Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Злой критик


Выбрать темы по:  
Рубрика: Общение литературного характера
Просмотров: 266

Недавно на форуме была тема про омоложение СП. На ту же тему пишет Александр Кузьменков в своей статье "Поколение Y"

Молодым везде у нас дорога. Площадка литературного молодняка разрастается: намедни в «Эксмо» запустили серию «Голос поколения». Однако, тенденция…
С возрастом эмоции и рефлексы притупляются: проза поколения Y не вызывает у меня ничего, кроме брезгливого недоумения. Но в одиночку маяться все равно скучно. Так что милости прошу присоединяться.

НЕ ТО У НИХ ВОСПИТАНИЕ

Не так давно Денис Горелов писал: «Интеллигенция с пафосом зовет это “непоротым поколением”, но явление шире: эти дети сроду не были в армии, в драке, в школе, где нужно учиться, а не в айфон играть, в любых условиях самоограничения». Так проза, воля ваша, и есть лютое самоограничение на грани самоистязания. Не тащи на бумагу любую хрень, что пришла в голову. Не верь себе: десять раз, вдоль и поперек, изучи матчасть. Режь страницу до абзаца, абзац до фразы. Перепиши отрывок 39 раз, как Хемингуэй. Да что проку повторять правила, все едино не про миллениалов писаны. Не то у них воспитание, сказала бы Манька Облигация.
Маша Мокеева в 2016-м окончила Институт журналистики и литературного творчества, – и вовремя: вскоре ремеслуху лишили аккредитации. Литкритику пишбарышня изучала под патронатом Вежлян, у которой «постправда и кризис субъектности», а в прозе студентку наставлял Евсеев, у которого «дома сизым дымком попукивают».
За плечами у Ивана Шипнигова литературная студия «Коровий брод», где рулит Исаева, драматург и сценарист. О драматургических ея талантах судить не могу, зато с Исаевой-сценаристом очень даже знаком по «Бедной Насте»: сплошные конфетки-бараночки, одна другой слаще – то государя Николая I Павловича в Александровичи перекрестят, то цесаревича на дуэль вызовут.
Катя Кожевина – выпускница Creative Writing School. Преподы этого ликбеза – литераторы гвардейских статей. Степнова, мать кошерных поросят и заживо ободранных быков. Или Немзер, что поставила во главе расстрельной команды аж комдива. А есть еще Сенчин, мастер из водки колобки лепить.
А дальше все точь-в-точь по Жуковскому: ученики уделали учителей как Бог черепаху. Времена, когда тот же Сенчин слыл отпетым графоманом, нынче вспоминаются с ностальгической нежностью.

РАСЧЛЕНЕНИЕ ОРФЕЯ

Думать детишки не обучены, а потому ликвидировали идею как класс. Цепная реакция предсказуема: упразднение содержания есть разрушение формы, привет от Гегеля.
Первым при таком раскладе склеит ласты сюжет – нет для него подпитки. Что и наблюдаем.
Когда миллениал пытается вымучить нечто сюжетообразное, результат получается трагикомический. Ханов, «Непостоянные величины»: москвича отправляют в казанскую школу работать учителем, чтобы спецагент под прикрытием выяснил истинное положение дел в образовании. В итоге Штирлиц Бондович Пронин добыл такой эксклюзив – ей-Богу, вы ахнете: учитель зависит от произвола детей, получает низкую зарплату и завален ненужной отчетной документацией. Top secret information. Перед прочтением сжечь.
Хотя остальные и этим себя не утруждают – бал правит аффектированная бессюжетность.
Селуков, «Швеллера»: пацан вместе со своей чикой и друганом отправился на халтуру – швеллеры красить. В пункт назначения добрался один: пока в автобусе дремал, чика с друганом свалили в закат. Покрасил и вернулся домой.
Мокеева, «Международные новости»: спина болит, но упражнения делать лень. А тут еще горячую воду планово отключили на две недели. Дома холодно, надо выпить чаю с шоколадкой. Да, и в магазин спуститься: молоко, помидоры, сосиски без ГМО и консервантов. А с балкона видно, как вечным огнем светятся окна многоэтажек.
Москвина, «Что-то еще»: затор у кассы гипермаркета за полчаса до закрытия – 1 555 слов, если интересно.
С дохлым сюжетом особо не поработаешь, поэтому набор авторских приемов более чем скуден. Мокеева освоила твист, неожиданную развязку: паломники окажутся муравьями, ползущими к миске с пирогом, а собутыльники, что нескучно бухнули, давным-давно лежат на кладбище. У Шипнигова оружия любимейшего род – вербатим, имитация фейсбучного фонетического письма: «какая то мая плисецкая ,не знаю кто такая. писательница наверно. и пишет по умному». И так – 480 страниц подряд, до полной читательской летаргии.
Вопрос о выразительных средствах сам собой отпал: на кой они сдались, если выражать нечего? Отсюда – тотальное нулевое письмо. Селуков, к примеру: «Вместе пошли. Чай пить. С тортиком. Лясим-трясим, тоси-боси».
Ихаб Хассан в «Расчленении Орфея» писал о торжестве антиформ, которые суть превращение космоса в хаос. По-моему, тот самый случай. Не подумайте плохого, не по злому умыслу – от острого дефицита квалификации.

ПРОГУЛКА ПО МИННОМУ ПОЛЮ

Для миллениала соприкоснуться с реальностью – что за оголенный провод взяться. Или по минному полю пройтись. Та же степень риска.
Особенно это заметно, когда школота принимается живописать СССР, о котором знает столько же, сколько я о тензорном исчислении.
Мокеева в 1932-м завесила все наличные стены лозунгами о мировой революции. Кто б еще объяснил второгоднице, что к этому времени утопический тезис тихо-мирно похерили: XIV съезд ВКП (б) в 1925-м сменил доктрину на построение социализма в отдельно взятой стране.
Филипенко внедрил в машбюро Наркоминдела вместо ремингтонов и ундервудов не то линотипы, не то компьютеры: документы в НКИДе, настаивает автор, не печатали, а набирали.
Поляринов уверен, что в 1962-м в Мурманской области нельзя было выжить на государственную зарплату – ага, при районном-то коэффиценте в 1,4 и 80-процентной полярной надбавке.
Некрасова в 1937-м этапирует зэков на строительство Беломорканала, сданного в эксплуатацию четырьмя годами ранее, – начальник Беломорстроя Френкель в гробу перевернулся.
Впрочем, отношения с современностью складываются ничуть не лучше.
У Мокеевой сельский мальчик в конце июня возвращается домой по дороге, разбитой лесовозами. Для справки: сезон активной вывозки хлыстов в лучшем случае длится с 15 ноября по 15 апреля. Вообразите лесовоз с груженым 32-тонным полуприцепом на раскисшем от дождей проселке – тот еще кошмар, Джордж Ромеро и Уэс Крейвен уволены без выходного пособия.
У Поляринова горно-обогатительный комбинат гонит потребителям сырую руду вместо концентрата ММС и агломерата. И какой он, к чертовой матери, после этого обогатительный? Да и комбинатом при всем желании не назовешь.
У Кожевиной бывшие заключенные стройными рядами и колоннами отправляются служить во ФСИН. Да не кем-нибудь, а начальниками колоний, – и по барабану авторессе Закон № 197-ФЗ «О службе в уголовно-исполнительной системе».
Не диво, что жертвы ЕГЭ идут по пути наименьшего сопротивления и выбирают для себя самый безопасный жанр – магический реализм: Мокеева, Некрасова, Москвина. Сказочки про покойницкую попойку или какую-нибудь пердячину-увечину в производстве много проще: особых знаний и умений не требуют.

ВЕЛИК МОГУЧИМ…

Русским письменным школота обычно не владеет: нет перед глазами годного примера для подражания. Как говорит наш гарант, буду краток – три-четыре цитаты с минимумом комментариев.
Селуков: «Он был потным, голым по пояс и колосился соломой из подмышек и с груди». Эх вы! Жизни не нюхали! А у нас, значит, солома заколосилась, озимые взопрели…
Шипнигов: «С бананами выходит так органично, словно они всегда колосились рядом с пшеницей». Еще один заслуженный агроном.
Васякина: «Линии пересекаются в одну». Евклид с Лобачевским в глубоком обмороке.
Некрасова: «Лера роботом кормила детей». Алло, «скорая»? Психиатрическую бригаду, срочно! – баба мальцов железяками кормит…
Филипенко: «Ее трясло от потрясения».
Да о чем это я вообще? Для миллениала и дополнение к сказуемому приладить – миссия невыполнима. Кожевина: «испугалась странному импульсу». Лауреат нынешнего «Лицея», если кто не в курсе.

АКТУАЛЬНЫЕ ТРЕНДЫ

С такими дырами ниже ватерлинии проза идет ко дну. Но не в нашем случае: поколение Y несет людям актуальные тренды. Разумные, добрые, вечные.
ЛГБТ и феминизм, думаю, можно опустить: уже мозоль на языке. Да и попутная это, в сущности, песня. Важно другое – вид Отечества, лубок. Россия для миллениалов – заповедник непуганных делинквентов, мед на душу обозревателям «Дождя» и «Новой газеты».
Москвина: «Оставалось смотреть на неофашиста Шейха, который оклеил все стены своего шкафчика в раздевалке фотокарточками Гитлера и ранним, стылым хмурым утром, за час до окончания ночной смены изрисовал весь цех свастиками и потом шумно и неаккуратно писал на станки, а чуваки снимали это на телефон».
Мокеева: «Один пацан, короче, встречался с одной девкой из параллельного класса. И пошли они гулять, чего то не поделили, он ее и придушил, прямо на стадионе, ты прикинь? Колготками. Жесть, да?.. Поднимаемся, короче, мы на эту крышу, а тут висит кот дохлый, привязанный к проводам за хвост. С него кровь капает, и на стене этой кошачьей кровью написано: “RIP”. А дальше маркером: “В этом коте жил бес”… Ты знаешь, я всегда уехать отсюда хотел, скучно типа, а сейчас рассказывал все это тебе и думал: блин, хорошо тут у нас. А чё куда то ехать? Смысла в этом, короче, вообще реально нет».
Селуков: «Была у Вити кошка Маруся. Однажды она запрыгнула на стол, и ее задница оказалась у него под носом. А тот возьми, да и втяни воздух. Понюхал, короче. Забалдел. Потом он засунул кошке в жопу карандаш. Кайфанул еще больше. К семнадцати годам он перенюхал и перетрахал карандашом всех окрестных кошек. Отец глумился над сыном по полной морде. То ли поэтому, то ли еще почему, но Витя возненавидел кошек. Поймав кошку, Витька аккуратно нес ее к оврагу. Затем ставил на лапы на самом краю. Естественно, жопой к себе. Придерживал рукой за хвост. Потом прицеливался и со всей силы пинал пыром в анус. Кошка взмывала в небо, а ее внутренности вываливались наружу».
Что не ясно?

О ПРЕИМУЩЕСТВАХ ВОЗРАСТА

В общем, спи спокойно, родная страна, для волнения нету причины: без большой литературы тебя не оставят.
А все-таки неплохо, что с годами эмоции притупляются. Равно и рефлексы.
Рвотный, в частности.

https://webkamerton.ru/2021/10/pokolenie-y


Комментарии:

Лев Фадеев   [Москва]    (16.12.2021   17:29:52)

Яростно написано. Но хотелось бы знать цель и вопросы.
Я понял, что даны рецензии к фильмам, поставленные молодыми . Не видел к сожалению.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (16.12.2021   17:42:21)
(Ответ пользователю: Лев Фадеев)

Это не фильмы. Это книги.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (16.12.2021   17:50:23)

Впрочем, если верить Кузьменкову (а как ему не верить если он доказателен?), с цехом маститых дела не всегда лучше.

ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ
(Б. Акунин «Дорога в Китеж»; М., «АСТ», 2021)

Кто этот мощный старик? Акунин! Гигант мысли, отец русской folk-history. Нет, кроме шуток: он еще в 90-е преподал отечественным сочинителям урок обращения с историческим материалом. Без фандориады не видали бы мы ни картофельных рогулек при Алексее Михайловиче, ни медных денег при Иване Грозном, ни лекций в Creative Writing School о том, что императоров местами менять – фигня, как два пальца об асфальт.

Немногочисленные злобные завистники, – ну, вы в курсе: литературные антипатии, они исключительно от злобы и зависти, – вручили Григорию Шалвовичу за первый том «Истории российского государства» премию «Абзац» в номинации «Почетная безграмота». И прокомментировали факт самым беспардонным образом: «Концентрация ляпов, неточностей и домыслов поражает воображение». «АСТ» во избежание дальнейшего срама приставил к седому шалуну семь нянек. Скажем, пятый том «Истории» опекали аж три доктора наук. Но попутная беллетристика так и осталась беспризорной. В результате каждая новая книжка заслуживала «Почетной безграмоты» – не вручают ее больше, а зря.

Бесконвойный Акунин дарил Мамаю ягуаров в доколумбовы времена. Путал шпыня, то есть шута, со шпионом, а орарь с епитрахилью. Приравнивал петровский золотой червонец к десяти серебряным рублям вместо двух с половиной. Переносил суворовский штурм Чертова моста с 1799 года на 1800-й. Нарекал сельского попа Варравой (дивная авторская орфография!) – уж сразу бы Каином или Сатанаилом. Короче, Marvel реально рулит.

Нынешняя, восьмая по счету, прозаическая иллюстрация к «Истории российского государства» состряпана ровно по тем же рецептам. Рецидивист Чхартишвили совершил очередное циничное преступление против российской истории и словесности.

Безграмота нынче начинается с первой же строки, я не преувеличиваю. Пролог назван «Per anus ad astra» – дословно: через жопа к звездам. Падежов тут не стояло. Lingua latina non penis canina!

Историческая часть «Дороги в Китеж», ясен пень, прописана не то что per anum, а и вовсе nec in vaginam nec in Legionem Rubrum.

«Людям статским усы дозволялись только в сочетании с бородой», – это при государе-то Николае I Павловиче, ага. Г-н сочинитель, а сенатский, по Высочайшему повелению, указ № 10092 от 2 апреля 1837 года читать не изволили-с? Напрасно-с! – «Многие гражданские чиновники дозволяют себе носить усы и не брить бороды по образцу Жидов или подражая Французским модам. Его Императорское Величество изволит находить сие совершенно неприличным и вследствие сего Высочайше повелевает всем Начальникам гражданского ведомства строго смотреть, чтобы их подчиненные ни бороды, ни усов не носили».

«Мой Коля влюбился в недостойную женщину. Она выкачала из него бог знает сколько денег… Он пошел на воровство! Совершил святотатство – похитил отцовскую икону в золотом окладе». Ну не грех ли, сударь, этак на мертвого-с наговаривать? – великий князь Николай Константинович ради американской… э-э… кокотки не икону украли-с, а всего-то три бриллианта из оклада.

«Мать его была урожденная Катина, звали ее Александрой Ростиславовной. После приговора она отправилась в Сибирь, не дожидаясь позволения. На двенадцатом году сибирского житья средства от продажи поместья стали подходить к концу. Тогда госпожа Ларцева на время оставила супруга и маленького сына. Она совершила большое путешествие в Америку, где продала другое свое имение, хлопковую плантацию, и после годового отсутствия вернулась обратно в Нерчинск».

Тоже охотно верю-с. Кто бы еще жене ссыльнокаторжного, особе отменно неблагонадежной-с, заграничный пашпорт выдал. А насчет презренного металла благоволите-с в «Правила относительно жен преступников» от 31 августа 1826 года заглянуть-с: «Строго предписывается, чтобы преступники и их жены не могли привезти с собою больших сумм, ни в наличных деньгах, ни в ценных вещах».

