ВИКТОР СОСНОРА

выбрать темы по:  





Олег Павловский (14.07.2019   14:50:30)
Добавить тему в избранное
Просмотров: 102

.
ВИКТОР СОСНОРА 1936 – 2019
________________________________________

НА ВОЛГЕ

Вот и рядом.
Чаяли – простимся.
Рассвело,
и рядом проще стало…

Правда,
ты печальной Ефросиньей
обо мне в Путивле причитала?

Я тогда
не поводил и усом,
посвист копий
да охоту чтил.

Думал –
не вернусь,
а вот вернулся
через восемь сотен лет почти.

Разве мы
в судьбе своей студеной
не прошли тревожные азы?

Дождик-дождь, старательный садовник!
Нет,
но нам не миновать грозы.

Разве нам впервой
река – отчизна,
а сухая плоскодонка – дом?
Разве нам впервой
иголки-брызги
собирать,
а завтракать дождем?

Ты припомни:
на реке Каяле,
той реке общеславянской боли,
мы стрелой из ялика
карали
княжичей, перебежавших в Поле
в непогодь Руси…
Теперь – не надо.
Нет и нет, как нет реки Каял.
Есть – туман.
В тумане – лодка наша,
как и ты плывущая, и я.

А повсюду,
сбрасывая перья,
птицы улетают цифрой «семь»…
Есть ладонь твоя – твое
доверье,
нами позабытое совсем.

1961


ПЛЬСКОВ

Зуб луны из десен туч едва прорезан.
Струи речки — это струны! — в три бандуры.
В этом городе прогоном мы, проездом.
Прорезиненные внуки трубадуров.

Днями — город, птичьим хором знаменитый.
Вечерами — вечеваньем, скобарями.
Помнишь полночь? Был я — хорозаменитель.
Пел и пел, как мы вплывали с кораблями,

как скорбели на моем горбу батоги,
а купецкие амбарины горели.
Этот город коротал мой дед Баторий.
Этот город городил мой дед Корнелий.

Третий дед мой был застенчивый, как мальчик,
по шеям стучал пропоиц костылями.
Иудей был дед. И, видимо, корчмарщик.
А четвертый дед тевтонец был, эстляндец.

И скакали все мои четыре деда.
Заклинали, чтоб друг друга — на закланье!
И с клинками — на воинственное дело —
их скликали — кол о кол колоколами!

Как сейчас, гляжу: под здравственные тосты
развевается топор, звучит веревка.
Слушай, лада, я — нелепое потомство.
Четвертованный? Или учетверенный?

Я на все четыре стороны шагаю?
В четырех углах стою одновременно?
До сей поры пробираюсь к Шаруканю
на четверке коней — попеременно?

Этот город? Этот город — разбежаться —
перепрыгнуть, налегке, не пригибаясь,
этот город на одно рукопожатье,
на одно прикосновение губами.

На один вокзал. А что за временами!
ли деды, то ль не деды — что запомнишь?
Этот город — на одно воспоминанье,
на одно — спасибо — городу за полночь

1962


КОРШУНЫ
«И севрюжины скрежещут жабрами…»

И севрюжины скрежещут
жабрами.
Гнусы,
жабы женятся над сваями.
Жаворонок, жаворонок,
жаворонок
глупый,
для кого тебе названивать?
Жаворонок, ты наивный
жаворонок,
песенник заоблачный,
надветренный,
оглянись –
вон вороньё пожаловало,
вороньё колышется
над вербами.
Черное, гортанное, картавое,
вороньё колышется
над падалью.
По оврагам племена
татарские
жрут арбузы, лебедей
и паленицы.
Племена
жрут пламенно и жарко,
а вожди
завязывают вожжи.
Жаворонок,
эх ты, птаха жаворонок!
Глупый,
не звони ты,
надорвешься.


