Умер поэт Виктор Соснора

выбрать темы по:  





Виолетта Баша (14.07.2019   10:32:54)
Просмотров: 150

Один из самых крупных поэтов шестидесятых, очень любимый, ушел из жизни...

В Петербурге на 84-м году жизни скончался поэт Виктор Соснора. Об этом в фейсбуке сообщил его ученик Василий Лурье 13 июля.

Состояние Сосноры стало резко ухудшаться накануне, его перевели в Мариинскую больницу. «Во второй половине ночи сделали операцию, прогноз был плохой; после операции утром в реанимации прогноз также был плохой — и днем умер», — написал Лурье.
Виктор Соснора родился в Крыму в 1936 году. В шестилетнем возрасте пережил блокадную зиму Ленинграда 1941—1942 года, был вывезен из города по Дороге жизни. Первую книгу «Январский ливень» опубликовал в 1962 году. Также печатался в самиздате, попал в опалу, но был выпущен за границу по приглашению генерального секретаря французской компартии Мориса Тореза. Соснора читал лекции в Париже и США. Дружил с Лилей Брик, Николаем Асеевым.

https://www.fontanka.ru/2019/07/13/040/

МОСКВА, 13 июл — РИА Новости. В Санкт-Петербурге в возрасте 83 лет скончался поэт-шестидесятник Виктор Соснора. Об этом со ссылкой на его ученика Вадима Лурье сообщает RT.
Отмечается, что состояние Сосноры ухудшилось в пятницу. Его доставили в Мариинскую больницу и сделали несколько операций, однако на следующий день он умер в реанимации.
Первый сборник стихов Виктора Сосноры "Январский ливень" опубликовали в 1962 году. Он был членом Союза писателей Санкт-Петербурга, лауреатом множества литературных премий.

Уважаемые коллеги, если кому-то не нравится поэзия Виктора Сосноры, прошу в этой теме на заниматься разборками и наездами не нее. Буду удалять. При повторении попыток обращюсь к администрации. Эта тема - некролог, поэт умер.



Комментарии:

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:38:23)

В этой теме стихи подписывать не буду, чтобы не мелькало лишнее, чтобы не заглушать голоса поэта, они все - великого Сосноры,
здесь - только стихи Виктора Сосноры, потому что лучше его стихов о поэте не скажешь


Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону - коровы, мясА, а я - Гермес.

Аполлону - тирсы и стрелы, а я - сатир,
он - светящийся в солнце, а я - светлячком
светил.

Я тебя (о, двое нас, что до них - остальных!).
Я тебя отвоюю во всех восстаньях своих.

Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.

Он творил руками тебя, а я - рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней
сотворил.

Он - стражник жизни с серебряным топором.
Он - жизнь сама, а я - бессмертье твое.

Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.

Я тебе ответил. В свидетели - весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба нет.

Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне - молчать, как лунь, или мычать, как мул.

Эти буквицы боли - твои семена,
их расставлю и растравлю и - хватит с меня!



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:39:22)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