Остальное точно того же свойства: пиджаки в 1854 году, Иркутск, авторской прихотью перенесенный в Забайкалье… Нормально, пипл схавает.

И еще один пассаж, чтобы закрыть тему: «Публициста позвали на “Полтаву”. Так назывались каждодневные совещания, ибо там “ядрам пролетать мешала гора кровавых тел”». Батоно, вы филолог или где? Полный абзац!

Впрочем, если верить аннотации, автор был занят вещами поважнее: «Это роман идей и приключений, потому что в России идея всегда – приключение».

Приключений в «Дороге» и впрямь негусто: две пострельбушки, одна поножовщина да перманентный филерский маскарад. Акунинские идеи тоже не особо занимательны. Григорий Шалвович из Британии туманной привез учености плоды, один и тот же набор на все случаи жизни: акафисты неравенству и феминизм – вялотекущий, но с периодическими обострениями.

«Тело нашего государства из-за непродуманных реформ перепутало функции своих членов! Надобно учиться у природы! Голова взирает, внимает, мыслит и управляет. Ногам и рукам нельзя давать воли – иначе ноги заведут черт знает куда, а руки накуролесят», – рассуждает Победоносцев. Он часом с барыней Полиной Афанасьевной Катиной из «Мiра и войны» водку не пил? – точно так же высказывалась.

«Барышни поставили вопрос об оскорбительности тона, в коем некоторые сотрудники-мужчины позволяют себе общаться с представительницами противоположного пола. Подробно перечислялись все случаи мужского высокомерия, “сальностей” и “полового заигрывания”». Тоже знакомо по «Мiру и войне». Правда, там просвещенный британский грузин предлагал мужиков кастрировать – на радость Дворкин, Соланас и Васякиной. Спасибо, Григорий Шалвович, смягчили меру социальной защиты.

Все прочее… а вообразите себе ток-шоу с участием Милютина, Лорис-Меликова, Победоносцева и нудный 400-страничный треп на тему «Как нам обустроить Россию». Это и будет «Дорога в Китеж».

Однако ж есть в романе, простите за матерное слово, и метаидея. Вот с этого места подробнее.

Хотя давайте я вам для начала свой любимый анекдот расскажу. Выехал Илья Муромец на распутье и читает на камне: «Налево поедешь – получишь. Направо поедешь – тоже получишь. Прямо поедешь – и там получишь». Задумался богатырь. И вдруг неведомо откуда голос: «Мужик, давай определяйся! А то прям тут получишь!»

Переведем тему в историко-социологическую плоскость. Цивилизация, учил Тойнби, есть ответ на вызовы. Вызовы, стоящие перед русской цивилизацией, не менялись как минимум лет двести. И ответы звучат из века в век одни и те же: а) жизнь за царя; б) к топору зовите Русь; в) хоть что-нибудь, применительно к подлости. И здесь, прорицает автор, куда ни сунься, – получишь.

Трое героев «Дороги», – Виктор Воронин, Михаил Питовранов и Евгений Воронцов, – в юности мечтали сообща отправить Россию per anum ad astra. Но каждый двинулся в Китеж своим путем.

Государственник Воронин тщился служить делу, а не лицам. Но при вечной смене временщиков обречен был служить лицам, в чьих руках на час-другой оказалось дело: от Шувалова к Толстому, от Лорис-Меликова к Победоносцеву. А в итоге вообще скурвился: неповинного человека под пулю подставил. Для пользы дела, никак иначе.

Революционер Питовранов звал Русь к топору устно и печатно. И доигрался до сотрудничества с «Народной волей». А бомбы, они не разбирают, кто тут тиран и самодержец. Вспомните хоть халтуринский взрыв в Зимнем: 11 трупов, и все сплошь нижние чины лейб-гвардии Финляндского полка. Вообще-то, и цареубийство к желанной революции не привело.

Либерал Воронцов поступал применительно к подлости: держался теории малых дел. Но когда увидел, чем они обернулись, – клоунадой выборов по разнарядке, «Советом двадцати пяти баранов», – понял, что пришел безоговорочный кирдык.

Хотели как лучше, а вышло как всегда. Резюме: в России всякая дорога ведет per aspera ad anum. «Дорога в Китеж» – лишнее тому подтверждение. Я сейчас даже не о моральном банкротстве героев, а о жанровой составляющей. Акунин тоже поиграл в витязя на распутье: застрял между криминальным чтивом и драмой идей – от ворон отстал, а к павам не пристал. И с пинкертоновщиной облом, и с идеями незадача…

Ну, и послесловие – фрагмент интервью, приуроченного к выходу «Дороги»: «Что не так с русской интеллигенцией? Все, и мы в том числе, ожидаем от нее больше, чем она может дать».

Да бросьте, батоно Чхартишвили. Давно уже ничего не ждем: ни в политике, ни в даже литературе. Какого рожна от вас ждать, – вот лично от вас, – если вы Пушкина от Лермонтова не отличаете?

https://litpoeton.ru/витязь-на-распутье-а-кузьменков/

Елена Яковлева   [Калининград]    (16.12.2021   17:55:48)

И зачем нам этот натурализм?
Дизлайк поставила не я!

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (16.12.2021   18:05:30)
(Ответ пользователю: Елена Яковлева)

А там есть дизлайк? Верю:)
Кабы дело только в натурализме. Когда "колосится солома", возникает вопрос: а не колосится ли мозг автора? Он которым местом это измышлял?

Елена Яковлева   [Калининград]    (16.12.2021   18:48:05)
(Ответ пользователю: Юрий Кольцов)

Тут несколько выводов напрашивается. По мнению "злого критика".
1. Молодые "писатели" все безграмотные, не могут двух слов связать. O tempora, o mores!
А в прежние времена могли? Много ли было талантливых молодых (подчёркнуто) писателей 30 лет назад?
2. В лит. институте ничему не учат.
А можно ли вообще научить писать, даже и прозу (я уж не говорю о стихах)?
3. В СП нынче принимают кого попало.
А раньше там были только гении? Вспомним Булгакова ("Мастер и Маргарита"), Стругацких ("Хромая судьба"), "Ильфа с Петровым.
Ну, и злобность самого критика производит отталкивающее впечатление.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (16.12.2021   18:57:30)
(Ответ пользователю: Елена Яковлева)

и злобность самого критика производит отталкивающее впечатление.

Это Вы ещё Белинского не читали:)


Ну во первых про всех он не говорит. Говорит про вполне конкретных.
Талантливых всегда мало. И они всегда есть. Только иногда, как тридцать лет назад, издают преимущественно талантливых, а иногда, как сегодня, преимущественно не......

Так Надо   (19.12.2021   16:52:57)
(Ответ пользователю: Юрий Кольцов)

"колосится солома"
--------------------------------
ну, может, автор "будущая" имел в виду... -)

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (21.12.2021   13:13:38)
(Ответ пользователю: Так Надо)

А если ещё представить будущее соломы.....

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (17.12.2021   08:36:53)

Новое платье отечественной литературы

Юрий Поляков

Отличительным и прискорбным признаком современного литературного процесса в России является почти полное отсутствие не только влиятельной, но и просто объективной критики. Представьте себе океанский корабль без компаса! Примерно то же самое. Ладно еще, если вместо Индии в Америку приплывет. А если на остров Черепов, где все давно уже друг друга съели?

Эта ситуация особенно удручает, если сравнивать ее с XIX веком, когда литературная критика в течение десятилетий была чуть ли не главным жанром нашей словесности, и не только по влиянию на процесс, но и по массовости тогдашней читательской аудитории, с нетерпением ожидавшей новых статей Белинского, Добролюбова, Писарева, Чернышевского, Дружинина, Страхова, Григорьева, Михайловского…

Впрочем, и в советские времена критик был ключевой фигурой, во многом определявшей положение дел на «литературном фронте». Глазами авторов разгромных или хвалебных статей смотрели на процесс в целом и на отдельных авторов не только читатели, но и власть, внимательно следившая за новинками литературы, понимавшая воспитательные и прогностические возможности изящной словесности, чего не скажешь о нынешних политиках, предпочитающих спорт. К литературе они относятся, как к двусмысленной гомеопатии. И напрасно… Но когда они этой поймут, будет поздно.

Советскую литературную эпоху во многом определяли такие критики, как Полонский, Воронский, Тынянов, Шкловский, Сурков, Абрамов, Макаров, Дементьев, Дедков, Ланщиков, Лобанов, Бушин, Кожинов, Аннинский, Глушко, Мяло, Бондаренко и другие. Разговоры о тотальной беззубости и сервильности советских рецензентов — явное преувеличение, теоретические сшибки были не шуточные, и для тех же «неистовых ревнителей» закончились печально. Можно вспомнить и знаменитую дискуссию 1970-х «Классика и современность», до основ потрясшую литературное сообщество. Да, в ту пору споры велись на основе тогдашнего понятийного аппарата, насыщенного эвфемизмами, экивоками, отсылками к классикам марксизма-ленинизма, с учетом общеизвестных табу и неприкасаемых «священных коров». Но разве сейчас не так? Просто теперь иные термины, другие «священные коровы», похудосочней прежних, и новые табу, за нарушение которых, конечно, автора не посадят и не расстреляют, а всего-навсего объявят не существующим в литературе. Не лучше, ем сумасшедший дом для Хармса.

Сегодня, к сожалению, критика из влиятельного жанра превратилась в своего рода «золушку», которая за малую мзду до блеска начищает лауреатские значки авторов сомнительных сочинений. Кому-то покажется это странным, но весьма стесненные в идеологической самостоятельности, советские литературные «арбитры» и «рефери» в своих эстетических оценках были гораздо свободнее нынешних. В СССР для главного редактора (я это хорошо помню) одной из самых сложных проблем был поиск автора, которому можно заказать, нет, не разгромную, а положительную рецензию на очевидно неудачную новинку «классика соцреализма». Никто не хотел мараться. Очередной отказ сопровождался примерно таким комментарием: «Нет, уж, увольте! Профессиональная репутация дороже!» Сегодня же мы имеем обратную ситуацию. Если продолжить сказочные аналогии, то современные критики мне напоминают толпу беззастенчивых льстецов, без удержу нахваливающих «новое платье короля», сиречь новинки литературы, которую не то, что читать, листать смысла не имеет.

Почему такое стало возможно в нашей культуре? Ведь нечто схожее мы наблюдаем и в театре, и в кино, и в изобразительном искусстве. Куда же подевалась профессиональная честь и достоинство неподкупных «зоилов» и «аристархов»? Можно, пожалуй, выделить несколько причин оскудения и вырождения критической мысли в России. Назову их в порядке значимости.

Первая. Увы, она связана с презренным металлом. Литературная критика — ныне самый низкооплачиваемый жанр. Честным анализом текстов можно заниматься, только будучи обеспеченным и независимым человеком. А таких единицы. Гонорары в нынешних журналах и газетах ничтожны, смехотворны. А вот в «Литературном обозрении», например, в 1980-е за обзорную статью в пол-листа мне, помнится, заплатили около трехсот рублей, что равнялось двум средним месячным зарплатам.

Что же сегодня? Относительно приличные деньги нынче платят только крупные издатели за беззастенчивые рекламные тексты о книгах «проектных» авторов, да еще премиальные фонды — за раскрутку своих фаворитов. И то, и другое более имеет отношение к маркетингу, пиар-технологиям и манипуляции общественным сознанием, нежели к литературе. Но это еще не все: некогда влиятельная, литературная периодика ныне влачит жалкое существование, едва сводя концы с концами и ища материальной поддержки у тех же издательств и премиальных фондов. По этой причине критический материал о «раскручиваемом» писателе и его тексте, даже чудовищном, скорее всего, будет сразу же отклонен. Остается, разумеется, Интернет, но и тамошние крупные ресурсы давно вступили в договорные отношения с двумя вышеупомянутыми «операторами» процесса.

Вторая причина. Современная отечественная литература разделена на несколько закрытых идейно-эстетических групп, а точнее — «гетто». Такое сравнение я предложил статье «Писатели и ПИПы» почти двадцать лет назад. ПИПы (персонифицированные издательские проекты), разумеется, возмутились, «операторы» навечно внесли меня в короткий «стоп-лист».

«Ага, — возразите вы, — вот тут-то, в суровой полемике с литературными супостатами, в противостоянии двух «гетто» и должно оттачиваться разящее критическое слово!» Увы, все совершенно наоборот. В ситуации жесткого противостояния о своих пишут только хорошо, а чужие произведения вообще не являются предметом чтения и разбора. Главное оружие современного группового критика — это не аргумент, не анализ, не сарказм, а замалчивание, причем, тотальное, самого факта существования оппонента. Грубо говоря, для почвенников не существует Бродского, а для западников — Рубцова. Отсутствие живого, сравнительного диалога, сопоставления художественных результатов приводит к оскудению обеих ветвей нашей словесности. Именно с этим связано резкое падение уровня нынешней отечественной словесности.

Третья причина, на мой взгляд, коренится в специфике постмодерна, а точнее, в так называемых принципах «нон-селекции» и субъективности восприятия «месседжа» «реципиентом». Навязано мнение, будто вообще не существует никаких объективных критериев оценки художественного, в нашем случае литературного, произведения. Все зависит от точки зрения и пристрастий «оценщиков», а точнее, от их ангажемента. Я называю это синдромом «черного квадрата», когда прикормленный искусствовед даже в кракелюрах, попросту говоря, в трещинках на красочной поверхности, от художника не зависящих, усматривает признаки «гениальности мастера». Собственно, современная критика, за редкими исключениями, о которых речь пойдет ниже, и является «похвалой кракелюрам». В результате, какой-нибудь беспомощный текст, осмеянный одними, — другими объявляется «новым словом в русской литературе». При этом аргументов друг друга критики не слышат, не парируют и не воспринимают, хотя очевидно, что первая позиция гораздо ближе к реальному уровню рассматриваемого опуса.

Повторю: сложившееся положение вещей губительно сказывается на уровне отечественной словесности, ибо, объявляя «шедевром» очевидную творческую неудачу, мы не только сбиваем с толку молодых авторов, искажая шкалу ценностей, но и расхолаживаем опытных литераторов, девальвируя само понятия «мастерства». Кроме того, в нелепом положении оказывается читатель, он не может получить объективный отзыв о книге, которая ему всячески навязывается, в том числе и с помощью безосновательных премий, вроде «Букера» или «Большой книги».

Не позавидуешь тут учителям-словесникам и преподавателям высшей школы, не имеющим возможности опереться на консолидированное мнение «критического цеха». Ситуацию старается хоть как-то исправить академическая наука, но она традиционно — удел немногих: и в смысле написания трудов, и в смысле их прочтения. Сошлюсь хотя бы на усилия кафедры истории новейшей русской литературы и современного литературного процесса МГУ, которую возглавляет доктор филологических наук М. М. Голубков. Но это, как говорится, капля в море.

Однако не все так уж безрадостно. В нашей критике есть все-таки авторы, которые стараются, вопреки навязываемой ангажированности, оценивать текущий процесс «поверх барьеров», что понастроены вокруг «литературных гетто». Да, такая позиция требует гражданской смелости и определенной жертвенности, чем, кстати, всегда и отличались настоящие властители дум от лукавых приспособленцев и профессиональных выгодополучателей. Задача данного сборника — познакомить читателей с творчеством честных критиков, тщательно замалчиваемых печатными СМИ, но зато известных в Сети, где их статьи вызывают восторг одних и проклятия других — тех, кого они задели в своих рецензиях. Отсюда и название книги «Проклятые критики». Оно, я думаю, у искушенного читателя вызовет соответствующие ассоциации, и не только с «проклятыми поэтами».

