко подкосили,
и осталась эта жизнь самой собою,
потому что эта жизнь — сама Россия.

1996 Псков

Светлана Осачук   (29.10.2010   19:07:17)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Надо же, какой выдающийся человек! (это я о биографии)
А я думала, что он все время жил в Пскове:)
Спасибо, Андрей.
И за стихи, хорошие стихи.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (30.10.2010   00:20:57)
(Ответ пользователю: Светлана Осачук)

Светлана, рад, что тебе понравились стихи.
А человек действительно был выдающийся.
Жил и в Москве и в Пскове. На сайте Московского государственного университета до сих пор написано: "С 1995 живёт преимущественно в Пскове".
Впрочем, с 2008 он получил здесь вечную прописку:



Инна Зимина   [Тверь]    (21.11.2010   00:00:14)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Андрей, спасибо за фото, ну, вот теперь навестила Станислава Александровича. Помним, скорбим...Нам с дочкой его очень не хватает. У дочери остались самые тёплые и добрые впечатления после мастер-класса в Каблукове у Станислава Александровича, у него был особый дар привлекать к себе молодёжь. Я тоже помню его стихи,стихи замечательного человека с огромной душой. Вечная память.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (21.11.2010   01:01:01)
(Ответ пользователю: Инна Зимина)

Инна, спасибо!
На Стихи.ру я веду страницу Станислава Александровича
http://www.stihi.ru/author.html?stzol
там же есть ссылки на другие ресурсы (например на Литсовете можно услышать стихи в его чтении и песни на его стихи)

Спасатель   [Химки]    (30.10.2010   05:53:53)

Настоящая, с большой буквы, Русская поэзия:

Утро осеннего дня моего
Станислав Золотцев
http://www.stihi.ru/2010/10/29/1787

Утро осеннего дня моего наступает,
горькое утро осеннего дня моего.
Осень и вправду стоит на земле золотая -
жёлто-червонное всюду горит колдовство.
Если б не осень такая, от солнца слепая,
чёрная горечь меня бы сковала всего.
Утро осеннего дня моего наступает,
горькое утро осеннего дня моего.

Листья горящие землю нагую целуют,
землю моей сумасшедшей весенней любви.
Певчие птицы на этой земле не зимуют.
Светлые песни замолкли на ней меж людьми.
Словно природа людскую вину искупает,
пусть не мою - только мне-то не легче с того.
Утро осеннего дня моего наступает,
Смутное утро осеннего дня моего.

Рыжий мальчишка давно уже где-то далече,
скрыл серебром его голову стылый простор.
...Утро, хотя и осеннее - вправду не вечер:
солнце на свой златокованный всходит престол.
В медно-багряной метели земля утопает.
В сердце костром разгорается с нею родство.
Утро осеннего дня моего наступает,
горькое утро осеннего дня моего...

1991, ноябрь.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (30.10.2010   21:35:31)
(Ответ пользователю: Спасатель)

Только вчера поставил этот стих на странице поэта на Стихире, а сегодня он уже здесь.
Спасибо!

Андрей Бениаминов   [Псков]    (04.11.2010   00:10:41)

Станислав Золотцев
* * *

Заплаканные окна раствори
И вслушайся в предутренний покой,
За окнами гудят монастыри,
Нависшие над стынущей рекой.

Дремотно стынут галки на кресте,
Намокшими крылами шевеля,
Известкой обсыпающихся стен
Подернута бурьянная земля.

Как самая глубинная беда,
Проснувшаяся за полночь в груди,
Бессонные тревожа невода,
Давно разбитый колокол гудит,

И раздвигая келий полутьму,
Где холодно и людям, и векам,
Едва доступно слуху твоему
Его звучанье наполняет храм,

Тягучее и темное, как смоль,
Оно падет на кровель острия.
И ты услышишь в нем такую боль,
С которой не сравнится боль твоя…

Но в затканный дождями окоем
Сырые ставни утром отвори,
Всмотрись в него и вслушайся, как в нем
Безмолвные гудят монастыри.


© Copyright: Станислав Золотцев
http://stihi.ru/2010/06/21/3532

Андрей Бениаминов   [Псков]    (19.11.2010   23:08:03)

Станислав Золотцев

* * *
Подонками сменяются подонки
У власти в нашей гибнущей стране.
Кровавой мглой сменяются потёмки…
И лишь одно сегодня ясно мне:

дай Бог из нас однажды хоть кому-то
сказать, взглянув на прошлое своё,
– Мы были современниками Смуты,
И мы спасли Россию от неё.


© Copyright: Станислав Золотцев, 2007
http://stihi.ru/2007/09/01/1616










1