Виктор Александрович Соснора
(род. 1936)
СОСНОРА, ВИКТОР АЛЕКСАНДРОВИЧ (р. 1936), русский поэт и прозаик. Родился 28 апреля 1936 в Алупке в семье военного. Блокадную зиму 1941–1942 провел в Ленинграде. Школу окончил во Львове, служил в армии. Работал слесарем на Невском машиностроительном заводе в Ленинграде. Учился на философском факультете ЛГУ (не окончил). Первые стихи опубликовал в 1960. После выхода первой книги стихов Январский ливень (1962) стал профессиональным литератором.
В 1967 выступил с поддержкой письма А.И.Солженицына IV съезду писателей СССР. К этому времени у Сосноры было написано много произведений, которые не печатались как по политическим мотивам, так и ввиду их чрезвычайной поэтической сложности. Находясь под подозрением у властей, Соснора вместе с тем не пользовался поддержкой либеральных кругов. Будучи единственным в своем роде «эстетическим диссидентом», мужественно переносил одиночество. Печатавшиеся в СССР сборники включали незначительную часть стихов и прозы Сосноры. Книга прозы Летучий голландец в 1979 была опубликована в Германии, поэтическое Избранное вышло в 1987 в США в издательстве «Ардис». В 1990-е годы в Санкт-Петербурге вышло несколько книг, где многие произведения 1960–1980-х годов опубликованы впервые. В 2000 Соснора стал лауреатом премии им. Аполлона Григорьева Академии русской современной словесности за книгу новых стихов Куда пошел? И где окно? (1999).
«Меня нужно читать, как я пишу, – книгами», – подчеркнул поэт в автобиографическом романе Дом дней (1990), где привел перечень тридцати трех книг (23 стихотворных и 10 прозаических), из которых к тому моменту было опубликовано лишь пять. Каждая из этих книг обладает внутренним сюжетом, передает присущее автору «чувство пути». Так, книга Ямбы, темы, вариации (1965) пронизана интертекстуальными перекличками с Пушкиным, Лермонтовым, Уайльдом, Пастернаком, Маяковским, Хроника-67 – цикл сюрреалистических поэм о современной действительности, написанных свободным стихом и проникнутых сарказмом, а кульминационная в поэтическом развитии Сосноры книга Верховный час (1979) – своего рода роман в стихах о трагической любви и вместе с тем цикл постмодернистских «палимпсестов» (Дон Жуан, Гамлет, Баллада Эдгара По) и др.
Опираясь на творческий опыт русского поэтического авангарда (прежде всего В.В.Хлебникова), Соснора разработал оригинальную художественную систему, сочетающую предельную свободу самовыражения со сверхличным ощущением трагизма бытия, раскованность языковых экспериментов со строгим ощущением меры и гармонии, беспримерную для русской литературы 1960–1990-х годов семантическую сложность с пронзительной эмоциональностью. Психологическая напряженность художественного мира Сосноры находит выражение в интенсивной звуковой организации стиха, когда фонетические связи выдвинуты на первый план по отношению к связям логико-семантическим. Характерная для поэзии 1960-х годов повышенная «паронимичность» достигла своего апогея именно в стихах (и в поэтически организованной прозе) Сосноры: «Пишу (не пишется) октавы. / Как знать (не знается) – о кто вы? / Вы обморок моей отравы, / мои века, мои оковы». В индивидуальном языке Сосноры каждое слово включено в звуковые переклички с другими словами. Пример предельной лингвистической трансформации – роман День Зверя (1980), как бы написанный на особом, специально для этого произведения созданном языке.
Индивидуально-изощренная строфика поэта сочетает элементы традиционности со смелыми отклонениями от канона (Венок сонетов, 1973). Высокой степенью речевой и эмоциональной органичности отмечены верлибры Сосноры, нередко переплетаемые в пределах одного произведения с метрическими стихами. Весь поэтический и прозаический опыт Сосноры подтверждает сформулированный им в 1964 в поэме Хроника Ладоги творческий принцип: «А требовалось так немного: / Всего-то навсего – дышать...».
(Из энциклопедии "Кругосвет")
Война — слишком интимное переживание для тех, кто воевал. Я, например, прошел с армией Рокоссовского до Франкфурта-на-Майне и закончил войну в 9 лет. С тех пор несколько раз в своей жизни я пытался написать о войне. Но каждый раз, когда я пытался восстановить в душе все тогдашнее, меня охватывал такой ужас… А ведь дети не боятся ничего. Что же говорить о тех, кто пережил это, будучи взрослым. Это невыносимо восстановить и пережить снова и об этом написать.
Нет сейчас правдивых книг о той войне, фактически ни одной. Выше человеческих сил опять погрузиться во все это полностью. А для тех, кто не воевал — писать по чужому опыту вообще невозможно.
(Из опроса писателей "Литература и война")

http://www.belousenko.com/wr_Sosnora.htm



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:46:39)

Сегодня умер один из моих любимых поэтов,, один из последних шестидесятников, обожаемый Виктор Соснора! Помним, читаем, любим!

Он родился 28 апреля 1936 в Алупке в семье военного. Блокадную зиму 1941–1942 провел в Ленинграде. Школу окончил во Львове, служил в армии. Работал слесарем на Невском машиностроительном заводе в Ленинграде. Учился на философском факультете ЛГУ (не окончил). Первые стихи опубликовал в 1960. После выхода первой книги стихов Январский ливень (1962) стал профессиональным литератором.


Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону - коровы, мясА, а я - Гермес.