Четверо наших авторов, а именно: Александр Кузьменков, Сергей Морозов, Константин Уткин и Вадим Чекунов, — сформировали группу под названием «Новая критика». Их объединяет не только высокая культура, доскональное знание процесса, виртуозное владение словом, но и тот особый, разящий жанр, который они для себя избрали. Его, грубо и приблизительно, можно охарактеризовать как фельетон на литературную тему. Аналоги у нас в критике, конечно, были: достаточно вспомнить зубодробительные статьи молодого Чуковского. Добрый дедушка Корней был настоящим «Джеком-потрошителем» в авторов начала ХХ века и пощады не знал.

Но, думаю, хлесткость, жесткость и доказательная непримиримость оценок «новых критиков» связана не с их личной зловредностью, а с тем, что ложную иерархию современной словесности, лукаво и нагло выстроенную уже упоминавшимися «операторами» и хвалителям «нового платья», надо ломать безжалостно. И делают это авторы сборника виртуозно — только щепки летят. На месте иных лауреатов, попавших на острие их безжалостных перьев, я бы просто поменял профессию, настолько точен, доказателен и суров диагноз: бездарность, помноженная на дилетантизм. Но, увы, слишком многие авторы вообразили, будто диплом «Большой книги» — это та самая «окончательная бумага», «бронь», которая спасет их, как профессора Преображенского, от уплотнения в литературном общежитии. Не спасет! И наша великолепная четверка это ярко и убедительно показывает.

Инесса Ципоркина, также представленная в сборнике, работает в другом, еще более редком жанре — она «критик критики». Ципоркина великолепно вскрывает механизмы создания ложных творческих репутаций и литературных фантомов, прослеживает, как личная, родственная, клановая или групповая заинтересованность заставляет авторов рецензий восхищаться беспомощными текстами и, наоборот, ругать, а чаще замалчивать по-настоящему значительные произведения. В экономике это называется «недобросовестной конкуренцией» и наказывается по закону. Читателю предстоит захватывающий и долгожданный сеанс разоблачения некоторых маститых окололитературных фокусников, а точнее, наперсточников.

Светлана Замлелова в своих статьях и книгах, широких по охвату, даже, я бы сказал, панорамных, стремится восстановить художественную и историческую справедливость, увязывая сегодняшний день нашей литературы с далеким и недавним прошлым. Она не боится, опираясь на новые данные и исторический опыт, всерьез переоценивать незыблемые, казалось бы, авторитеты, даже те, которые, как Солженицына, уже успели отлить в бронзе и водрузить на постамент. Возможно, поторопились? А это уж вы сами решите, прочитав в сборнике работы Светланы Замлеловой.

Думается, эта книга будет полезна не только тем, кто преподает современную литературу в школе или вузе, тем, кто научно разрабатывает данную тему, тем кто собирается пополнить редкие ряды честной критики. Сборник рассчитан и на обычных читателей, на тех, кто просто хочет разобраться, понять: какие писатели достойны внимания, а каких даже не стоит брать в руки, ибо к литературе они имеют такое же отношение, как Хлестаков к «Юрию Милославскому».

Надеюсь, сборник «Проклятые критики» — убедительное подтверждение того факта, что честно и бескорыстно о современной литературе писать можно. И должно

https://www.chitalnya.ru/regional/3703/

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (17.12.2021   10:00:23)

МАРШ СОГЛАСНЫХ. Роман Гузель Яхиной "Зулейха открывает глаза"
Александр Кузьменков

Давеча Александр Минкин прочитал лаурированную яхинскую «Зулейху» и пришел в предсказуемый ужас. Особо шокировала журналиста перловка, «сдобренная щепоткой сала»: «На щепотку сала я наткнулся в метро, и меня могли забрать в милицию за нецензурную брань в общественном месте».

Да что такое щепотка сала? – дешевка это, милый Амвросий!

Гузель Яхина явилась к читателю с мешком открытий чудных. Изловила в сибирской тайге неизвестную орнитологам синегрудую синицу. Выяснила, что елки зимой сбрасывают хвою. Депортировала крымских татар и греков в 1942-м, на два года раньше товарища Сталина (с территории, занятой вермахтом?!). В 1945-м двинула Красную Армию на Париж – маршал Жуков нервно курит. Отрихтовала ханафитский мазхаб, разрешив правоверным вскрывать захоронение. И прочая, прочая, прочая.

А рецензенты народ простой, им кто ни поп, тот и батька, – смозолили ладони в бурных, продолжительных аплодисментах. Павел Басинский: «Сильное и даже мощное произведение. Эта книга втягивает в себя, как водоворот, с первых страниц». Майя Кучерская: «Роман Гузели Яхиной – состоявшаяся профессиональная проза». Ренат Беккин: «Стоит сказать Гузели Яхиной: зур рахмат ».

Советская критика, по верному слову Виктора Шкловского, научилась разбираться в сортах дерьма. Как выяснилось, это не предел падения. Постсоветская критика принялась лепить из означенного продукта конфетку. Будь на то моя воля, я бы выдал всем нашим белинским удостоверения кондитеров шестого разряда: они изо дня в день прилежно украшают кучу фекалий шоколадными розочками, глазурью и цукатами.

Павел Басинский: «Книга бьет по глазам и смущает отсутствием явного смысла… Озадачивает. А это немало». Владислав Толстов: «Как ни глянь, нет здесь материала, скучно до зевоты. Но… оторваться невозможно до последней страницы». Можете еще Алексея Колобродова почитать или Галину Юзефович. Найдете все те же паралогизмы: муж застрелился, кобыла околела – все хорошо, прекрасная маркиза!

Строго говоря, налицо мошенничество, совершенное организованной группой лиц по предварительному сговору: ст. 159 УК РФ, ч. 2. Жаль, что изящная словесность у нас вне правового поля. Как-то попалась мне на глаза красивая метафора: литературная критика охраняет ворота сданной крепости. Те бы слова да Богу в уши. Критики давным-давно чистят сапоги оккупантам за Zigaretten и Büchsenfleisch и весьма собою гордятся, sogar zum Kotzen.

Понимаю, что апеллировать к классическим образцам тут наивно, да в старину живали деды веселей своих внучат. Ибо политесов не блюли. Писарев, к примеру: «Стихотворения г. Фета… продадут пудами для оклеивания комнат под обои и для завертывания сальных свечей, мещерского сыра и копченой рыбы». Или Буренин: «Это, извольте видеть, называется “футуризмом”. У наглых шутов, занимающихся подобной ахинеей и желающих занять ею читателей, разумеется, одна-единственная цель: им хочется хоть чем-нибудь обратить на себя внимание… Обсуждение их опытов ”футуризма” может происходить только в психиатрических заведениях». Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

Нынче в распоряжении литературного ОТК остался единственный штамп: «высший сорт». Корпоративная этика – точь-в-точь из Окуджавы: восклицать, восхищаться и высокопарных слов не опасаться. Нет бездарей в русских селеньях! Забыли мы, товарищи, чему учил дорогой Леонид Ильич с трибуны XXV партсъезда: «Настоящий талант встречается редко». На язык просится традиционный вопрос: кто виноват?

Версия первая: низкая квалификация критиков. Лаяться, господа, надо умеючи: иметь представление о тонкостях живаго великорусскаго да худо-бедно знать матчасть (хотя бы историю, как в случае Яхиной). Не всякому дано, знаете ли. Проще и дешевле намалевать на фотке прозаика (варианты: поэта, драматурга) достоевскую бороду (варианты: пушкинские бакенбарды, чеховское пенсне). Искусство, доступное любому первокласснику (примеры см. выше).

Версия вторая: голый интерес бессердечного чистогана. Издатели на PR не скупятся, а критики тоже люди, кушать хотят, – и с особым цинизмом выдают карася за порося. Коллега Данилкин, парень молодой и продвинутый, давно и прочно подменил литературно-критический анализ копирайтингом, и редкая книжка обходится без его афористического слогана. Вроде этих: «завораживающая чеканная проза», «золотовалютные резервы русской литературы». Плавали, знаем: свежее дыхание облегчает понимание, киска купила бы «Вискас», и новый Гоголь явился. Ги Дебор достоин мемориальной доски за архиверную дефиницию «la marchandise comme spectacle» – товар как спектакль.

Между прочим, слоган – не самая скверная разновидность современной литературной критики. По крайней мере, выглядит броско.

Хуже, коли критик забредает в интеллектуальные дебри. Как Алиса Ганиева: «симулятивная гиперреальность», «архитектоническое меню», «апокалипсическая интенция»… Ну, вы поняли: оне хочут свою образованность показать и всегда говорят об непонятном. В свете кумулятивного экфрасиса и турбулентного катарсиса оно выходит вполне имманентно и даже пубертатно, хотя и не без некоторого оттенка люцидной амбиваленции. Но моментально возникает апокалипсическая интенция в виде пролонгированной кататонии.

Еще чаще коллег заносит в дебри метафизические, и тогда начинается та-акое – хошь святых выноси. Лев Данилкин: «Текст-проект, с помощью которого пишущий-смотрящий пытается сам стать Словом». Валерия Пустовая: «Игнорирование предельных основ рассуждения позволяет не мучиться ни умом, ни совестью по поводу прокравшейся в патетику победительной власти двойной логики. Релятивное отношение к содержанию победительной правды приводит к нелепому сближению пафоса выкриков из трюма и окриков от руля». Пусть бросит в меня камень тот, кто понял этот бред беременного матроса.

Не менее популярны у критиков слова-амебы – аморфные и ничего не значащие. Владимир Василевский: «Книга в первую очередь атмосферная». Откройте в инете, коли не лень, «Словарь литературоведческих терминов» на букву «А»: акростих есть, аллитерация есть, анекдот и антигерой налицо. И даже замысловатый артэскейпизм присутствует. Но атмосферы, воля ваша, днем с огнем не сыскать: это категория далеко не филологическая. Подробности у Ремарка: воздух, который накачивают в баллоны. И только.

Избыток словесной шелухи – не от хорошей, в общем-то, жизни. Пропеть осанну там, где уместна лишь анафема, – высший пилотаж. Опять-таки не всякому дано. Приходится подменять аргументы псевдоинтеллектуальным волапюком или извитием пустопорожних словес.

Справедливости ради замечу, что есть похвальные исключения из общего правила. Вернее, были. Профи с врожденной презумпцией недоверия. Умные, точные, злые, бескомпромиссные: Роман Арбитман, Андрей Немзер, Валерия Жарова. Однако первый занялся кинокритикой, второй переключился на историю литературы, а барышня подалась в культурные обозреватели. «А» упала, «Б» пропала – кто остался на трубе? Ну, Сергей Морозов из Новокузнецка: не глуп, издателями вроде бы не ангажирован и за словом в карман не лезет. А больше, пожалуй, добрым словом помянуть некого.

Когда ж мужик не Блюхера и не милорда глупого, а весь Союз писателей по кочкам понесет? Вопрос риторический, а стало быть, праздный...

Наизусть знаю: мне в очередной раз инкриминируют нетерпимость. Кто б еще вспомнил, что дом терпимости есть бордель.

P.S. Еще два слова про Яхину. Думаете, отдали коллеги свою голубицу на растерзание садюге Минкину? Хрен по деревне, два по селу. Адвокатом потерпевшей выступил все тот же Басинский: щас, типа, аз воздам дилетанту. И воздал, мало не покажется: «Это не критика, а ковыряние пальцем в салате». Довод убойной силы, ага. Дальше тоже не слабо: «Даю авторитетную справку: “Нутряное свиное сало… легко крошится, в отличие от цельных кусков обычного сала, которое можно разрезать только ножом”. Учиться, учиться и учиться!» Давно на свете живу, но ни разу не видел, чтобы нутряное сало ели сырым, предварительно не перетопив. Врачу, исцелися сам – поковыряй пальцем в смальце…

https://www.russianinterest.ru/content/marsh-soglasnyh-roman-guzel-yahinoy-zuleyha-otkryvaet-glaza

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (18.12.2021   09:41:23)

Родина сердца

Иван ГОЛУБНИЧИЙ

Юрий Поляков. «Совдетство». Роман. – М.: Издательство АСТ, 2021.

Отечественный читатель, ориентированный на традиционную литературу, с интересом встречает каждую новую книгу Юрия Полякова, и это закономерно. Творчески сформировавшийся в советское время, писатель Поляков до настоящего времени чудесным образом сохранил стилевую и мировоззренческую самодостаточность, которая соответствует запросам значительной части нашего постсоветского общества, не утратившей внутренний стержень и не желающей суетиться в неудержимом стремлении «в будущее», предлагаемое зачастую ценой частичного или полного расчеловечивания. В книгах Полякова читатель находит традиционную систему онтологических координат, в которой привык ориентироваться и чувствует себя полноценно. Читая книги Полякова, бывший советский человек (чаще всего внутренне и остающийся таковым, независимо от того, что он сам об этом думает), погружается в свою естественную атмосферу, которая способствует его внутреннему раскрепощению, и как бы проживает заново те, ставшие уже далёкими, времена, когда он чувствовал себя по-настоящему свободным, несмотря на всевозможные ограничения, налагаемые на него государством и партийными органами. Именно по этой причине проза Юрия Полякова стабильно востребована у современного отечественного читателя.

Новая книга Полякова называется «Совдетство» с подзаголовком «Книга о светлом прошлом», самим названием извещая о своей сюжетной направленности. Картины из жизни простого советского подростка Юры Полуякова (в котором явственно узнаётся личность самого писателя) описываются от первого лица, с удивительной непосредственностью и пронзительной искренностью. Многочисленные персонажи второго и третьего планов – родители, родственники, одноклассники, учителя и т.д. – создают обширное и насыщенное смыслами и подтекстами пространство советского бытия. Следует сразу же подчеркнуть, что, несмотря на имеющее некоторый идеологический оттенок название, книга абсолютно лишена какой-либо тенденциозности, нарочитого намерения кого-то в чём-то переубедить или переагитировать. Книга имеет, в определённом смысле, исповедальный характер, но только подросток Юра Полуяков исповедуется не внешнему собеседнику, а как бы самому себе. Он излагает события, свои мысли, описывает впечатления, чувства, эмоции, и делает это в убедительной, соответствующей его возрасту манере. Писатель Юрий Поляков в высшей степени владеет талантом перевоплощения, проникновения во внутренний мир и психологию своих героев. Речь каждого персонажа индивидуальна, стилистически окрашена в соответствии с его конкретным образом.
При том, что в романе отсутствует острый сюжет, читается текст на одном дыхании; не будет преувеличением сказать, что книга буквально «проглатывается». В описании событий советской повседневности, увиденной глазами подростка, читатель находит множество черт и подробностей, которые заставляют вспомнить, или задуматься впервые, о необходимости настоящей, осмысленной, интересной и правильной жизни, от которой наше общество добровольно отказалось на исходе XX века. Главные черты советского бытия – предсказуемость, надёжность и безопасность. Ребёнок, живущий с родителями в общежитии, может спокойно заходить в любую комнату (где живут, по идее, абсолютно чужие люди), и везде встречает практически родственное отношение.

«...Здесь у нас стирают, моют в корытах детей, а осенью по заранее составленному графику рубят капусту. На заводском грузовике привозят из колхоза и продают прямо из кузова во дворе белые скрипучие кочаны и крупную оранжевую морковь... Всё это изобилие режут большими ножами, мельчат специальными сечками и складывают, пересыпая крупной серой солью, в дубовые бочки, которые хранятся в кладовой – бывшей дворницкой, внизу, под лестницей, слева от двери. Я, конечно, зимой тайком пробую из всех бочек, и самая вкусная капуста получается почему-то у Ежовых. Но наша тоже ничего – ядрёная, с хрустцой...».