ПЕРВАЯ МОЛИТВА МАГДАЛИНЕ

На ясных листьях сентября
росинки молока.
Строения из серебра
сиреневы слегка.
Ты помни обо мне, о нем,
товарище чудес.
Я вижу вина за окном.
Я вовсе не воскрес.
Я тень меня. Увы, не тот.
Не привлекай кликуш.
Не объявляй обильный тост.
Мария! Не ликуй.
Я тень. Я только дух себя.
Я отблеск отчих лиц.
Твоя наземная судьба –
для юношей земли.
Тебе заздравье в их сердцах.
Не надо. Не молись.
И что тебе в такой сентябрь
сомнения мои!
Твой страх постыден в день суда.
Оставим судьям страх.
А я? Что я?! Не сострадай,
несчастная, сестра.
Их жизнь – похлебка, труд и кнут,
их зрелища манят.
Они двуногий свой уют
распяли – не меня.
Сестра! Не плачь и не взыщи.
Не сострадай, моя.
Глумятся надо мной – молчи,
внимательно молясь.
Но ты мои не променяй
сомнения и сны.
Ты сказку, сказку про меня,
ты сказку сочини.


ОБРАЩЕНИЕ

Подари мне еще десять лет,
десять лет,
да в степи,
да в седле.
Подари мне еще десять книг,
да перо,
да кнутом
да стегни.
Подари мне еще десять шей,
десять шей
да десять ножей.
Срежешь первую шею – живой,
срежешь пятую шею – живой,
лишь умоюсь водой дождевой.
А десятую срежешь –
мертв.
Не дари оживляющих влаг
или скоропалительных солнц, –
лишь родник,
да сентябрь,
да кулак
неизменного солнца.
И всё.


РОЖДЕНЬЕ

Миллион пластин голубых
от луны
по волнам пляшут.
Валуны – голубые лбы,
валуны – оккупанты пляжа.
Под луной
крупчатка песка
различима до деталей.
В первый раз ты вот так близка.
Ты похожа на неандерталок.
Бередя бахрому кудрей,
заслонив ладонями очи,
собирались они у морей,
попирая пещеры отчьи.
Забирали они мужчин
на песках,
а не за пирами,
на песках,
у морей!
Молчи!
Я читал – они забирали.
Бьет волна.
Каждый бой волны,
что полночных курантов бой.
Будто кто-то ведро луны
невзначай пролил над тобой,
на тебя,
на сплетенье ног,
на упругость грудей раздетых.
Помолчи.
Это – наша ночь!
Наша первая ночь –
рожденье.


А КРИКЛИВЫЕ МЛАДЕНЦЫ…

А крикливые младенцы
возомнили вдруг –
орлами…
Вы, младенцы благоденствий,
аккуратней окрыляйтесь!
Ваши крылья от кормлений
хилы.
Выхолены лапы.
Если это –
окрыленье,
какова ж тогда
крылатость?
Ваш полет не торен.
Сдобрен
жиром.
Устремленье жидко:
с лету,
к собственным гнездовьям.
Безразлично –
падаль –
живность!
Рев о деле,
а на деле
кувырканье да оранье…
А крикливые младенцы
возомнили вдруг –
орлами…
У орлов на клювах шрамы,
а на крыльях раны ружей,
но орлы гнилье не жрали –
было нужно
иль не нужно!
Подыхали –
но не жрали!
Подыхали –
клювом кверху!
Подыхали –
глотку рвали
птице, зверю, человеку,
без слюней,
без жалоб,
немо –
клювы в глотки!
когти в рыла!
За утраченное небо!
За изломанные крылья!
Подыхали, веря:
где-то,
скоро –
исполна за раны.
А крикливые младенцы
возомнили вдруг –
орлами…


ФОНТАН СЛЁЗ

Бахчисарай!
Твой храбрый хан
в одно мгновенье обесценил
монеты римлян и армян
и инструменты Авиценны.