Аполлону - тирсы и стрелы, а я - сатир,
он - светящийся в солнце, а я - светлячком
светил.

Я тебя (о, двое нас, что до них - остальных!).
Я тебя отвоюю во всех восстаньях своих.

Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.

Он творил руками тебя, а я - рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней
сотворил.

Он - стражник жизни с серебряным топором.
Он - жизнь сама, а я - бессмертье твое.

Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.

Я тебе ответил. В свидетели - весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба нет.

Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне - молчать, как лунь, или мычать, как мул.

Эти буквицы боли - твои семена,
их расставлю и растравлю и - хватит с меня!
Виктор Соснора


Его не спутаешь ни с кем. Вот, что о нем пишут филологи :
" Опираясь на творческий опыт русского поэтического авангарда (прежде всего В.В.Хлебникова), Соснора разработал оригинальную художественную систему, сочетающую предельную свободу самовыражения со сверхличным ощущением трагизма бытия, раскованность языковых экспериментов со строгим ощущением меры и гармонии, беспримерную для русской литературы 1960–1990-х годов семантическую сложность с пронзительной эмоциональностью. Психологическая напряженность художественного мира Сосноры находит выражение в интенсивной звуковой организации стиха, когда фонетические связи выдвинуты на первый план по отношению к связям логико-семантическим.
( это цитата из статьи
http://www.belousenko.com/wr_Sosnora.htm
)
Интересны его переклички с великими - перекличками с Пушкиным, Лермонтовым, Уайльдом, Пастернаком, Маяковским.

Его надо читать запоем, книгами, как но сам и писал об этом.
Читайте его, это того стоит

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:48:37)

Соснора был одним из самых заметных поэтов Петербурга, считался единственным представителем "официальных шестидесятников" в Ленинграде. В своем творчестве обращался к древнерусской тематике, был продолжателем футуризма и авангардизма в литературе. Он также был одаренным художником.
Виктор Соснора родился 28 апреля 1936 года в Крыму в семье гастроли

Подробнее: https://www.newsru.com/cinema/13jul2019/sosnora.html



Семён Диванов   [Москва]    (14.07.2019   11:09:35)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

Сообщение удалено автором темы...

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   12:18:53)
(Ответ пользователю: Семён Диванов)

Мы не разбираем поэзию шестидесятников, и это не семинар. Поэт умер и это тема - некролог. Уважайте траурное событие.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:50:32)

БЕССМЕРТЬЕ В ТУМАНЕ

Радужные в тумане мыльные пузыри - фонари.

Спичку зажжешь к сигарете - всюду вода, лишь
язычок в трех пальцах - звезда.

Тикают по циферблатам цикады...пусть их, их цель...
Пульс и капель!

В небе - нет неба. Август арктический, или
оптический очи-обман?..Ночь и туман.

Хор или ноль?..Ходит, как нож с лезвием чей-то
ничей человек. Целый век.

Ходит, складной (с кляпом? каникулы?), и никак
самого себя не сложить.

(Как в слезах! Как в глазах!) Стало жить
невмоготу...

Но наготу ни лезвия не боится и что ему чьи-то
"нельзя", но не готов ноготок.

Как научился (на "у" или "числа"?) так не уметь -
не умереть?

Или надеется, знает (незнаемый!) все про любовь...
и кровь?..И...-вновь?

Или бессмертье - больше близ смерти?..
...Голос мой! Логос мой!



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:52:32)

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
(обращение)

Десять книг
да в степи
да в седле,
десять шей и ножей отвидал.
"Подари мне еще десять лет",-
отписал.
Ты семнадцать отдал.

Отнял степь
да седло
да жену.
Книги вервьем связал. Не листал.
Отъял шеи -
оставил одну.
Ночью каинств и ламп не лишил.

Что мне делать с ней, с шеей, с ножом?
Я не раб,
я не враг,
бой не бью.
Бог с тобой, если Именем - нам:
отдал - отъял и...
Благодарю.

Где ж я был? - В сталактитах у скал?
Чрез семнадцать вернулся. Я - тот.
Те ж народы...Никто не узнал,
для ВЕРХОВНОГО ЧАСА - никто.

Те дары не расплавлю кольцом.
Не жалей у ножа,
ожидай.
Дай два ока - закроюсь лицом.
Если
есть
во мне,-
не оживляй.