Важной особенностью советского общества является его действительное единство, прочная взаимосвязанность людей многочисленными социальными связями, соединяющими разрозненных людей в народ. Взаимная выручка, общая система ценностей – материальных и духовных, морально-нравственных. Незыблемый авторитет государства, при некоторой критичности по отношению к отдельным его представителям. Десятилетиями устоявшийся механизм жизни и государственной деятельности, как основа и залог стабильности. Все эти факторы в романе Юрия Полякова передаются не благонамеренной риторикой, которой некоторые писатели пытаются компенсировать недостаток таланта, а исключительно художественными средствами и глубоким знанием жизненной правды.
Одним из важных аспектов, художественно развитых в романе «Совдетство», является взаимоотношение детей и родителей в советском обществе. Несмотря на некоторую фамильярность, с которой Юра Полуяков называет (да и то только в мыслях) маму «Лида», а папу «Тимофеич», между поколениями существует здоровая дистанция, наличием которой обусловлены авторитет родителей и послушание детей. Именно на соотношении авторитета и родственной любви основывается внутреннее богатство жизни советской семьи. Здесь не только взаимная родственная любовь между членами семьи, но и возможность определённой критичности, и, в отдельных случаях, даже невинных обманов, с целью сгладить острые углы, смягчить противоречия. При всех неизбежных коллизиях, стабильным фоном, определяющим внутреннее содержание жизни, является человечность – стремление наполнить свою жизнь и жизнь близких ярким смыслом, любовью и добротой. То же самое можно сказать и об отношениях между одноклассниками: все противоречия, свойственные возрасту, различным темпераментам и склонностям, благополучно поглощаются общей гуманистической направленностью советской жизни.

Образ советского человека, в его непосредственной противоречивости, Юрий Поляков раскрывает в череде взрослых персонажей. Ярким примером в этом отношении является мама Юры Полуякова – Лида. Женщина правильная, идейная и партийная, Лида все силы прилагает для того, чтобы сохранить в семье баланс порядочности и материального благополучия (собственно, это одна из универсальных проблем бытия, с которой сталкивается в жизни каждый нормальный человек). И тем более интересна та двойственность, которая проявилась в Лиде при столкновении с возможностью покупки одежды для сына в магазине «Детский мир». Внутреннее благоговение перед «импортными» и дефицитными вещами в какой-то момент пересиливает советские мировоззренческие установки и банально овладевает этой очень симпатичной и порядочной, правильной женщиной. При этом мотивация её поступков столь человечна, что мысль о том, чтобы осудить её за проявленную слабость, даже не приходит в голову.

«...Обычно она жутко колеблется, разглядывает облюбованную вещь, как болячку, страдает, уходит из магазина, потом возвращается. Для неё принять решение о покупке – это как совершить подвиг, это как броситься на вражий дзот! Но есть, есть одно волшебное слово, которое заставляет Лиду мгновенно выхватить кошелёк и метнуться в кассу. Это слово – “последний”. Ну а потом словно прорывается невидимая запруда и, если ещё остались какие-то деньги, начинается настоящая эпидемия покупок».

Отец главного героя – Тимофеич, электрик, трудяга, прочно привязанный к работе и семье. Судя по некоторым подробностям, о которых в романе сказано вскользь, он порой позволяет себе некоторые вольности, которые, тем не менее, не угрожают прочности его семейного очага. Психологически он прописан не столь подробно, как мама Лида, но это обусловлено менее сложным его характером, изображение которого требует не столь тонких стилевых средств.

«...Тимофеич так часто порывается меня выпороть, что может сложиться впечатление, будто я живу в таких же чудовищных условиях, как и Алёша Пешков в кинофильме “Детство”. Но это вовсе не так. Обычно грозные обещания так и остаются обещаниями. Иногда отец начинает демонстративно расстёгивать ремень – тем и ограничивается. Ещё реже он выдёргивает его из поясных лямок и потрясает им в воздухе. По-настоящему он порол меня дважды...».

Особого внимания заслуживает склонность Юры Полуякова к фантазиям и мечтам. В этой особенности своего героя писатель Юрий Поляков очень убедительно воссоздаёт внутренний мир советского подростка, направленность его устремлений. При соотношении этих устремлений с соответствующей реальностью нынешнего времени, с особой остротой понимаешь ту пропасть, которая отделяет нас от той благословенной эпохи, когда дети и подростки мечтали стать космонавтами, мореплавателями, учёными, спортсменами или представителями других героических профессий.

«...Мне, как пятнадцатилетнему капитану, доверяют штурвал. Я дожидаюсь прилива и ювелирно провожу корабль между скалами, так, что острые камни срезают ракушки, успевшие нарасти на бортах за время плавания. Меня сразу после этого назначают капитаном.
Но негостеприимный остров, оказывается, обитаем! Его захватили жадные империалисты и заставляют чернокожих дикарей добывать в глубоких шахтах алмазы, причём используют труд малолетних детей, так как в узкие проходы под землёй могут пролезть только щуплые от недоедания негритята. Я возмущён и разрабатываю секретный план: непроглядной ночью мы нападаем на штаб колонизаторов, после кровопролитного боя они сдаются, складывают оружие и убираются восвояси. Остров – свободен, как Куба. Все ликуют, ведь за счёт алмазов, которые теперь достанутся тем, кто их добывает, очень быстро можно построить на острове с помощью СССР социализм и даже коммунизм».

Возможно, в идеологическом воспитании советской эпохи и были определённые перегибы. Но в целом дети были мотивированы на положительные, гуманистические, нравственно-активные ценности, лежащие в основе советской государственной идеологии. Именно эти ценности дали возможность поколениям советских людей сохранить человеческое достоинство в эпохе «демократических преобразований».
По прочтении романа в душе остаётся удивительно светлое чувство. В сущности, в романе нет отрицательных персонажей. Даже два хулигана, Корень и Серый, которые, ближе к концу романа, пытаются ограбить Юру Полуякова, при более близком общении оказываются такими же простыми пацанами, детьми своего времени и своей социальной среды. Текст романа пронизывает душевная ирония, в отдельных эпизодах приобретающая оттенок феерического гротеска.
В предисловии к своей новой книге Юрий Поляков признаётся: «...Я писал её с трепетом, погружаясь сердцем в живую воду памяти, извлекая из глубин сознания милые мелочи минувшего, перебирая забытые словечки ушедшей эпохи, стараясь воплотить в языке тот далёкий, утраченный мир, который исчез навсегда вместе с Советским Союзом...». Следует отметить, что именно эти «мелочи минувшего», встроенные в психологически достоверный художественный контекст, многократно усиливают воздействие на сознания читателя – благодаря тому, что они адресованы к людям, не болеющим беспамятством, но бережно и неброско хранящим в памяти признаки и черты всего лучшего, что было в их жизни в советское время.

Юрий Поляков был и остаётся советским писателем, в самом хорошем смысле этого определения. Он пишет для людей о людях, делает это просто и талантливо, привлекая сердца читателей не конъюнктурной тематикой, не лживыми антисоветскими измышлениями, а честным стремлением выразить и передать то хорошее и неповторимое, что было в жизни нашего великого многонационального народа и что сами мы, по легкомыслию и человеческой слабости, безвозвратно утратили. Возможно, в нашей жизни ещё будет что-то хорошее, но вот такого, описанного в романе «Совдетство», – уже не будет никогда. Сегодня для России наступает историческая необходимость понять это, чтобы мы могли окончательно освободиться от «либеральных» грёз и сделать шаг вперёд. Но для этого необходимо осознать то, что мы потеряли.
Роман Юрия Полякова – настоящая русская литература, продолжение традиций нашей классики. В то же время, это значительное в идейном плане явление, дающее ответ на лживые инсинуации в отношении нашего советского прошлого – ответ мягкий, но убедительный, поскольку он преисполнен душевной доброты, любви к людям, бережного отношения к истории нашего Отечества.

https://webkamerton.ru/2021/12/rodina-serdca

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (19.12.2021   08:15:42)

МАМА, Я ЛЕТЧИКА ЛЮБЛЮ!
(Д. Быков «Истребитель»; М., «Редакция Елены Шубиной», 2021)

Александр Кузьменков

Я-то думал, зачем Быков носит летный шлем и высокие сапоги? А вон оно что оказалось: вживается в образ сталинского сокола. Мама, я летчика люблю!

Напрасный это труд, система Станиславского. Ведь о чем бы Дмитрий Львович ни писал, главными героями все едино окажутся его сверхценные идеи. Остальное – чистой воды декор, бесплатное к ним приложение.

Но: когда издатели ищут героя, у нас героем становится любой. А живому-то классику сам Бог велел. Д.Б. в одном из интервью прогнозировал: роман будут дико ругать. Но ошибся. Бригада рецензентов уже устроила предсказуемый салют из всех стволов. Галина Юзефович в припадке дежурного восторга выказала феноменальное знание предмета: «Кто-то из героев (например, авиаконструктор Антонов) выступает в романе под собственным именем». Да-а? А не подскажете ли, Галина Леонидовна, когда это Антонов шарашкой командовал? Впрочем, Туполев или Антонов – какая, на фиг, разница? Для архикритикессы важно другое: Д.Б., внебрачный правнук Гомера, создал монументальный эпос, который так и тянет разобрать на щегольские, броские цитаты. Мама, я Быкова люблю!

Оно конечно, девичьему сердцу не прикажешь дело разуметь. Но мне удалось обнаружить в тексте всего одну такую цитату. Правда, воистину броскую, редкого щегольства: «облокотясь на локоть». Высший пилотаж, просто чакра Фролова. После чего стала понятна глянцевая стилистика рецензий: попытка разобраться в устройстве «Истребителя» равнозначна крушению этого монструозного аэроплана.

На Петербургском книжном салоне г-н сочинитель уверял, что читатель «Истребителя» станет другим человеком и никогда не вернется к себе прежнему. До оскомины знакомо по «Июню», который тоже был по самое некуда заряжен тайными знаниями, более действенными, чем печатное слово.

На самом деле все много проще. Быковская проза – не организм, но механизм: болты, подшипники, шестерни, шпонки. И вместо сердца пламенный мотор – наиважнейшая теория, подлежащая срочной беллетризации.

«Июнь», к примеру, был смонтирован по откровенно надуманной схеме: вторая часть должна составлять половину первой, третья – треть второй и проч. Не диво, что помнится оттуда очень немного: сама схема плюс поголовная мазохистская жажда очистительной гекатомбы. С остальными текстами у меня та же самая незадача. Из «ЖД» в голове уцелела хазарско-варяжская историософия и нелепое «стояние на Калке». А попроси назвать по имени хоть одного героя – ведь не сумею, уточнять придется. Из «Оправдания» помню тамошнюю версию сталинских репрессий – отбор несгибаемых. Из «Орфографии» – манерный подзаголовок «Опера в трех действиях» и Шендеровича в легком гриме. И так далее.

Ситуации и персонажи выцветают в первую очередь, потому что вместо драматургии у Д.Б. большей частью авторские ремарки, а людей заменяют аллегории. В «Истребителе» марионетки в очередной раз думают авторские мысли и говорят авторские речи. То наткнешься на знакомых по «Оправданию» «железно-каменных бойцов, которые все вынесут», то на любимых Быковым стругацких люденов: «только их интересовало бессмертие – все остальные довольствовались корытом», то на Берию-Мефистофеля – с недавних пор у Дмитрия Львовича сплошь и рядом трикстеры, от Христа до Ленина, от Уленшпигеля до Штирлица. Все это уже не однажды сказано – если не на «Эхе Москвы», то в лекциях, если не в лекциях, то в статьях. Так ведь и Д.Б. по природе своей трикстер, персонаж Тэффи: «По десяти раз тот же фельетон печатает. Сделает другое заглавие, изменит начало, изменит конец – и готово. Я, говорит, теперь на проценты со старых вещей живу».

«Истребитель» – книга новая только de jure. Композиционно она сродни «Июню»: сборник разнокалиберных рассказов и повестей, кое-как объединенных сквозным героем. Роль его досталась журналисту Льву Бровману, в миру Лазарю Бронтману, – но опять-таки лишь юридически. Фактически это автор, которого хлебом не корми, дай напомнить о своем существовании. Дмитрий Львович является то с ненужным комментарием, то с неуместными в 30-е годы анекдотами брежневского разлива, то с тортом, украшенным актуальной кремовой надписью «Можем повторить!»

Быковский текст, что тоже дело обычное, как минимум наполовину состоит из интертекста. Понятно, работа с целевой аудиторией, верный способ поднять ее самооценку: и вы, мол, не лаптем щи хлебаете, читали! Пролог к роману, вывернутая наизнанку гайдаровская «Голубая чашка», ненавязчиво сообщает публике, что сейчас начнется тонкая постмодернистская игра, которую отдельные несознательные элементы незаслуженно именуют литературщиной. Про аллюзии на марфинскую шарашку, по-моему, уже все написали. Про хемингуэевский «Колокол» тоже. Во все тяжкие литературная кадриль грянет в третьей главе, где штурман Степанова-Осипенко встретит в приамурской тайге старообрядцев Зыковых – добро пожаловать в «Таежный тупик». Чуть позже белоказачий полковник, застрявший в зимовье со времен Гражданской, перескажет летчице сюжет лавреневского «Сорок первого» и попрощается с ней распутинским «Живи, как говорится, и помни». И во всех темных углах прячутся ожившие мертвецы, создания зловещего патологоанатома Артемьева. Мама, я доктора… тьфу, да пропади он, живодер. А зомбаки, судя по манерам, явно с «Кладбища домашних животных» забрели.

Их появление в романе об истории советского воздухоплавания не объяснить ничем, кроме авторской прихоти: «сделать производственному роману метафизическую прививку». Хм. Этих двоих не выдержит ни один Боливар. Быковская синергия жанров напоминает провальные эксперименты по скрещиванию обезьяны с человеком. Но у профессора Иванова хоть практическая цель была, а здесь – феномен чистого искусства: нам нет преград ни в море, ни на суше. Ладно, а дальше-то что? Ну, залетел Гриневицкий-Леваневский в Аид, на что прозрачно намекают заросли асфоделей на берегу. Ну, эзотерики солнечным светом питаются и по воде ходят. И?.. Да ничего, кроме ощущения полной инородности: мистика не работает ни на сюжет, ни на концепцию.

Вообще, «Истребителю» при всем желании не взлететь: до неприличия перегружен разнообразными ненужностями. Густо заселенный роман похож на сталинскую коммуналку. По моим не особо точным подсчетам, там около 250 героев, названных по именам, а с безымянными – и вовсе страх сказать сколько. Чаще всего быковские персонажи под стать тампонам ОВ: тоже разового пользования. Летчик Баранников, статист без речей, появится лишь затем, чтобы выполнить восходящий вираж на параде, о чем сказана ровно одна фраза. Начальнику курса военно-теоретической школы Гамкрелидзе повезло больше, ему целую реплику доверили: «Кто быстро живет – мало живет». К чему они тут, одному сочинителю ведомо.

То же самое можно сказать о фабульных зигзагах, большинство из которых – пришей к бомболюку рукав. В прологе Маруся чуть было не ушла от мужа-писателя к полярному летчику. Думали, кто-то из этой троицы помянут в романе хоть словом? Ага, уже. Или вставная новелла про директора магазина Волынца, безвинно расстрелянного по подозрению в убийстве жены – та к любовнику сбежала. И зачем этот детектив? – да так, к слову. Под занавес откуда ни возьмись возник довесок в полтора авторских листа про дрейф ледокола «Георгий Седов». Но этому есть хоть какое-то объяснение: видимо, договорного объема ради – мама, я моряка люблю! Пришлось.