Он прибивал славян к столбу
гвоздями белыми Дамаска.
Отнюдь не мнительный Стамбул
молился узкоглазой маске.

Бахчисарай!
Твой хан Гирей
коварно и кроваво правил,
менял внимательно гарем
и слезы на металлы плавил.

Все — мало. Только власть любил.
Всех юношей страны для страху
убить задумал — и убил;
оставил евнухов и стражу.

Под ритуальный лай муллы
взлетали сабли ястребами,
мигала кровь, как солнце мглы;
младенцев сабли истребляли.

Прошло еще двенадцать зим,
двенадцать лун ушло в преданье.
Хан постарел. Татарский Крым
жирел оружьем и плодами.

Прошло еще немало зла,
хан правил пир в стеклянных залах,
и к хану женщина пришла,
она пришла и так сказала:

— Тебя никто не мог любить,
а я одна тебя любила,
а надо было бы убить;
прости меня, что не убила.
Повелевал ты, но — аллах! —
легко повелевать слезами,
я много лет таила страх;
я умираю, и сказала.

Она была бела, как бред,
как струйка бедная. Не знали
ни имени ее, ни лет;
ее в гареме не назвали.

Сам хан лекарствами поил…
Мурзы мигали: невозможно —
старик наложницу любил,
которую не знал на ложе.

Она в субботу умерла.
Приплыл ясак. Носили яства.
Неслось на яликах «ура!»,
Задумчив был Гирей и ясен.

Он слуг судил — не осудил.
Молчали эшафоты Крыма.
Наложниц не освободил,
но и не пользовался ими.

Он совершил обряды сам,
сам в саван завернул, шатаясь,
надгробный камень сам тесал,
тесал, а евнухи шептались.

Он положил под камень клад,
и не было богаче клада,
он вырезал на камне глаз,
и слезы падали из глаза.

— Аллах! — сказал он. — Больше звезд
в моей судьбе уже не светит.
Да буду я фонтаном слез!
— Да будешь! — так аллах ответил…

Когда узнал Бахчисарай,
татары сети развивали.
К утру утих собачий лай,
все очаги разогревали.

Торговец стриг своих овец.
У тиглей хлопотал кузнец.
Жемчуголов ловил свой перл.
Рабы свою баржу смолили.
Лишь муэдзин молитву пел
и поздравлял татар с молитвой.


ПРОДОЛЖЕНИЕ ПИГМАЛИОНА

M. Борисовой

Теперь — тебе: там, в мастерской, маски,
тайник и гипс и в светлячках воздух…
Ты Галатею целовал, мальчик,
ты, девочка, произнесла вот что:

«У нас любовь, а у него маски,
мы живы жизнью, он лишь труд терпит,
другую девушку — он мэтр, мастер,—
ему нетрудно, он еще слепит!»

Так лепетала ты, а ты слышал,
ты пил со мной и ел мои сласти,
я обучал тебя всему свыше, —
мой мальчик, обучи ее страсти!

Мой ученик, теперь твоя тема,
точнее тело. Под ее тогой
я знаю каждый капилляр тела,
ведь я — творец, а ты — лишь ты. Только

в твоей толпе. Теперь — твоя веха.
И — молотками весь мой труд, трепет,
и — молотками мой итог века!
«Ему нетрудно, он еще слепит!»

Теперь — толпе. Я не скажу «стойте».
Душа моя проста, как знак смерти.
Да, мне нетрудно, я слеплю столько..
Скульптуры — что там! — будет миф мести.

Теперь убейте. Это так просто.
Я только тих, я только в труд — слепо.
И если бог меня лепил в прошлом, —
ему нетрудно, он еще слепит!


ИСПОВЕДЬ ДЕДЕАЛА

М. Кулакову

В конце концов, признанья — тоже поза.
Придет Овидий и в «Метаморфозах»
прославит имя тусклое мое.
Я лишь Дедал, достойный лишь Аида,
я лишь родоначальник дедалидов,
ваятелей Афин и всех времен.