Дай два Огня,
два Зверя,
два Дня.
Две волны,
двойню губ
да весло.
Не удваивай в доме меня.
Забирай под забралом,-
и все.

***

В твоих очах, в твоих снегах
я, путник бедный, замерзаю.
Нет, не напутал я, - солгал.
В твоих снегах я твой Сусанин.

В твоих отчаянных снегах
гитары белое бренчанье.
Я твой солдат, но не слуга,
слагатель светлого прощанья.

- Нас океаны зла зальют...-
О, не грози мне, не грози мне!
Я твой солдат, я твой салют
очей, как небо, негасимых.

Каких там, к дьяволу услад!
Мы лишь мелодию сложили
про то, как молодость ушла,
которой, может быть, служили.


***

Все прошло. Так тихо на душе:
ни цветка, ни даже ветерка,
нет ни глаз моих, и нет ушей,
сердце - твердым знаком вертикаль.

Потому причастья не прошу,
хлеба-соли. Оттанцован бал.
Этот эпос наш не я пишу.
Не шипит мой пенистый бокал.

Хлебом вскормлен, солнцем осолен
майский мир. И самолетных стай
улетанье с гулом... о, старо!
и ни просьб, ни правды, и - прощай.

Сами судьбы - страшные суды,
мы - две чайки в мареве морей.
Буду буквица и знак звезды
небосклона памяти твоей.



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:56:02)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

НАЧАЛО НОЧИ

Над Ладогой пылала мгла
и, следовательно,- алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная - арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями.)
И ворон,
воин сарацин,
чернел,
налево ковыляя.

И кроме - не было ворон.
С ним некому - в соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

***

Прощай, Париж!
Летают самолеты,
большое небо в красных параллелях,
дожди, как иностранные солдаты,
идут через Голландию в Берлин.

Прощай, Париж!
Я не уеду боле
туда, где листья падают, как звезды,
где люстры облетают, как деревья,
на улицы квартала Бабилон.

Прости за то, что миллион предчувствий
в моей душе, как в башне Вавилона,
прости мои монгольские молитвы,
монашество мое и гамлетизм.

Прости за то, что не услышал улиц,
моя душа - вся в красных параллелях.
Кто мне сулил исполненное небо?
Такого неба нет и небывало.

Как убывают люди и минуты!
Атлантов убаюкали моллюски.
Как я умру, не зная, кто из граждан
мне в уши выливал яд белены?

Прощай, прощай и помни обо мне...



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   10:59:07)

ANNO IVA

Вода, движущаяся в реке, или призываема,
или гонима, или движется сама. Если
гонима - кто тот, кто гонит ее? Если
призываема, или требуема, - кто
требующий?

Леонардо да Винчи

1.

На свете нету святости, а Муз
не моют ромом, к ужину косули
на огонек не жду. У звезд звонарь,
спит месяц, в круг сведя концы с концами.
Спи, ясный, поздно-праздно, в час и в ад
замкнут и эту музыкальну сушу.
Я слышу, как вокруг дрожат дома,
я по ночам намного лучше слышу.
А вижу хуже, я во мгле сижу,
пишу смолой алмазной по рутине.
мне страшно. В кабинете, в книг саду
мне жизнь у жалоб голубя противней.
Не с рук творимый в Рюрикову Русь
и куликуя Дмитрия Мамая,

2.

Я повторяю по ветрам вопрос -
о то ли мое тело мое, мама?
Я болен, идай руку мне на лоб,
на нем росы нет, вянет в новых, Господь,
на треть открою веко в мой народ:
на рынки носят литеры, в них голос.
Ум номерной на мир, и пламена
гудят в груди с мышлением солгать бы,
здесь люди, как чужие племена,
мне говорят другими голосами.
Я в книги кану с речью чересчур,
смерть самозванна - у народа власти,
отечество! тебя я не читал
такое! битвы этой не воитель.

3.

Еще я напишу о том, стоямб,
о чем в очках пишу я, гладиатор:
у моря в Риме Ленинград стоял,
в нем Невский Конь стоял, как гладиолус.
А в ночи час, откуда ни возьмись,
по поллю Марсову и так, и сяк я
хожу, святой, и хуже - василиск,
и новый наводнениям историк.
Я слышу меди хоботы, полки,
под эполет идущие и к шагу,
я вижу воды - белые платки
у волн, текущих от ноги к Кронштадту.
Мы, может быть, единственных причин,
кому идет не в радость жизнь, а в ругань.