Чему объяснения нет, так это авторскому и редакторскому браку. Д.Б. самое малое наполовину заселил сталинские наркоматы министрами. Досрочно, аж с 30-летним опережением, ввел в РККА воинское звание прапорщика. И заставил Петрова-Серова подать «заявку на перевод в Испанию» – заявки на приобретение товарно-материальных ценностей снабженцы пишут, а офицеры пишут рапорты. Тоже про Испанию, но еще смешнее: советский военспец под псевдонимом товарищ Эрнесто упорно скрывает свое русское имя даже от соотечественников. Что не мешает ему таскать в кобуре именной пистолет, подаренный еще в Гражданскую. Безупречная логика – правда, Дмитрий Львович?

Так Гомер, говорите? Впору повторить вслед за Белинским: где тут Гомер, какой тут Гомер? Тут просто Быков – и больше никого.

https://alterlit.ru/post/20516/

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (21.12.2021   13:12:09)

Опоздавший

Александр КУЗЬМЕНКОВ

20 декабря 2021

30 ноября стали известны имена лауреатов международной литературной премии имени Фазиля Искандера. Одним из победителей номинации «Проза» стал красноярский писатель Сергей Кузнечихин с книгой «Где наша не пропадала!»
В давнем интервью Кузнечихин заметил: «Творчество, как и разврат – занятие для молодых». Хотя его литературная биография это опровергает: С.К. заговорил в полный голос, когда ему было крепко за сорок.
Уж простите за банальность, но все в этой жизни неоднозначно. С Кузнечихиным вышел тот же самый парадокс. Хорошо, что приключилась такая удача, могла бы и мимо пройти. И плохо, что безбожно запоздала.

***

Хемингуэй считал лучшей писательской школой несчастливое детство. Эту школу Кузнечихин закончил с отличием: «Четвертый, поздний и, наверное, лишний ребенок в семье. Если бы не война и не четырехлетняя разлука родителей, меня бы, скорее всего, не существовало. В некотором роде я – продукт столкновения двух диктаторов. Ничего путного из этого получиться не могло…»
За школьным порогом – в прямом и переносном смысле – были университеты разного профиля. Калининский политех, распределение в Иркутскую область и кочевая жизнь инженера-наладчика: от Ивделя до Магадана, от Кызыла до Норильска. В 60-е до хрипоты спорили о физиках и лириках – Кузнечихин норовил объединить противоположности: квалифицированный технарь наживал писательскую квалификацию, перерабатывая опыт и впечатления то в стихи, то в прозу.
Стихам, надо сказать, повезло больше: дебютный сборник удалось издать в 1979-м. Прозу издатели не жаловали. Кто-то из рецензентов писал, что после рассказов С.К. хочется вымыть руки. Хотя тот лишь дотошно фиксировал свои наблюдения: добросовестный разврат командировочных, убожество советского общежития – «общеядия, общепития», по верному слову забытого ныне стихотворца. Первая прозаическая книжка Кузнечихина появилась в 1990-м, когда и тематика ее, и герои уже уходили в небытие.
Плюс отягчающее обстоятельство: каинова печать провинциала. «Дар Божий! Для него прописка безразлична», – утверждал Кузнечихин. Но только для него: чины людьми даются. Литературные репутации делаются исключительно в столицах, примеров хватает: Иванов, Рыжий, Сальников, Селуков.
До ноября 2021-го известность Кузнечихина никогда не выходила за пределы Красноярска, хоть и постоянный автор «Эксмо». В официальной табели о литературных рангах он никак не выше губернского секретаря. Но есть и гамбургский счет, известный лишь профессионалам. Опять-таки помянем Хемингуэя: даром, что ли, нобелиат завидовал изгою Платонову? Так вот, о гамбургском счете. «Проза Сергея Даниловича Кузнечихина – крупное явление русского искусства. Это искусство, как ему и положено, не вламывается в рамки нынешних откровенно коммерческих или псевдоинтеллектуальных проектов», – писал Максим Лаврентьев.
Необходимая оговорка: далеко не все у Кузнечихина принимаю. Ранние его рассказы чаще всего – подшукшинские, с избытком разных ненужностей, в которых тонет более чем добротная стилистика. «Мастерство подразумевает большую предварительную работу», – говаривал Сергей Данилович. Наверно, это она самая и была. Да и писателя следует судить не по провалам, а по взлетам: орлам случается и ниже кур спускаться.

***

В 1994-м у Кузнечихина вместо привычного вывиха случился коренной перелом: в журнале «День и Ночь» вышла повесть «Санитарный вариант, или Седьмая жена Есенина». Она восходит к самиздатским миниатюрам Пятницкого и Доброхотовой: «Гоголь переоделся Пушкиным…» Художники из журнала «Пионер» создали механизм, а С.К. раскрутил маховик до максимальных оборотов. У Кузнечихина двадцать шесть бакинских комиссаров берут в заложники Лермонтова, чтобы тот написал поэму об исконно азербайджанском Карабахе, Герцен претендует на Сталинскую премию по литературе, Денис Давыдов консультирует Пильняка, а Демьян Бедный навещает в борделе Сонечку Мармеладову…
Как и Пятницкий с Доброхотовой, Кузнечихин пародирует окололитературную мифологию. «Седьмая жена» по самое некуда наполнена травестированными аллюзиями на историю русской словесности.
Взять хоть дуэли российских классиков, состоявшиеся и несостоявшиеся: Толстой – Тургенев, Блок – Белый, Гумилев – Волошин. А что будет, коли поставить всех до единого дуэлянтов в две шеренги с пистолетами в руках?..
Или хрестоматийный призыв бросить Пушкина с парохода современности. Кузнечихин овеществляет метафору: футуристы совсем не символически отправляют классика в надлежащую волну.
«Седьмая жена» – удовольствие для искушенного читателя, озорная игра в постмодернизм. Именно игра, поскольку все составляющие строго дозированы: фрагментарность без ущерба для целого, ирония и пародия без агрессии, интертекст без прямых заимствований.
Вот, кстати, об интертексте. Каждую главу повести завершает поучение, «Мораль» – по-видимому, отсылка к moralitе́ Генриха Манна. Сведенные воедино, кузнечихинские афоризмы становятся катехизисом литератора:
«Нельзя поэту рваться к власти, потому что, став приказчиком, он перестает быть рассказчиком».
«Поэт обязан быть национальным, но упаси его Бог связываться с националистами».
«Случайная премия, как случайная связь, чревата самыми неожиданными последствиями».
В «Эксмо» повесть издали лишь в 2017-м, когда русский постмодернизм уже стал раритетом.

***

У каждого прозаика есть opus magnum. У Кузнечихина, думаю, это сборник «Где наша не пропадала!»: добрая сотня баек, – рыбацких, производственных, бытовых, любовных, – объединенных образом рассказчика, Алексея Лукича Петухова. Петухов – персонаж, достойный стоять в одном ряду с Тихоном Щербатым и Василием Теркиным: того же покроя мужик. Балагур, этого не отнять. Да не только на язык горазд: и тайменя поймает, и агрегат в цехе смонтирует, и за карточным столом не оплошает. И, под стать автору, перекати-поле: в Питере бывал, на полу сыпáл, и тут не упал.
Упаси меня Бог от спойлеров: сказ в пересказе гибнет. Ограничусь, пожалуй, емкими сентенциями, каких в книжке немало:
«На питерского стилягу поселковый люд смотрит с восхищением, а местного стилягу держит за придурка. Своему выпячиваться не дозволено. Будь, как все, иначе заклеймим и проклянем».
«Слышал я, что самое неприятное зрелище – это пьяная женщина, но мне кажется – смотреть на паникующего мужчину гораздо противнее».
Что до синопсиса, то здесь меня опередил Юрий Беликов, окрестив петуховиаду энциклопедией русской провинции. Это и впрямь энциклопедия, где найдется справка на все случаи жизни: от рецепта тройной ухи на бульоне из рябчиков до сдачи зачета по чужим чертежам.
Правда, я бы добавил: здесь не только энциклопедия провинции, но и ее летопись. Старт повествования приходится на хрущевскую оттепель, финиш – на перестройку. Времена меняются, и вместе с ними меняется авторская интонация. На смену милым школьным и студенческим анекдотам приходят жесткие и этически неоднозначные рассказы о новой эпохе.
С.К. вновь опоздал: сборник вышел в Красноярске в 2005-м. Спрос на идиллические мемории к тому времени был равен статпогрешности, а новые реалисты производили свинцовые мерзости в промышленных масштабах. И уж не в пример свинцовее кузнечихинских.
Признания Данилыч с Лукичом дожидались аж 16 лет. По счастью и у премиальных жюри бывают ремиссии.

***

Повесть «Вожделенный остров Кристины. История болезни» – всецело о новых временах. Точнее, о том, как чувствует себя в них уходящая натура.
Вот здесь без спойлера не обойтись. Сотрудник полудохлого НИИ мечется в поисках денег: продает диссертацию, которую так и не сумел защитить, сбывает букинистам особо ценные книги из домашней библиотеки, тащит из лаборатории дистилляторы: ведь готовый самогонный аппарат. Деньги нужны, чтобы лечить тяжело больную жену, – да это лишь половина правды. Вторая половина куда как неприглядна: герой большей частью тратит их на проституток. Довелось ему случайно увидеть голую красавицу по имени Кристина, – и начались бесплодная охота за ней.
Повесть, опубликованная в альманахе «Енисей» года два назад, прошла незамеченной. Немногочисленные читатели сочли, что это про , и на том успокоились. Ладно, пусть так, – но и при этом раскладе текст не теряет психологической точности. Подробности у Фрейда: если первоначальный объект желания утерян, то он подменяется бесконечным рядом заменяющих объектов, из которых не удовлетворяет ни один.
На деле все не в пример гаже: «История болезни» – панихида по советской интеллигенции, что на эскимосский манер меняла моржовые клыки и пушнину на стеклянные бусы. Иносказание вполне прозрачное: повесть предваряет блоковский эпиграф про Русь-жену. Книги и лабораторное оборудование тем более не нуждаются в подсказке: девальвация науки и культуры. Дефиле разовых подружек – от самодельной аристократки до дурочки из сельхозинститута – а что это, как не поиски новой, чур меня, идентичности? При этом каждая из девок рельефно выписана и вполне убедительна. Наглядное пособие для студентов-филологов: художественный образ есть конкретная и вместе с тем обобщенная картина действительности…

***

Тут, по образу и подобию «Седьмой жены», должна быть мораль. Драму из вечных опозданий Кузнечихина, думаю, делать не стоит: это не его жанр. Что до остального, то С.К. сам свел дебет с кредитом и заполнил графу «итого».
В ней два пункта. Первый – из давнего стихотворения: «Лишь осознанье собственной ненужности / Дает поэту полную свободу». Второй – рефрен из «Седьмой жены»: «Спасти поэта может только женщина».
Добавить к этому нечего. Ну, разве что одно: блажен писатель с багажом таких истин.

https://webkamerton.ru/2021/12/opozdavshiy

Роберт Иванов   (23.12.2021   01:56:20)
(Ответ пользователю: Юрий Кольцов)

Хороший критик Кузьменков. С удовольствием прочитал его рецензии.
Спасибо.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (23.12.2021   07:18:24)

All That Jazz

Инесса ЦИПОРКИНА

Автор верлибра свободен во всём, если не считать необходимости создавать хорошие стихи.
Томас Элиот

9 ноября объявлены лауреаты премии «Поэзия» в трёх номинациях. «Стихотворением года» посчитали «бело-красно-белый флаг» Марии Малиновской. И разразился скандал…

Региональный обозреватель Андрей Игнатьев ( https://babr24.com/?IDE=221107) в статье «Стихотворение года – поэтизированная политика или политизированная поэзия?» писал: «Этот длинный, лишённый знаков препинания верлибр разделил литературный Фейсбук на два лагеря». И не только Фейсбук. Не первую неделю пылают страницы. Хотя, признаться, непонятно, почему.

Для начала приведу мнение, высказанное доктором филологических наук, профессором НИУ ВШЭ, литературоведом Олегом Лекмановым ( https://www.facebook.com/lekmanov/posts/4360669490719300): «Меня, если честно, поразил пещерный уровень состоявшейся „дискуссии“. Я вполне допускаю, что победившее стихотворение может кому-то сильно не понравиться (все люди разные и вкусы у них разные), однако уровень предъявляемых аргументов удручает. […] Стихи не в рифму – это не стихи. Вы – серьезно? Мат и описание секса в стихотворении недопустимы. […] Какое нынче у вас, милые, тысячелетие на дворе?»

Примерно так же высказался на этот счет в журнале «Лиterraтура» Евгений Никитин ( https://literratura.org/actual/4743-evgeniy-nikitin-premiya-i-klinika.html): «В скандале вокруг премии „Поэзия“ в первую очередь очень мало поэзии. Все высказывания на эту тему предсказуемы, все возмущение исходит от людей, которые эстетически находятся где-то в шестидесятых годах прошлого века. Это примерно то же самое, как если бы „Премию Кандинского“ ругали авторы портретов маслом на холсте и члены кружка имени Глазунова».

Позволю себе отступление: портрет маслом на холсте не является антагонистом творчеству Кандинского, в условиях указанной премии нет ограничений на холст и масло. И вообще это лишь техника, а не вся концепция и не вклад в искусство, за которое, собственно, премию Кандинского и дают. Если не знаешь предмета, не надо пытаться сделать из него метафору. Несуразные метафоры, выражающие что угодно, кроме авторской мысли, – бич и примета современной литературы. Их использование выдает не только плохое знание русского языка, но и незнание элементарных вещей.

Тем не менее претензии к дискуссии кажутся обоснованными: верлибр, как говорил Томас Элиот, дает cвободу. От всего – от рифмы, ритма, литературности выражений… Только от необходимости писать хорошие стихи свободы поэт получить не может. С этой свободой он освобождается и от звания поэта. Зная эти неприятные особенности литераторской профессии, «авторитетные критики» то и дело наставляют читателя, как школьника, читая лекции по теме «Что хотел сказать автор», – а то как бы мы не заплутали в дебрях на удивление одинаковых верлибров, свободных от всего, включая писательскую индивидуальность.

Мнение Олега Демидова о произведении (выраженное там же, на Фейсбуке) вроде бы и не ругательное, но все-таки нелестное: «Все темы и приёмы, на которые ориентируется так называемая „актуальная поэзия“, на месте. Маша долго к этому шла и, наконец, нашла нужную комбинацию: антиимперские протесты […], проработка психологических травм, сексуальное отклонение […], героиня не феминистка, но находящаяся в этому дискурсе, стихотворение удалено из ФБ по доносу и доступно только в „Воздухе“. Вот и все слагаемые успеха. Это, конечно, стихи […], но абсолютно „грамотно сделанные“». Кому как не бессменному «делателю успеха» Захара Прилепина узнать знакомые приемы?

Тем временем рождение нового имени из своеобычного скандала продолжается. Нужны спортивные комментаторы, телеведущие, которые бы разъяснили публике, что, собственно, на ринге происходит.

Критик Ольга Балла-Гертман, мастер подобных разъяснений, в «Учительской газете» любезно извещает, каким предстает победитель в глазах человека, близкого к Олимпу: «Победило стихотворение не просто сложное по внутренней динамике и конфликтное по той же внутренней динамике, но отражающее наше время с такой мучительной точностью, что может показаться прямым публицистическим, политическим высказыванием», хвалит «мучительную точность» (присущую нынче буквально всем, кто пользуется фем-оптикой, то есть ругает мужской пол и жалуется на жизнь, страну и психотравмы).