В каком-то мире, эллинов ли, мифов,
какой-то царь — и Минос и не Минос,
какой-то остров — Крит или не Крит.
Овидий — что! — Румыния, романтик,
я вовсе не ваятель, — математик,
я Миносу построил Лабиринт.

Все после — критских лавров ароматы,
Геракл и паутинка Ариадны,
Тезея-Диониса маета,
Плутарха историческая лира
о быко-человеке Лабиринта,
чудовище по кличке Минотавр.

Все — после. Миф имеет ипостаси.
Я не художник. Я — изобретатель.
Лишь инструменты я изобретал:
топор, бурав и прочие, а кроме,
пришел на скалы, где стоял Акрополь,
и где (я знал!) стоит художник Тал.

Там он стоял. В сторонке и отдельно.
В темнеющей от вечера одежде,
ладони рук, приветствуя, сомкнул.
Я поприветствовал и, обнимая
и постепенно руки отнимая,
отпрянул я! И со скалы столкнул.

Сын брата моего и мой племянник,
для девушек — химера и приманка,
для юношей — хулитель и кумир,
мечтатель мальчик с мышцами атлета,
вождь вакханалий с мыслями аскета,
которого учил я и кормил,

которого ни слава не манила,
ни доблести, и не было мерила
в его судьбе — сама собой судьба.
Животное и труженик. Неверно —
«раб творчества» или «избранник неба»,
все проще: труд избранника-раба.

Как я убил? Известно как. Извольте:
на скалах водоросли и известка,
он поскользнулся и упал, увы!
Кто и когда вот так не оступался?..
Я счастлив был. Но как я ошибался!
Я не его — я сам себя убил.

Они меня ни в чем не обвиняли
и добросовестные изваянья
мои — кирками! под ступени плит!
Был суд. И казнь. Я клялся или плакал.
Был справедлив статут ареопага.
Я струсил смерти. Я сбежал на Крит.

О, как волна эгейская играла!..
Все после: Минос, крылья, смерть Икара,
не помню, или помню кое-как.
Но идолопоклонники Эллады
про Тала позабыли, а крылатость
мою провозгласили на века.

Смешные! Дети-люди! Стоит запись
в истории оставить всем на зависть,
толпа в священном трепете — талант!
И вот уже и коридоры Крита,
и вот мои мифические крылья,
«да не судим убийца: он — крылат!»

Орфеев арфы и свирелей ноты,
орлы небес и комары болота,—
хохочет Хронос — судороги скул!
Кому оставить жизнь — какой-то розе
или фигуре Фидия из бронзы?
Не дрогнув сердцем, говорю: цветку.

Он, роза, жив, отцвел и умирает,
а Фидий — форма времени, он — мрамор,
он только имя, тлен — его талант,
ни искупленья нет ему, ни чувства.
А то, что называется «искусство»,—
в конце концов — лишь мертвые тела!

Кто архитектор, автор Пирамиды?
Где гении чудес Семирамиды?
О, Вавилонской башни блеск и крах!
Где библии бесчисленных отечеств?
Переселенье душ библиотеки
александрийской? Все, простите, прах.

Искусство плавят боги, а не бесы,
художник — только искорка из бездны,
огни судьбы — агонии огни.
Остановись над пропастью печали,
не оглянись — тебя предупреждали,—
о прорицатель, о! не оглянись.

Не оглянись, художник. Эвридика
блеснет летучей мышью-невидимкой,
и снова — тьма, ни славы, ни суда,
ни имени. И все твои творенья
испепелит опять столпотворенье.
Творец — самоубийца навсегда.

Все, что вдохнуло раз — творенье Геи.
Я — лишь Дедал. И никакой не гении.
И никакого нимба надо мной.
Я только древний раб труда и скорби.
Искусство — икс, не найденный, искомый.
И никому бессмертья не дано.