4.

Всему тому я говорю прощай,
на вынос тел винясь в роду с другими.
войди, звонарь, ударь в бетон: в Тибет,
у лир Урала в стол свисти, лишайник,
а Невский Конь живет и не бежит,
что держит? Медь? - твою в шинель, лошадник!
А Невский Конь стоит на двух ногах,
двумя другими в воздухе висит он,
как пес за уткой с дудкой наугад,
тяжелозадый всадник не по росту.
И скажут: этот медномордый монстр
Гомера, губы бантиком, как сокол,
имел он женский глаз и зверя ус,
как девица двухусая, скакал он.

5.

Внизу зажегся гостевой котел,
у рыб в июне дней на целый месяц,
серп солнца тонкий, дорог мне, ледок
над полукружьем моря с жарким солнцем.
Двойной рисунок видим, геометр:
вот лодка в море - как ребенок в лодке,
как образ голубой на голубом,
спят веслы в ней и не кусают локти.
И кажется - у лодки свыше скорбь,
в морскую краску вылит верхний тюбик,
плывет, обшита голубой доской,
никто ее не холит и не любит.
Пустая лодка, крашеная, шнур
надет на шею сквозь кольцо другое.

6.

А за водой виднеется Кронштадт,
кто в лодке? - едет, дальняя дорога.
Ведь и у дев, как море, тело, плыть,
моря их тел прибьются к берегу, юны,
и воины по солнышку у толп
их за ушко ведут, за тело в дюны.
В движеньях каждой девушки - солдат,
их жениховству нужен с дулом лидер,
я видел их, лежащих на соснах
вверх животами, женщин уж, любви дар.
Гипербол мастер я, а не литот,
смеюсь не в рот, а внутрь - во весь аппендикс!..
А ворон уронил крыло, летит
уж на другом, как на велосипеде.

7.

Здесь финн у вод фамильных, шведу друг
у юбок жен, их хаки...- мне б заботы!
А девушки сбегаются с горы
и двигают ногами, как зубами.
Их, машек, ждут Порфирий и Язон,
к ним Николай спешит, как ястреб ночью,
рвут шкурку у семитского гуся,
сняв мясо с палочки, кусая в ножку.
Потом войдут в поэму без сапог,
всей влагой с Нилом, суммой голых линий,
свет совести у женщин уж погас,
ночуй, чулки сними при свете молний!
Порфирий спит, сожжен. Язон, базед,
поет, как шило в лошадином мыле...

8.

О брось! Твой образ вижу, донна бездн,
ах, ANNO IVA, о любви ли мы ли?
И я себя ругаю в грудь, - а лгут,
измена - тоже "изм" у рабских в Риме,
а скалоножки-девушки бегут
с коленками, как зубы, раздвижными.
Я в страсти строг и голос мой сырой,
плод письменности... Эти же ночные
такие обнаженки - хоть строгай,
в рот розу дай и нарисуй на чайник.
Но мы завьем веревочкой, бутуз,
широкий эрос в юбку бумазеи,
а машек под шумок возьмем на зуб,
быть может, ни одна не по зубам и.

9.

По морю розы, светлых волн концы,
в лучах у нас династий дни надеты,
челн голубой, плывущий без конца
вблизи брегов, где в ряд дурят народы.
Нужто бьется в ребраз на весь мир
тот шар, воскресший в тучах гуманизма,
мне грустно, я без бури как моряк
без алкоголя, на людях - без ног он.
Не хочется мне под челом свежеть,
а мыкнем в мрак и выпьем вин на редкость!..
Я так скажу: жестокий жизнь сюжет
и горестный,- живи, рыдай на радость.
Я грустно-счастлив, это смехо-плач,
жизнь этих татей зиждется на том, как

10.