Между тем директор журнала «Вопросы литературы» Игорь Дуардович логику выбора не оценил и даже вовсе вышел из жюри. Евгений Никитин как еще один спортивный комментатор вынес свой вердикт: «Ведь стихотворение Марии Малиновской, получившее премию фактически из их [Игоря Дуардовича и Евгении Коробковой] рук, нарушает все их представления о нормах в стихосложении, словно желанная, но запретная и потому вытесненная сексуальная практика. Субъект может выдержать только определенную степень наслаждения, после которого оно превращается в лакановский jouissance».

В историю об удивительном фаворите, вывезшем на собственном, можно сказать, горбу троих – мучительную точность, публицистическую политизацию и запретную сексуальную практику, – добавил интриги тот факт, что стихотворения-то в открытом доступе и не было. Его удалили, как утверждало множество народу, «по доносу». Хотя это мог сделать и бот.

Е. Никитин даже намекнул, что это не просто удаление «за плохие слова», типичное для соцсетей, а «политика настигла поэзию в форме доноса. Поэзия скрылась от нее на бумаге. Бумага неожиданно оказалась последней инстанцией свободы». Дотянулся, короче, проклятый. А намек Баллы-Герман: «…то, что этот текст был стерт из социальных сетей по анонимному доносу, нелишний раз доказывает, что в этом качестве оно прочитано и было (ну не из-за табуированной же лексики, которую, о ужас, герои используют в своих высказываниях)» поддал жару в топку воображения публики.

Что же такого было в стихотворении, задумалась я, что его одновременно наградили, удалили и объявили не чем иным, как jouissance (напомню: психоаналитик Жак Лакан этим словом обозначил парадокcальное наслаждение, достигающее практически невыносимого уровня возбуждения; его функция заключается в поддержании невротической иллюзии того, что jouissance был бы достижим, если бы не запрет)? Для ясности приведу несколько фрагментов «стихотворения года».

Начинается оно неоригинально, с «политической повестки». Без «повестки» мы же не увидим актуальности в стихе!

бело-красно-белый флаг
на твоём фото профиля
я давно уже видела
я не замечала до сих пор

а сегодня когда ты позвонил и кричал
вернее когда я позвонила а ты кричал
вы все провокаторы
звоните выспрашиваете

(а у меня больше никого нет
в этой стране
кроме тебя)
я нажала отбой
и долго смотрела
на бело-красно-белый флаг

пока не увидела
что мой лучший друг
то что называется переобулся

Никакой мучительной точности и публицистического ее выражения вначале не наблюдалось. Такие стихотворения, ученически-безыскусные, время от времени пишут, наверное, все поэты, а вернее, поэтессы (поэтки), да и простые, безызвестные обитатели соцсетей и литературных сайтов. Но именно этот отрывок присутствовал в большинстве отзывов на стихотворение, без объяснения, что в произведении имелось что-то еще, скандальное. Рецензенты вели себя так, словно что-то знают, но читателю нипочем не скажут. Казалось, будто жюри и все обозреватели внезапно сошли с ума или вступили в тайное общество.

Читая отзыв Олега Лекманова: «Короче говоря, обсуждение в соцсетях очень грамотно сделанного стихотворения Марии Малиновской продемонстрировало весьма печальную особенность современного литературного процесса» и пытаясь понять, о чем вообще речь, где это «грамотно сделанное» нечто, я обнаружила, что у стиха есть продолжение, похожее на грустный лытдыбр обиженной девочки, поссорившейся с мальчиком, плохим мальчиком, который не пожелал быть хорошим – даже с ней. А ведь она так его любила! Ну или дружила с ним. Всем своим организмом.

Обиженная девочка перечисляет условия и динамику дружбы:

ты не кричал
ё… тупая с…
даже тогда
в мои 15
в твои 32
ты говорил
своим всегда ровным голосом

ты слишком умная девочка
для такого как я
мы поженимся
ты захочешь развиваться
а я не захочу
ты всё равно будешь развиваться
я начну ревновать
думать что у тебя есть другой
ты обидишься
и у тебя появится другой

ты не кричал
ё… тупая с…
даже когда не успел
сказать мне что развёлся
ты просто молчал и слушал
как я говорила
что встретила человека
и его ненавидит моя семья
поэтому я звоню
у меня больше никого нет
в этой стране
кроме тебя

Найти полный текст можно в интернете по тексту строфы – или купить выпуск журнала «Воздух» на бумаге (читатель, я полагаю, не станет его ни искать, ни покупать). Поэтому позволю себе некоторые спойлеры. Просто чтобы прояснить ситуацию.

так когда же я стала для тебя ё…
тупой
конченой с…
если ты меня не е…
если ты всю жизнь
боялся что меня-таки в…?

когда ты учил меня целоваться?

когда ты учил меня нареза́ть помидоры
а потом в твоей комнатушке
на простыне с налипшими косточками
этих и других помидоров
мы смотрели зелёную милю?

я таращилась в экран
и не могла следить за сюжетом
потому что балдела
у нас всё почти как у взрослых

Вот тут-то автор(ка), мне кажется, и выдает себя с головой. Это не у героини, это у нее «всё почти как у взрослых» – от обсценной лексики до виртуальной политики. Матерящаяся молодая поэтесса в современной литературе – уже никакое не табу, а скорее тренд. Так же, как поэтесса, жалующаяся на мужчин, психотравмы, политическую обстановку и равнодушие взрослых. Даром что девочке, как правило, четвертый, а то и пятый десяток пошел.

Мужчина лютует, оскорбляя чувства собеседницы, та откровенно тормозит, сравнивая себя с «этой страной»:

а может в том-то и дело
что твоё отношение ко мне
живое динамическое
а я как эта заторможенная страна
не заметила как стала
конченой
не заметила как ты перестал быть
моим лучшим другом
мне просто спокойно о тебе так думать
чтобы не думать вообще

з… москали
лучше всех всё знают
учат жить

на протесты она пойдёт
да тебе одного удара дубинкой достаточно

просто поезжай в город
посмотри в окно
и напиши правду
своим левачкам-п…
открой подъезд
чтобы люди могли укрыться
и будет достаточно
твоего ё… вклада в революцию

Обиженная девочка вспоминает о разрушенном образе рая на земле:

мне пятнадцать
мы идём по грунтовой дороге
ты обрываешь с дерева
маленький белый цветок
и вставляешь мне в волосы
моё счастье наверное
несоразмерно поступку
но в тот миг мне и правда кажется
что ничего прекраснее нет
мне до сих пор кажется
что ничего прекраснее не было
и ты говоришь
как же тебе мало надо
а я не понимаю этих слов

Драма окончена, аплодисменты и рыдания прилагаются. Правда, по-прежнему непонятно, с чего вдруг такая бурная реакция. Из-за матерного слова, обозначающего половое сношение, его отглагольные и прилагательные? Так это подростковое. Чтобы всё было как у взрослых.

Сколько ни переворачивай стихотворение года, а оно все равно ученическое, неприметное. Можно взять стихи других добросовестных мастериц эпатажа, той же Васякиной, Рымбу, да и прочих «авторок», готовых на многое, лишь бы выделиться из общей массы – но ничем из нее не выделяющихся. Чтобы помочь дамам в их трудном деле саморекламы, нужен хайп, нужны войны критиков. Это и есть сила окололитературной трансгрессии, преодолевающей предел посредственности современного модного литератора. Автор, как верно заметил О. Демидов, многое сделала для выполнения главных условий «актуального произведения».

И пока Игорь Дуардович в возмущении выходит из жюри, Александр Переверзин, главред издательства «Воймега», пишет: «Кого-то в этом стихотворении смущает обсценная лексика. Я пробовал её заменить, без мата получается, что герой просто вяло поругивается на героиню». Только мне кажется, что герой и с матом вяло поругивается, ухитряясь между ругательствами вставлять ценные указания: героиня должна найти ему работу в Москве, с проживанием или без проживания? Когда ругаются бешено, указаний не дают и на помощь не рассчитывают.

Критики высказывают свою мысль так, что только запутывают читателя с его нехитрой логикой. Ольга Балла-Гертман подогревает «синдром поиска глубинного смысла» в читательской душе: «К чести Марии Малиновской […], ее стихотворение не политическая декларация. Оно не вопреки своей актуальности, но, напротив, как раз посредством ее существенно глубже. Оно вообще не о текущих исторических обстоятельствах, хотя говорит их языком». Спрашивается, отчего не писать политических деклараций такая честь для поэта? Или современные поэты настолько утомили всех своими манифестами, что можно с восторгом прочесть верлибр о разрыве несовершеннолетней девицы и мужчины вдвое ее старше (хотя разница в полтора десятка лет значима лишь когда тебе пятнадцать – «через сто лет нам будет поровну»)?

Вопросы, вопросы... Связанные, однако, не столько со стихотворением (о котором сам читатель высказывается без особого энтузиазма: «Форма истеричная, но форма точно соответствует содержанию, а не просто „девка психанула и надиктовала матерщину на телефон“»), сколько с силой продвижения посредственных и безыскусных авторов в премированные, модные и знаменитые. Прочти кто-нибудь данное стихотворение не в лонг-риде, а где-нибудь на Поэзии.ру – не уверена, что хоть строчка задержалась бы в голове критика-хэдхантера, ищущего, кого бы… трансгрессировать.

В этой разноголосице, пожалуй, лучше читать между строк, там, где критики помоложе и понаивнее выдают «профессиональные тайны». Устами младенца глаголет истина.

Молодой критик Евгений Никитин намекает на невротическую тягу к запретному наслаждению, но поневоле сбивается на процесс создания поэта из «психующей девки» (или парня): «Не величие отмечается премиями, а получение премий ведет по представлениям наших литераторов к величию. Поэтому и вызывает смесь благоговения с ненавистью». Это без экивоков переводится как «дай премию забору с написанным на нем неприличным словом – мы и ему позавидуем».

Но нельзя же младенческие откровения вот так запросто пускать в народ? Надо как-нибудь эдак извернуться, подводя базис под пользу от премирования заборов: «Потому что общая масса внимания, на которое может рассчитывать поэзия, очень невелика, и каждый грамм на вес золота. Это внимание важнее даже самих текстов».

Ах вон оно что! Оказывает, весь этот джаз затеян ради увеличения интереса публики к поэзии, абсолютно чуждой современному читателю. А ведь помнится время (даже мне), когда имена современных поэтов были на слуху, поэтические сборники читали, разделы поэзии в толстых журналах интересовали не только дам с камеями в кружевных жабо… Но, похоже, кровати двигать в вашем заведении, господа литераторы, давно бесполезно. Может, что-нибудь в поэзии подправить?

https://webkamerton.ru/2021/12/all-jazz

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (08.01.2022   21:26:48)

Родина сердца

Иван Голубничий

Юрий Поляков. «Совдетство». Роман. – М.: Издательство АСТ, 2021.


Отечественный читатель, ориентированный на традиционную литературу, с интересом встречает каждую новую книгу Юрия Полякова, и это закономерно. Творчески сформировавшийся в советское время писатель Поляков до настоящего времени чудесным образом сохранил стилевую и мировоззренческую самодостаточность, которая соответствует запросам значительной части нашего постсоветского общества, не утратившей внутренний стержень и не желающей суетиться в неудержимом стремлении «в будущее», предлагаемое зачастую ценой частичного или полного расчеловечивания. В книгах Полякова читатель находит традиционную систему онтологических координат, в которой привык ориентироваться и чувствует себя полноценно. Читая книги Полякова, бывший советский человек (чаще всего внутренне и остающийся таковым, независимо от того, что он сам об этом думает), погружается в свою естественную атмосферу, которая способствует его внутреннему раскрепощению, и как бы проживает заново те, ставшие уже далёкими, времена, когда он чувствовал себя по-настоящему свободным, несмотря на всевозможные ограничения, налагаемые на него государством и партийными органами. Именно по этой причине проза Юрия Полякова востребована у современного отечественного читателя.

Новая книга Полякова называется "Совдетство" с подзаголовком "Книга о светлом прошлом", самим названием извещая о своей сюжетной направленности. Картины из жизни простого советского подростка Юры Полуякова описываются от первого лица, с удивительной непосредственностью и пронзительной искренностью. Многочисленные персонажи второго и третьего планов – родители, родственники, одноклассники, учителя и т.д. – создают обширное и насыщенное смыслами и подтекстами пространство советского бытия. Следует сразу же подчеркнуть, что, несмотря на имеющее некоторый идеологический оттенок название, книга абсолютно лишена какой-либо тенденциозности, нарочитого намерения кого-то в чём-то переубедить или переагитировать. Книга имеет, в определённом смысле, исповедальный характер, но только подросток Юра Полуяков исповедуется не внешнему собеседнику, а как бы самому себе. Он излагает события, свои мысли, описывает впечатления, чувства, эмоции, и делает это в убедительной, соответствующей его возрасту манере. Писатель Юрий Поляков владеет талантом перевоплощения, проникновения во внутренний мир и психологию своих героев. Речь каждого персонажа индивидуальна, стилистически окрашена в соответствии с его конкретным образом.

При том, что в романе отсутствует острый сюжет, читается текст на одном дыхании; не будет преувеличением сказать, что книга буквально «проглатывается». В описании событий советской повседневности, увиденной глазами подростка, читатель находит множество черт и подробностей, которые заставляют вспомнить, или задуматься впервые, о необходимости настоящей, осмысленной, интересной и правильной жизни, от которой наше общество добровольно отказалось на исходе XX века. Главные черты советского бытия – предсказуемость, надёжность и безопасность. Ребёнок, живущий с родителями в общежитии, может спокойно заходить в любую комнату (где живут, по идее, абсолютно чужие люди), и везде встречает практически родственное отношение.

«...Здесь у нас стирают, моют в корытах детей, а осенью по заранее составленному графику рубят капусту. На заводском грузовике привозят из колхоза и продают прямо из кузова во дворе белые скрипучие кочаны и крупную оранжевую морковь... Всё это изобилие режут большими ножами, мельчат специальными сечками и складывают, пересыпая крупной серой солью, в дубовые бочки, которые хранятся в кладовой – бывшей дворницкой, внизу, под лестницей, слева от двери. Я, конечно, зимой тайком пробую из всех бочек, и самая вкусная капуста получается почему-то у Ежовых. Но наша тоже ничего – ядрёная, с хрустцой...».

Важной особенностью советского общества является его действительное единство, прочная взаимосвязанность людей многочисленными социальными связями, соединяющими разрозненные личности в народ. Взаимная выручка, общая система ценностей – материальных и духовных, морально-нравственных. Незыблемый авторитет государства, при некоторой критичности по отношению к отдельным его представителям. Десятилетиями устоявшийся механизм жизни и государственной деятельности, как основа и залог стабильности. Все эти факторы в романе Юрия Полякова передаются не благонамеренной риторикой, которой иные писатели пытаются компенсировать недостаток таланта, а исключительно художественными средствами и знанием жизненной правды.

Одним из важных аспектов, художественно развитых в романе "Совдетство", является взаимоотношение детей и родителей в советском обществе. Несмотря на некоторую фамильярность, с которой Юра Полуяков называет (да и то только в мыслях) маму «Лида», а папу «Тимофеич», между поколениями существует здоровая дистанция, наличием которой обусловлены авторитет родителей и послушание детей. Именно на соотношении авторитета и родственной любви основывается внутреннее богатство жизни советской семьи. Здесь не только взаимная родственная любовь между членами семьи, но и возможность определённой критичности, и, в отдельных случаях, даже невинных обманов, с целью сгладить острые углы, смягчить противоречия. При всех неизбежных коллизиях, стабильным фоном, определяющим внутреннее содержание жизни, является человечность – стремление наполнить свою жизнь и жизнь близких ярким смыслом, любовью и добротой. То же самое можно сказать и об отношениях между одноклассниками: все противоречия, свойственные возрасту, различным темпераментам и склонностям, благополучно поглощаются общей гуманистической направленностью советской жизни.