БАЛЛАДА РЕДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ
_________________________________________
из Оскара Уайльда вольный перевод В.Сосноры

Не в алом атласном плаще
с атласной пряжкой на плече,
костляв, как тауэрский нож,
он пьян и ранен был,
когда в нечаянную ночь
любимую убил.

Над Лондоном луна-монокль,
а Лондон подо льдом.
Летает рыба надо мной
вся в нимбе золотом.
Летает рыба. Клюв, как шпиль
мигает на мильоны миль.

Ты, рыба, отложи яйцо.
Яйцо изымет лорд.
Он с государственным лицом
детеныша убьет.
Для комплекса добра и зла,
мой сэр, еще сыра земля.

Мы знаем этот шар земной,
сие жемчужное зерно,
где маразматики семьи
блудливы, но без сил,
где каждый человек земли
любимую убил.

На нас начальник налетал.
Он бил бичом и наблюдал,
чтоб узник вежливо дышал,
как на приеме принц,
чтоб ни луча, ни мятежа,
ни человечьих лиц.

В наш административный ад
и ты попал, Уайльд.
Где Дориан? Где твой проноз —
брильянтовый уют!
Вон уголовник произнес:
— И этого убьют!

Ты был, как все мы, за ключом,
в кассеты камня заключен,
кандальной речью замелькал
когда-то дамский шаг,
камы, ты загнанно мигал,
как мы — еще дышал.

Актер! Коралловый король!
Играй игрушечную роль!
На нарах ублажай и зли
библейских блох, Уайльд.
Ведь каждый человек земли
Уайльдов убивал.

Не государство и не век,
не полицейский идеал,
а каждый честный человек
Уайльдов убивал.
Кто мало-мальски но маляр,
читал художнику мораль.

А твой герой и не поэт.
Он в кепи для игры в крокет.
Он кегли, клавиши любил,
бильярдный изумруд...
Каквсе, любимую убил,
и вот его убьют.

Ведь каждый в мире, кто любил,
любимую убил.
Убил банальностью холуй,
волшебник — салом свеч.
Трус для убийства поцелуй
придумал. Смелый — меч.
Один так мало пел: — Люблю!
Другой так много, — хоть в петлю!
Один с идеями связал
убийство (эра, гнет!)
Один убьет, а сам в слезах,
другой — и не вздохнет.

Один — за нищенский матрас,
другой — за денежный маразм...
Убийцы, старцы и юнцы —
ваш нож! без лишних льгот!
Ведь остывают мертвецы
безвредно и легко.

Над мертвецами не суда,
не имут сраму и стыда,
у них на горле нет петли,
овчарок на стенах,
параши в камере, поли-
ции в бесцельных снах.

Им не осмысливать лимит
мерзавцев, названных людьми.
(один — бандит, другой — слюнтяй,
четвертый —негр параш),
они следят, следят, следят —
и не молись, не плачь.

Нам не убить себя. Следят
священник и мильон солдат.
Шериф, тяжелый как бульдог,
и нелюдимый без вина,
и губернатор-демагог
с ботинками слона.

Не суетиться мертвецам
у Стикса, медленно мерцать.
Им не натягивать белье,
белье под цвет совы.
Не наблюдать, как мы блюем
у виселиц своих.

Нас, как на бойню бедных кляч,
ведет виселицу врач,
висят врачебные часы —
паук на волоске,
пульсируют его часы,
как ужас на виске.

Идут часы моей судьбы
над Лондоном слепым.
Не поджидаю день за днем
ни оргий, ни огней.
Уж полночь близится давно,
а гения все нет.

Что гений – мне? Что я – ему?
О, уйма гениев! Уму
над бардаком не засверкать
снежинкой серебра,
будь гениальнее стократ
сам самого себя.

Ты сказку... Сказку береги.
Ни бесу, ни себе не лги.
Ни бесу, ни себе не верь,
не рыцарствуй на час.
Когда твою откроют дверь
определенный час.