Моя душа свободна и пуста,
с талантом и лопатой землекоп я.
Когда вокруг гармонию найдут
и я умру внезапно в год лазури,
идем за мной в клинический туннель
за смертью молний, убиенных в бури.
Или в Сибирь, собратья! В Ойкумен,
где смерть стоит у сердца, как читатель,
поэмой ямба год ознаменуй,
озолоти их, господин чистилищ.
Мне снится, как мясисты от любви,
плывут по морю смерти с книжкой люди,
поднимут палец вверх большой: во был! -
воспоминая обо мне и дальше.

11.

А вдоль дорог, вороньих войск и сил,
морских свобод, несолоно хлебнувши,
стоящи сосны, их живейший ствол -
как прототип столбов, младых и хищных.
Но так не будет! - вырвутся из дюн,
у од в непредсказуемое время,
и побегут по воздуху на юг,
и к ним на ветки сядут люди моря.
И понесут те множества людей,
друг с другом обнимаемся по пояс,
о сколько нас погибнет от лучей,
со сколькими, товарищи, простимся.
Обеты все отпеты, в иглы, в тень
вцепляемся, не связаны веревкой,

12.

Ни родины, ни дарований нет,
никто на континенты не вернется.
Хоть бы не видеть! Но с высот смотря,
мы видим электрические реки,
их светлую бумагу, и заря
протягивает вишен полны руки.
Костры, и их огнем объят таган,
с картофелем свинина, лоб акулы,
а псы пасут легчайшее ягня,
шашлычное, с резным брильянтом лука.
Кровать, и простыни свежи, белы,
вот-вот бутылку вынут из комода,
и женщина под потолком любви
висит - горизонтальная Дамокла!

13.

Мне бы спуститься к морю, взять бокал,
сесть в сосны, видеть водный свет в колоннах,
во фрачных парах с головой быков
здесь ходят чайки с чайками на камнях.
О время истребляющее! Тел,
летящих в эрос, - многая с Востока,
я сталь сниму, отдам октавы лат,
пусть дух, худея, волком, легкий, вьется.
Возьму волну, княжну и кокаин,
уж пошучу, как Стенька Раушенберг, - я!
Да ведь нельзя. Я пробовал. Никак.
Не УЕСА мы, а у нас Россия.
Венки на детях - девочках, растлят
желтоволосых, рожь и русь по ужас,

14.

После Петра мы видим результат:
все та же грязь, пожалуй, и похуже.
"Петр" переводим "камень", и как мне
на стул седла садиться плохо, Всадник,
на камне - Конь, и Камень - на коне,
и камня мне на камне не оставил...
Когорты шагом с каской на груди
в жизнь, настоящий, Цезарь, наш и нелюдь,
ты шел всех войск на войны впереди,
шесть раз пешком - от Рима на Лондиний!
А этот - краснолицый, ченоглаз,
пил с топором, нога в ботфорт - как тополь,
боев боялся, дрался через раз
не за страну, а за имперский титул.

15.

Тепл сосен стук - то дятл дует в кость,
завинченную в рот ему от Бога,
он пестро-красный сзади весь, и хвост,
вид бронзовый при жизни, голубой он.
Брат утренний, биющий саблей в ночь,
спой, кто идет? - он спросит вещим хором,
и я спою, что по морю, где челн
идет своим наглядно-римским ходом,
я свету эту белому не рад,
несу свой текст, объят тоской по солнцу,
и что мне той октавы ткацкий ряд,
с секстиной что связует нить сонету.
Мне с моря пахнет ромом, а кумир -
свой карандаш, как лом, строгая, Бруты

16.

Из шеек раковых, на смех курям
веревочкой завьют у горля трубы.
Ход Цезаря я славлю, тех телег,
ум пехотинцев, конных ног с узором,
какой приятный античеловек, -
до новой эры, цельный, узурпатор!
Он истин был отечества отец,
но выше вижу, с ужасом и жаром:
он в кожу человечью был одет,
доспехов больших, в общем-то, желал он.
Жизнь гения - и либидо-плебей...
Так зависть убивает всех наотмашь,
тех, кто не тот, а тут и не по ней,
а лозунги... потом народ напишет.

17.

Летит по небу бедный самолет
и жмется, будто бьют его дубиной,
одетый в сталь лягушечью самец,
в окошках корпус, похотлив, двугубый.
Как рыбий рот - гудит он весь - огонь!
и, как сферический пузырь, намылен,
как настоящий друг и негодяй,
всех выше механизмов, ум немалый.
А все же он носитель и изгой
вагона с пассажирами из мяса,
летит мутант беременный с ногой
на двух колесиках - как заумь Муз он.
Кто знает свой у Бога род и герб,
откуда вышли люди и машины?