Образ советского человека, в его непосредственной противоречивости, Юрий Поляков раскрывает в череде взрослых персонажей. Ярким примером в этом отношении является мама Юры Полуякова – Лида. Женщина правильная, идейная и партийная, Лида все силы прилагает для того, чтобы сохранить в семье баланс порядочности и материального благополучия (собственно, это одна из универсальных проблем бытия, с которой сталкивается в жизни каждый нормальный человек). И тем более интересна та двойственность, которая проявилась в Лиде при столкновении с возможностью покупки одежды для сына в магазине "Детский мир". Внутреннее благоговение перед «импортными» и дефицитными вещами в какой-то момент пересиливает советские мировоззренческие установки и банально овладевает этой очень симпатичной и порядочной, правильной женщиной. При этом мотивация её поступков столь человечна, что мысль о том, чтобы осудить её за проявленную слабость, даже не приходит в голову.

«...Обычно она жутко колеблется, разглядывает облюбованную вещь, как болячку, страдает, уходит из магазина, потом возвращается. Для неё принять решение о покупке – это как совершить подвиг, это как броситься на вражий дзот! Но есть, есть одно волшебное слово, которое заставляет Лиду мгновенно выхватить кошелёк и метнуться в кассу. Это слово – “последний”. Ну а потом словно прорывается невидимая запруда и, если ещё остались какие-то деньги, начинается настоящая эпидемия покупок».

Отец главного героя – Тимофеич, электрик, трудяга, прочно привязанный к работе и семье. Судя по некоторым подробностям, о чём в романе сказано вскользь, он порой позволяет себе некие вольности, которые, тем не менее, не угрожают прочности его семейного очага. Психологически он прописан не столь подробно, как мама Лида, но это обусловлено менее сложным его характером, изображение которого требует не столь тонких стилевых средств.

«...Тимофеич так часто порывается меня выпороть, что может сложиться впечатление, будто я живу в таких же чудовищных условиях, как и Алёша Пешков в кинофильме "Детство". Но это вовсе не так. Обычно грозные обещания так и остаются обещаниями. Иногда отец начинает демонстративно расстёгивать ремень – тем и ограничивается. Ещё реже он выдёргивает его из поясных лямок и потрясает им в воздухе. По-настоящему он порол меня дважды...».

Особого внимания заслуживает склонность Юры Полуякова к фантазиям и мечтам. В этой особенности своего героя писатель Юрий Поляков воссоздаёт внутренний мир советского подростка, направленность его устремлений. При соотношении этих устремлений с реальностью нынешнего времени с особой остротой понимаешь ту пропасть, которая отделяет нас от той благословенной эпохи, когда дети и подростки мечтали стать космонавтами, мореплавателями, учёными, спортсменами или представителями других героических и творческих профессий, чтобы творить добро в мире.

«...Мне, как пятнадцатилетнему капитану, доверяют штурвал. Я дожидаюсь прилива и ювелирно провожу корабль между скалами, так, что острые камни срезают ракушки, успевшие нарасти на бортах за время плавания. Меня сразу после этого назначают капитаном.

Но негостеприимный остров, оказывается, обитаем! Его захватили жадные империалисты и заставляют чернокожих дикарей добывать в глубоких шахтах алмазы, причём используют труд малолетних детей, так как в узкие проходы под землёй могут пролезть только щуплые от недоедания негритята. Я возмущён и разрабатываю секретный план: непроглядной ночью мы нападаем на штаб колонизаторов, после кровопролитного боя они сдаются, складывают оружие и убираются восвояси. Остров – свободен, как Куба. Все ликуют, ведь за счёт алмазов, которые теперь достаются тем, кто их добывает, очень быстро можно построить на острове с помощью СССР социализм и даже коммунизм».

Возможно, в идеологическом воспитании советской эпохи и были определённые перегибы. Но в целом дети были мотивированы на гуманистические, нравственно-активные ценности, лежащие в основе советской государственной идеологии. Именно эти ценности дали возможность поколениям советских людей сохранить человеческое достоинство в эпохе «демократических преобразований».

По прочтении романа в душе остаётся удивительно светлое чувство. В сущности, в романе нет отрицательных персонажей. Даже два хулигана, Корень и Серый, которые, ближе к концу романа, пытаются ограбить Юру Полуякова, при более близком общении оказываются такими же простыми пацанами, детьми своего времени и своей социальной среды. Текст романа пронизывает душевная ирония, в отдельных эпизодах приобретающая оттенок феерического гротеска.

В предисловии к своей новой книге Юрий Поляков признаётся: «...Я писал её с трепетом, погружаясь сердцем в живую воду памяти, извлекая из глубин сознания милые мелочи минувшего, перебирая забытые словечки ушедшей эпохи, стараясь воплотить в языке тот далёкий, утраченный мир, который исчез навсегда вместе с Советским Союзом...». Следует отметить, что именно эти «мелочи минувшего», встроенные в психологически достоверный художественный контекст, многократно усиливают воздействие на сознание читателя – благодаря тому, что они адресованы к людям, не болеющим беспамятством, но бережно и неброско хранящим в памяти признаки и черты всего лучшего, что было в их жизни в советское время.

Юрий Поляков был и остаётся советским писателем, в самом хорошем смысле этого определения. Он пишет для людей о людях, делает это просто и талантливо, привлекая читателей не конъюнктурной тематикой, не лживыми антисоветскими измышлениями, а стремлением выразить и передать то светлое и неповторимое, что было в жизни нашего великого многонационального народа и что сами мы, по легкомыслию и человеческой слабости, безвозвратно утратили. Возможно, в нашей жизни ещё будет что-то хорошее, но вот такого, описанного в романе "Совдетство", – уже не будет никогда. Сегодня России необходимо понять это, чтобы мы могли окончательно освободиться от «либеральных» грёз и сделать шаг вперёд. Но для этого нужно осознать то, что мы потеряли.

Роман Юрия Полякова – настоящая русская литература, продолжение традиций нашей классики. В то же время, это значительное в идейном плане явление, дающее ответ на лживые инсинуации в отношении нашего советского прошлого – ответ мягкий, но убедительный, поскольку он преисполнен душевной доброты, любви к людям, бережного отношения к истории нашего Отечества.

https://zavtra.ru/blogs/rodina_serdtca?from=feed&utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (05.02.2022   11:30:21)

Синдром японского гинеколога

Александр КУЗЬМЕНКОВ

А. Горбунова «Лето»; М., «Редакция Елены Шубиной», 2021

У нас неодекаданс. Унылая пора без намека на очарование. Вычтем из бодлеровской «Падали» чеканный стих и поклонение искусству, – что останется? Падаль и останется. Без кавычек и со строчной буквы. Эстетический императив эпохи, если угодно.

Не диво, что героиней нашего времени стала femme fatale – правда, без перьев страуса склоненных и других арнувошных виньеток. Но прочие атрибуты налицо: длинная, как горбачевская очередь за водкой, череда партнеров обоего пола и могучие мадагаскарские тараканы под черепной коробкой.

И уж совсем не диво, что при таких-то вводных Горбунову назначили первой девкой на деревне. «Алла Горбунова практически сразу – с момента своего прозаического дебюта – была записана в надежды современной отечественной литературы», – вещает восторженная критикесса. Коллеги не отстают: «ее проза произрастает из ситуации утраты слов», «пристрастие к шаманскому вихрю, романтическое горение», «книга в мерцающем жанре», «ни на что не похожая ткань реальности с серебряными вкраплениями снов». Еще бы не надежда: Прохоровой повита, Шубиной взлелеяна. Имена падких на конъюнктуру нянек ничего доброго не сулят, а невнятно-вычурные комплименты звучат тогда, когда сказать больше нечего. Ясен пень: чтение превратится в скорбный труд. В чем и подписуюсь.
Для тех, кто не в курсе, – краткие, галопом-по-европам, синопсисы.

«Конец света, моя любовь». В три года Аллочка покусала маму. Вытирать жопу не умела до первого класса, – пришлось звать на помощь завуча, – зато мыслила, как философ. В 13 лет валялась бухая в канаве и вместе с заезжими панками ела с городской помойки. В 17 три раза пошалила с однокурсницей. В студенческие годы жаловалась психиатру на желтую вату в голове. Дедушка выращивал землянику и собирал по четыре ведра. У двоюродной бабушки Беди крыша съехала на сексуальной почве. Кот умер от почечной недостаточности.

«Другая материя». Аллочка раньше по пьяни часто блевала, а теперь много реже. Спьяну засмотрелась на воздушный шар и провалилась в открытый канализационный люк. Ходила с подругой на в общагу военного училища. На каждом лесбийском пляже своя мода на интимные стрижки. Макароны после четырех месяцев в холодильнике подернулись плесенью – местами зеленой, местами белой. Дедушка в юности однокурснику на Пасху яйца покрасил.

Ни на что не похожая ткань реальности, ага. Всякий раз приходил на ум древний анекдот: кто такой зануда? – человек, который подробно отвечает на вопрос «Как дела?» И всякий раз странице примерно к 20-й меня с головой накрывал синдром японского гинеколога: зачем читателю опусы откровенно литкружковского качества? Да и было все это уже как минимум десятикрат. И выхолощенный рабкоровский язык, и клиповая, хаотичная композиция, и пыльные семейные хроники, и девиантное поведение, и кокетливый, напоказ, промискуитет. Тем паче А.Г. невыгодно отличается от предшественников – не рефлексирует и даже не описывает, попросту конспектирует на манер ленивого блогера.

«Лето», если верить выходным данным, – новая книга. Однако в новую обложку упаковали лежалый товар – анемичный и коматозный автофикшн, оторваться невозможно:

«В Ольгино привезли биотуалет, такую же кабинку, как стоят в городе в разных людных местах. До этого ходили в ведро, расположенное в дощатом домике туалете на другой стороне участка. Когда ведро наполнялось полностью, его выливали в специальную помойку, и дальше цикл повторялся».

«Съездили на 69 км, там в здании детского сада происходило голосование. Егор захотел какать, мама придерживала его в кустах под дождем и вся промокла. Гоша был доволен, что мы оставили кучу говна рядом с избирательным участком».

«К маме в домик по ночам приходит мышь. Орудует на кухне, оставляет на столе, плите и в нашей посуде маленькие мышиные какашки. Одну из них я недавно нашла в тарелке с кускусом, которым собиралась пообедать. Она плавала там, среди крупы, и, конечно, меня это не остановило».

Все та же материя. И знакомые все лица: мама, первый муж Денис, второй муж Гоша, сын Егор, бабушка и дедушка, сумасшедшая Бедя. И знакомые ситуации: нейролептики и противосудорожные с четырех лет, тяжелая депрессия с паническими атаками. И стандартная для девочки-мажорочки, намертво застрявшей в 90-х, аксиология: секс по обкурке, русский рок. И привычный апофатический уровень литературного мастерства: ни сюжета, ни портретов, ни характеров, одна лишь протокольная фиксация происходящего.

Но Горбунова не так проста: поставит на котурны любую дрянь. Игумен Петр (Мещеринов) говаривал: избыток метафизики порожден недостатком физики. Что и наблюдаем. Если духовно богатая дева набухалась до потери пульса, то это великое алхимическое делание, никак не меньше. А если забрела в кильдым подработать – так и вовсе сакральная жертва: я блудница и святая, я молчание, которое нельзя постичь…

Нынче все авторские усилия пошли на индульгенцию своему неумению мало-мальски структурировать текст, вдохновенный гимн хаосу:

«Я учу Егора играть в шахматы. На первых порах бессмысленно объяснять трехлетнему ребенку правила. Фигуры расставляются по доске в произвольном порядке, двигаются как хотят. Мне кажется, этот мой текст похож на такие хаотичные шахматы. В нем нет следования никаким готовым формам художественного мышления, правилам построения текста. Логика хаоса – не Лабиринт, а Логрус, постоянно меняющийся узор».

«Это будет “буддистская” книга. Буддистская – совершенно спонтанная, бытийная, которая сама себя пишет, ткется из быта, мыслей, снов, не имея внешнего логического сюжета или какого то однозначного сообщения, стихийная книга, рождающаяся на глазах читателя, роман в постоянном процессе становления. Мне очень понравилось это определение – “буддистская” книга. Не хочу и не могу писать то, что обычно имеют в виду под романом».

На язык просится набоковская цитата: пошлость есть поддельная значимость. «Лето» на поверку – далеко не мистический Логрус. И уж тем паче не буддизм, к которому великий логик Дхармакирти руку приложил. А самый заурядный бедлам интеллигентского сознания, где биотуалет соседствует с сингулярностью, аристотелевский меон – с кастанедовским нагвалем, самодельные ритуалы – с христианством, а невидимые линии воздуха, за которые можно дергать, как за резинки, – с вибрацией в затылке, она же медленный дельта-ритм и немое пение из дремучего сна. Все это тонет в мутном тангенциальном резонерстве, речи без логического подлежащего, разобраться в которой под силу лишь Зейгарник, Блейлеру или еще кому-нибудь из классиков патопсихологии и психопатологии.

У меня, сознаюсь, вновь не на шутку обострился синдром японского гинеколога: на кой черт издателям и медоточивым рецензентам этот культ безумия? Если не Васякина с фобиями и паническими атаками, так Павленский с вялотекущей шизофренией. Или Горбунова с ангиомой мозга и букетом сопутствующих расстройств.

Психозы – это очень некрасиво и столь же обременительно для окружающих, пример под рукой. Кроме авторессы, есть в книжке сын ее Егор – с большими задатками мальчик. То стулом в папу швырнет, то мочой из горшка обольет, а наказывать не рекомендуется: обида чревата спазмами гортани. Самая красочная сцена с Егором – игра в цветик-семицветик: «Хочу, чтобы наш дом исчез! Хочу, чтобы все вокруг превратилось в грязь! Хочу, чтобы листьев на деревьях не стало!» Яжемать, понятно, гордится: «Мой ребенок чужд пошлости. Он не загадал ни одного прагматического желания. Все его желания предполагали глобальное философски поэтическое парадоксальное мышление». Сдается мне, тут поводов для визита к психиатру гораздо больше, чем для гордости: фроммовская некрофилия видна невооруженным глазом.

Впрочем, кесарю – кесарево, слесарю – слесарево. Займусь лучше своим делом.

Неодекаданс – он не сам по себе, это лишь симптом очередного кризиса смыслов. Третьего за последнее столетие. Первый приключился в 1910-е, – и приплыл чуждый чарам черный челн, и привез дыр бул щыл. Второй нагрянул в 1980-е, – и пришел прозрачный цыган, и принес у корытца машек. И всякий раз, не устану повторять, растиражированная разруха в головах заканчивалась разрухой в клозетах. Но это никого ничему не научило.

Да и безумие безумию рознь, ибо диагноз тут не тождествен таланту. Дрянь и на котурнах остается дрянью. Попробуйте полистать «Лето» вместе… ну, скажем, с «Красным цветком». Нудный, как газетная передовица, лытдыбр против трагической аллегории – сравнение явно не в пользу Горбуновой.

Для приличия нужна какая-никакая клаузула, но тут А.Г. меня опередила: «Книги читать особого смысла нет, в основном они пишутся идиотами и для идиотов».

Чего же боле, Алла Глебовна?

https://webkamerton.ru/2022/02/sindrom-yaponskogo-ginekologa

Богдан Дмитриев   [Воронеж]    (06.02.2022   16:07:36)

В принципе, тут даже спорить не с чем, ибо любое заявление серии "не то, что нынешнее племя" или "пороху не нюхали" основано не столько на реальной проблеме, сколько на нежелании или неумении принимать новое, обусловленное естественными процессами в обществе (не обязательно плохих), помноженном на разрыв между поколениями (их конфликте, иначе говоря).