Он примет формулу твою:
— Чем заняты.Вы, сэр?
— Творю...
По сумме знаний он — лицей,
по авантюрам — твой собрат,
как будто бы в одном лице
Юл Бриннер и Сократ.

Он в комнату мою проник,
проникновенный мой двойник
Он держит плащ наперевес,
как денди дамское манто...
Но ты меня наперерез
не жди, мой матадор.

Я был быком, мой верный враг,
был матадором, потому
свой белый лист, как белый флаг,
уже не подниму.

А в вашем вежливом бою
с державной ерундой
один сдается, говорю,
не бык, так матадор!
Ваш бой – на зрительную кровь,
на множественную любовь,
ваш бой — вабанками мелькнуть
на несколько минут.
Мой бой – до дыба, до одежд
смертельно-белых, напролом,
без оглушительных надежд,
в единой – на перо!

Уходит час. Идут часы,
моей судьбы мои чтецы.
Уходит час, и в череде,
пока сияет свет,
час каждый — чудо из чудес,
легенда из легенд!

Но вот войдут червивый врач
и премированный палач.
Врач констатирует теперь
возможности связать меня.
Втолкнут за войлочную дверь
и свяжут в три ремня.

__________ & ___________


https://www.chitalnya.ru/work/872445/

В.Сосноре
ТРИ ДЕРВИША
___________________________________________

Один, угрюм и как вершина бел,
(чадил чалим, арык тихонько плакал),
промолвил: – Я приблизиться хотел
к чертогам гор, к святилищу Аллаха...
я износил сандалии в летах –
мой посох стерт, мои иссохли руки –
я видел, как смеялась нищета,
и роскошь, умиравшую от скуки.

Другой, едва ступив через порог,
сказал: – Доколе сердце не устало,
мои друзья – степной чертополох
и неба голубое покрывало.
Я нищ как ветер и как камень гол,
я книга с пожелтевшими листками, –
хвала Аллаху – не был батраком,
но и меня рабыни не ласкали.

А третий дервиш весел был и пьян,
(кальян курился кольцами седыми).
– Я вспоминаю жемчуг и сафьян,
и детский смех, и женщин молодыми.
Была весна, в долине цвел кизил,
а солнце как безумное светило!

Была весна. Я девушку любил,
она меня еще не позабыла...

* * *



Комментарии:

Любовь Красивая   (22.07.2019   12:10:12)

Простите, не совсем понятно что это все означает.
Это стихи Сосноры и Ваши? Или Ваши вариации на его темы?
Вы не предоставил никаких пояснений и не понятно что же связывает
Вас с поэтом Соснорой.
Очевидно, это попытка привлечь внимание к творчеству: к какому же?
Поэта Сосноры? Вашему?
Я читала стихи Сосноры но ведь все мне неизвестны, Ваши стихи почти
не читала и не знаю, простите.

Геннадий Ростовский   (22.07.2019   12:46:49)
(Ответ пользователю: Любовь Красивая)

Автор ответить не может.
Вроде всё понятно. Умер хороший поэт В.Соснора. Сразу две одинаковых темы его памяти открыли на форуме сначала В. Баша, чуть позже - О.Павловский. У В. Баши в теме - о самом поэте плюс стихи. Павловский ограничился одними стихами, коль биография и проч. уже опубликованы другим автором.
В самом конце темы он опубликовал своё стихотворение (со ссылкой). посвящённое памяти Виктора.
Явно одно: Олег в тему Виолетты заходить не захотел и сделал параллельную.

Любовь Красивая   (22.07.2019   16:50:01)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

А почему он не может? Он сегодня мои творения смотрел.
Простите, не понимаю.

Геннадий Ростовский   (22.07.2019   17:36:04)
(Ответ пользователю: Любовь Красивая)

Отстранён от форума. Только от него.













1