18.

Где было рок, теперь с наукой ген,
а с кем кто в Мекке? - не знаком я между.
Был у меня на этом месте дом,
из комнат состоящий и из женщин,
имущий книги, живопись, да им
я, жнец, не рад был, хоть и жил не нищий.
Мой рок - порог, а ген в ту лодку, в муть,
я дом отдам и съеду с комнат, с книг я,
от женщины останется мечта
о женщине - как полночь, пес, калитка.
А телу в тыл бьют костылем идей,
пьют патриоты сок из глаз, как допинг,
у общих жен физиономья фей,
сейчас сидят за пультами подонки.

19.

А потому, ходящий по шоссе, -
дендизму роз несомую люблю бы!
Жизнь - впереди, над нею медный шест,
на нем круг солнца вьет свою цибулю.
Круг этот красен, в лилиях подол,
уж не вот эта ль Людовиковица
за мною с зонтиком, а под -
сверхчувства внеземных цивилизаций.
Ея под каблуком шоссе дрожит,
уж и трагична, толщину имея,
а черный меч ее любви лежит
на дне, в камнях июня, в Рима яме.
Не итальянка ль в нашей финской мгле,
и бедра как янтарь у Рафаэля.

20.

А тут же сбоку хлещут на метле
две русской расы молодых форели.
У них немного губы в молоке,
по двое с вод бегут, как остолопки,
смотрю: с металлом глаз не в медяке,
грудь колом и по-женски в джинсах осы.
Нога гола их, как сосновый ствол,
на нем напишем углем иероглиф,
что у мужчин живот из мяса сом,
хозяев зад - они ведь иерархи.
Над этим всем - слепящий плод, рогат,
и шум, и мишура приморских сосен...
А мы, за неимением ракит,
ах, посидим, Хам-Сим, в тени сонета.

21.

У входа в комнаты, где пир и свет,
с ножом порежут трапезу, но чист бы
был помысел - все видя, выйти в сад,
не мыть по мясу, жить в свой час у чаши.
И, вышед в сад из комнат, Иисус
Отца послушать, вьющий ветер с трав тех,
что скажет в Год в расцвете полных сил,-
от рождества Христова тридцать третий?
Но ночь в груди, а впереди петух,
Отец у слуха к горю и в глаголе,
а под пятой земля тверда, как пуп,
она кружится, с глиной, с головою.
И скажет Он: любовь твоя, но ты в
уже прошедший шаг нога обута,

22.

У комнат всем темно смотреть и выть,
уж дюжину твою никто не любит.
Уж за тобой - иной косец, и срок
у новых роз, и зоркость новых истин,
а где расцвет, или конец, сынок,-
то никому из комнат не известно.
Пойдут! - и щелкнут в пальцы, в рот кумыс,
в телегу этот лег с другим у морды,
я не скажу расцвет, или конец
ни одному адаму и удмурту.
Небесна лошадь ест в желудок пуст,
Бог не боится журавлиной соли,
я никому на камне не пишу,
кто ж эти обвинители, о сыне?

23.

А дразнят бедра, мы и тут споем
про дом один у дюн, где свеклы в грядку
подросток женский ходит гол, спиной,
купая в море образ с грешной грудью.
А по шоссе, как с песней, да не с той,
стон сексуальный у машин - ад оран!
Чужие люди ходят здесь стеной,
как раннехристианские народы.
Из рук вон выходящий слышен крик
вокруг!.. И выйдя выше на дорогу,
мы будем видеть в водяных кругах
купающийся образ с грешной грудью.
Вкруг солнца мы кружочки, смысл сынов,
в толпах планет людских - как шарики мы,

24.

Наверх святых из комнат выноси,
свистать всю смерть на водяные крыши!
Мне снилось, что на озере чудском
лежу я в латах, в галочьей кольчуге,
не рыцарь я, а русский с тесаком
на рельсах перерезанный чугунки.
Со всех дорог я вынес много книг.
Я шепотом пишу, смирен, о сыне,
но если я начну писать на крик,
кто остальных, не сильных остановит?
Не выйти вновь в идею на балкон,
как с кепочкой прищуренной торгуясь...
Ах, Ваничка, их столько по бокам,
все косточки-то русские, товарищ!