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (06.02.2022   17:22:22)
(Ответ пользователю: Богдан Дмитриев)

Чем интересен Кузьменков как критик - это тем что он всегда доказателен и "серии "не то, что нынешнее племя" или "пороху не нюхали" его волнуют меньше всего. Он больше акцентирован на вопросах объективного профессионализма. Да,да - такой существует.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (02.03.2022   08:25:12)

Юрий Поляков: ПОЧЁМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ!

«Сегодня, когда наши воины отдают свои жизни во имя будущего большого народа (я имею в виду триединство: русские, украинцы, белорусы), коллективные истерики иных мастеров искусства выглядят, мягко говоря, кощунственно. Объявляя свою страну немотивированным агрессором, сеющим смерть и разрушения, они, ломая руки в общечеловеческой кручине, требуют мира, как прибавки к зарплате. Они напоминают мне тех, кто до сих пор жалеет, что Ленинград не сдали фашистам ради сохранения жизни людям. Для чего, спрашивается? Для дальнейшего промышленного уничтожения с последующей утилизацией биологических остатков? Не мной сказано: хуже войны только поражение. А логика мятущегося творческого гуманиста примерно такова: да, Даниил Хармс, будучи не в себе, призывал немцев взять осажденный город на Неве, но ведь он не перестал из-за этого быть большим поэтом. Не перестал. И что? Разве не бывает талантливых предателей?


Есть диагноз в психиатрии - «автофобия», он означает немотивированную ненависть ко всему своему. Заболевание, конечно, не такое массовое, как koвид, но у меня вопрос: почему этот недуг стал почти профессиональным заболеванием среди нашей творческой интеллигенции? Как так вышло? Да, художественная одаренность не всегда подкреплена умом, знаниями и гражданской ответственностью. Да, политический инфантилизм и отроческая наивность сопровождают иных народных лицедеев до сытого старческого маразма. Да, если долго петь «под фанеру», то думать начинаешь «под фанеру». Да, питомец муз, до безобразия раскормленный казной, не в состоянии порой понять интересы своей страны в сложной исторической ситуации. Да, высокооплачиваемый и обласканный властью виртуоз может, глуповато улыбаясь, нести пацифистские мантры, заодно кляня Сталина за доверчивую медлительность летом 41-го. Да, приглашенный из-за границы худрук российского академического театра может куда больше считаться с позицией министра культуры своей возлюбленной малой родины, нежели с мнением нашего президента. Да, да, да! У нас свобода слова. Я другой такой страны не знаю, где так вольно человек дышит ядом русофобии.


Но это лишь часть проблемы. На мой взгляд, изобилие врагоугодников (выражение Пушкина) в нашей культуре явление давнее, укорененное и, боюсь, неискоренимое. Этот дурной обычай идет из глубины былого. Вспомним воеводу-писателя Курбского с его хитроумным оправданием государственной измены, не забудем умницу Чаадаева, стыдившегося «византийского следа» в отечественной истории, горько помянем времена, когда слово «патриот» с молчаливого согласия правящего слоя было бранью. Недобрая традиция отчизнофобии, по-моему, идет от упоительного и почти безопасного кухонного диссидентства, от хитроумной уверенности: чем ты нетерпимее относишься к своей стране, чем больше напраслины на нее возвел, тем вероятнее, что тебе поставят памятник посреди Москвы или прилепят мемориальную доску к стене дома, где ты кропал коллективные инвективы против «русского милитаризма».

Этот подлый обычай идет от осознания того, что, осудив действия своей страны (в Праге, Афганистане, Грузии, Казахстане, Сирии, на Украине – не важно), ты, по сути, ничем не рискуешь, ибо российская власть отходчива и всегда готова потом зажарить для блудного сына самого жирного тельца. Лояльность усомнившегося либерала волнует ее куда больше, нежели мнение патриота, намертво прикованного к тачке сыновней любви. Куда он денется из родной штольни?

А вот прозападную и подзападную интеллигенцию надо лелеять, прощать, награждать, сажать на кормление. И наши мятущиеся гуманисты отлично знают эту всепрощающую слабость власти – «единственного европейца в России». Еще они крепко знают, что возлюбленный Большой Западный Брат не прощает ничего, он-то как раз недреманым оком отслеживает любое твое слово, каждый поступок, всякую строчку, малейший эфирный писк. И тех, кто хоть раз в вечном противостоянии отдал предпочтение собственной стране, оказался на стороне Державы, Большой Брат навсегда вносит в черные списки. С этого момента гранты, переводы книг, зарубежные гастроли, лекции, ордена почетных легионов, - все перечисленное пролетает, как фанера над Парижем. Без возврата. Вот почему наша трепетная творческая интеллигенция боится надломленной западной брови больше, чем гнева отходчивого российского венценосца. Мнение же соотечественников их, творцов непреходящих ценностей, вообще не интересует, так как частью народа они себя не ощущают, от этого атавизма методично отучают еще на первых курсах наших творческих вузов.

Мой прогноз неутешителен. Отгремит война, пройдет время, уляжется денацифицированная Украина, забудутся пролитая кровь и коллективные письма, наладятся отношения с Западом (куда он денется без нашего газа!) – и снова мудрое Государство Российское отделит общечеловеческих овец отечественной культуры от нас, патриотических козлищ, и снова приблизит их, трепетных, к кормилу. Впрочем, у них, коммерческих пацифистов, и сейчас все в порядке: они умеют проклинать питающее вымя, не выпуская млечных сосцов изо рта».

https://zen.yandex.ru/media/dodo/iurii-poliakov-pochem-vy-mastera-kultury-621e3683c55f6f4327d48d28

Олег Каменев   [Санкт-Петербург]    (02.03.2022   12:57:26)

Чтобы не открывать отдельную тему.

Заявлено о провозглашении государства Федеративная Республика Украина. https://www.worldandwe.com/ru/page/zayavleno_o_provozglashenii_gosudarstva_federativnaya_respublika_ukraina.html

В областных и городских советах Харьковщины, Николаевщины, Сумщины и других областей Украины началось обсуждение Манифеста о создании нового государства.

Мы, свободный народ Харьковской, Николаевской, Сумской, Черниговской и других областей Украины объявляем и провозглашаем образование нового демократического государства Федеративная Республика Украина.

Когда ход событий приводит к тому, что люди разных наций и народов вынуждены расторгнуть политические узы, связывающие их с государственным объединением, диктаторскимии репрессивными методами, навязывающими обществу идеологию нацизма, они имеют неотъемлемое право занять самостоятельное и равное место среди держав мира, уважительное отношение к мнению человечества требует от них разъяснения причин, побудивших его к такому отделению.

Когда длинный ряд вопиющих и бесчеловечных злоупотреблений и насилий, неизменно подчиненных одной и той же цели, свидетельствует о коварном замысле вынудить наши народы смириться с неограниченным деспотизмом, диктатурой и полной реабилитацией нацизма, свержение такого правительства и создание новых гарантий безопасности на будущее становится правом и обязанностью народов Украины.

Народы Украины длительное время проявляли терпение, и только необходимость вынуждает их изменить прежнюю систему своего правительства. История существования государства Украина– это набор бесчисленных несправедливостей и насилий, целью которых является установление неограниченного деспотизма и неофашистской диктатуры.

Для подтверждения сказанного выше представляем на беспристрастный суд всего человечества следующие факты.

1.Проведена героизация нацистских преступников, виновных в геноциде и уничтожении сотен тысяч человек — украинцев, русских, евреев, поляков и людей других национальностей.

2. Ликвидирована свобода слова и печати, свобода собраний.

3. Запрещена политическая оппозиция.

4. Организована система тотальной слежки, расправ с неугодными и массовых убийств.

5. Уничтожена система правосудия.

6. Создана коррупционная модель государственного управления, приведшая к исходу из страны от 7 до 12 миллионов человек, лишённых средств к существованию.

7.Уничтожена система здравоохранения, что привело к катастрофическому вымиранию населения.

8. Проведена реформа образования, запрещено обучение на русском, венгерском и других языках.

Наконец, развязана гражданская война на Донбассе.

Правящий режим в Киеве объединялся с другими лицами, чтобы подчинить нас юрисдикции, чуждой нашей конституции и не признаваемой нашими законами, утверждал акты, претендовавшие стать законодательством и служившие для:

–проведения учений и расквартирования у нас вооруженных сил иностранных государств;

– освобождения посредством судебных процессов, являющихся таковыми только по видимости, от наказаний военных и полицейских, совершивших убийства жителей;

– прекращения нашей торговли с другими государствами;

-- ликвидации рабочих мест;

– принуждения граждан к выезду из страны в поисках заработка;

– обложения нас налогами без нашего согласия;

– лишения нас по многим судебным делам возможности пользоваться преимуществами суда присяжных;

– отмены одних и принятия других законов, которые противоречат желаниям большинства населения Украины;

– отзыва предоставленных нам прав и свобод, отмены наших наиболее полезных законов и коренного изменения форм нашего правительства;

– приостановления деятельности органов местной и региональной власти и присвоения себе полномочий законодательствовать вместо нас в самых различных случаях.

Поэтому мы, представители областей Украины , имея в наших сердцах честность наших намерений, от имени и по уполномочию народов этих областей, торжественно записываем и заявляем, что эти области являются и по праву должны быть свободными и независимыми, что они освобождаются от всякой зависимости по отношению к киевской власти и что все политические связи между ними и государством Украина должны быть полностью разорваны, что в качестве свободных и независимых государств они полномочны объявлять войну, заключать мирные договоры, вступать в союзы, вести торговлю, совершать любые другие действия и все то, на что имеет право независимое государство.

Нашей целью является объединение всех народов Украины, не желающих мириться с господством неонацизма и кровавых преступлений на нашей земле.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства и проведение полной денацификации и дебандеризации, введение уголовной ответственности за реабилитацию нацизма.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства, где каждый народ сможет говорить на своём языке. Количество государственных языков не ограничивается.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства, где главными целями будут обеспечение прав и свобод человека.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства, где будет обеспечена свобода вероисповедания и гарантирована независимость Церкви от государства.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства и наказание военных преступников, виновных в развязывании гражданской войны и массовом кровопролитии.

Нашей целью является создание демократического федеративного государства со свободной рыночной экономикой.

Нашей целью является нейтралитет и дружеские отношения со всем государствами мира.

Мы просим все страны мира признать государство Федеративная Республика Украина.

И да поможет нам в этом Господь.

Манифест открыт для подписания представителями областных и городских советов всех областей Украины.

Юрий Кольцов   [Ярославль]    (03.03.2022   10:17:35)

Газета Культура

Национальные творческие коллективы России обратились к деятелям культуры

Национальные творческие коллективы России написали обращение к деятелям культуры. В письме говорится, что «в сегодняшнее непростое время» они считают своим гражданским долгом озвучить позицию коллективов.
«Культура во всем мире и во все времена всегда была вне политики. Наоборот, культурное взаимодействие подчас было тем единственным, объединяющим и сплачивающим, что поддерживало взаимоотношения между нациями в любые исторические периоды. Что же происходит сегодня?! На фоне развивающегося беспрецедентного давления на нашу Родину, широкомасштабных несправедливых санкций и экономических ограничений мы видим безумные требования к нашим артистам публично высказать осуждение действий России, наблюдаем, как отменяют концерты наших легендарных музыкантов на так называемом прогрессивном западе», — говорится в письме.

Подписавшиеся отметили, что вместе с тем коллективы России всегда открыто и четко отражали свою позицию, защищая интересы своей страны. Представление России на крупнейших мировых сценах, серия концертов весной 2014 года в Крыму, открытие Олимпиады в Сочи, концерты в самых отдаленных и малых городах нашей страны
и многое другое — всё это национальные коллективы России, добавили они.

«И сегодня мы должны помнить, что у нас есть генетический код, мы — потомки победителей и освободителей Европы от фашизма. Мы с полной поддержкой относимся к признанию ДНР и ЛНР, что положило конец настоящему геноциду», — заключается в письме.

Обращение подписали генеральный директор «Росконцерта» Андрей Малышев, генеральный директор Государственного академического заслуженного ансамбля танца Дагестана «Лезгинка» Джамбулат Магомедов, художественный руководитель Государственного академического русского народного хора им. М. Е. Пятницкого Александра Пермякова, директор Государственного академического Кубанского казачьего хора Анатолий Арефьев, художественный руководитель Государственного академического Северного русского народного хора Светлана Игнатьева, директор Государственного ансамбля танца «Вайнах» Рамзан Ахмадов и другие.

https://portal-kultura.ru/articles/news/339160-natsionalnye-tvorcheskie-kollektivy-rossii-obratilis-k-deyatelyam-kultury/?from=feed&utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

Владимир Кочетков   (03.03.2022   10:55:21)
(Ответ пользователю: Юрий Кольцов)

Да что артисты - кошкам запретили!
«
Правление FIFe считает, что не может просто наблюдать за этими зверствами и ничего не предпринимать, поэтому приняло решение, что с 01.03.2022:
● Ни одна кошка, выведенная в России, не может быть ввезена и зарегистрирована в какой-либо родословной FIFe за пределами России, независимо от того, какая организация выдала его родословная.
● Ни одна кошка, принадлежащая экспонентам, проживающим в России, не может быть допущена на какую-либо выставку FIFe за пределами России, независимо от того, в какой организации эти экспоненты состоят.
» ( http://www1.fifeweb.org/wp/news/ )



Юрий Кольцов   [Ярославль]    (03.03.2022   11:09:23)
(Ответ пользователю: Владимир Кочетков)

Охренеть.
Я всегда говорил, что надо разводить черных терьеров и вернуть запрет на их вывоз из страны.

Владимир Кочетков   (03.03.2022   11:36:27)
(Ответ пользователю: Юрий Кольцов)

Припомнил, что у Марины М. когда-то на странице было её фото с огромной кошкой - примерно такой, как на картинке слева - надеюсь, что зверская новость о санкциях на кошек заставит её пересмотреть своё отношение к нынешним событиям...



Светлана Владимировна Чуйкова   [Санкт-Петербург]    (03.03.2022   12:31:53)
(Ответ пользователю: Владимир Кочетков)

Думаю, кошечки только обрадуются, что их не будут стричь и мучать многочасовыми выставками.
https://www.chitalnya.ru/work/2506293/
.
ПОМОЙНОМУ КОТУ

Когда смотрю в рекламе на котов,
Которых «Вискас» бесконечно славит,
Чьи лапы кривы, морды без усов,
А взгляд голодный по тарелке шарит,

То я горжусь — от всей своей страны —
Помойными котами с дивной шерстью!
Которых хочется позвать на «Вы»,
Которые живут в борьбе со смертью.

О, этот гордый и достойный вид!
Они зимой лежат в снегу, как барсы,
И каждая ворсиночка искрит!
И презирают «Кити-Кэта» фарсы.

Глаза полны зелёного огня!
В подвале два фонарика сверкая,
Прожгут вампира, в краже обвиня,
Полотна «Эрмитажа» охраняя.

Мышей наевшись и подравшись всласть,
Коты легко и Мурку приласкают.
Их генофонд Европе не украсть —
Котята верещат победно к маю!
.



Владимир Кочетков   (03.03.2022   12:52:18)
(Ответ пользователю: Светлана Владимировна Чуйкова)

Храбрее наших нет котов,
и каждый к подвигу готов!
Готов сражаться с вражьей мышью
во тьме подвала и на крыше,
не требуя за то наград!
Нам каждый кот наш - друг и брат!









1