25.

Ку-ку, укусим! - это нищих зов
вошел у серых птиц в радиопьесу.
Я восхищен сосной, я восхищен,
хочу я вновь чихнуть и вновь родиться.
Уж скоро двадцать лет, как вижу я
красивый рост и молодую доблесть,
упитанный и сильный он, - вожак! -
телесен ствол, как луковица золот.
На нем мазки, как змейки в синю ночь,
желты! рог загнут за спину, балован, -
стоит сосна в саду, как светлый меч,
не боевой, а мыслящий, любовный.
С восходом иглы образуют зонт,
как с казни сна, в летальных слез оковах, -

26.

Я вижу сосны в коже золотой,
телесной, - жду свою, веков вакханку.
Она в саду, над ней младой анис,
садовники их моют хоботами...
Здесь по шоссе гуляем мы у нас
под фонарями виселиц бетонных.
Не сосен и не яблонь! Не висят
пока на шеях яшки-пугачевцы,
ночами ламп кругообразный свет
нам, горним, виден с виселиц - пока что!
О Русь! Тревог и горя колорит,
суровый Дант твоих земель селитры,
с ножом на душу реализму лир
уж не сбегу в иные силикаты.

27.

Рифмуя рог и круг, усну у дюн,
за зрелость в сорок семь - спи в эту цифру!
Идемте в Летний сад, идем, идем,
мне мало дней и книг, и тянет к центру.
Споем по ямбу! Ночь сквозь частокол,
с биноклями смотрители Америк,
уж крутится той стрелкой на часах
лир намагниченных - стрела Амура.
В цирюльне женщин я люблю в падеж
снимать с монеты и белить обои,
я жду тебя, но душу ты не жди,
не требуй братства, сестро, от любови.
В пруду у нас утоплена вода,
в саду до нас все возрасты созрели.

28.

Ты будешь вспоминать одна, всегда,
с тупыми, исступленными слезами.
Срифмую лорд и дрель, не гуманист,
на юг пою, старуха ногу косит,
земная мазь любви и дух-гимнаст,
возьму тесак и препояшу каску.
У юной ню - тяжелый глазомер,
да не войду в дупло, ни морд, ни лап ей,
о женской раковине, в Рима слог,
скажу я, как о рифме палиндромной!:
ах лих Ахилл, а все ж в пяте звезда,
о отойди с рукой в крыло обидном, -
в ночи звенят пустые поезда,
то едут вечны женщины от дома.

29.

Шел дождь, как шелк осенний, осевой...
Я с ног усну под лавкою у мира,
а кто очнулся и на север сел?
Конец июля, а никто не умер.
Никто не шел второй ногою, - лень.
И с двух сторон я жег свечу ту сучью,
до пятисот здесь утонуло лун,
ушли, как шквал, товарищи по счастью.
Мне книги в ноги больше не идут,
они ушли тропой простой, народной,
в век юбилейный, как убит у бед,
я пью один свой юмор пресноводный.
Я думаю о женщине потом
с луной летящей римского портала:

30.

И это сердце дрогнет и падет?..
И это сердце дрогнуло и пало.
В саду у демонов, слезу по рот,
что месяц, светел, что с колес, с педалью,
что эта сестро в голос нам поет,
что эта церковь дровяная пала.
О женщина, о римлянка по льну,
рак боевой и битый в доску через -
пятьсот и шестьдесят и семь уж лун
утопло тут! - гремит мне черной речью,
а рак рукой мне делает: идем
на дно и выпьем весь запас манящий,
и эта целость, Болдино и дом...
Прощаясь с прошлым, я машу, шумящий!

31.

Живя у входа в воду, как-то раз
при мне из леонардо двое быстрых,
те ангелы с кружками на кудрях,
как юнги Иоанна в бескозырках.
Креститель! Этой оптики рука! -
с опасностью рисуются, художник,
подслеповатые два дурака,
по возрасту не мужи даже, хуже.
Читая Леонардо Дневники,
за всеми поэтизмами посланца,
я вижу рок карающей руки
и ужас указательного пальца!
Прошло шесть тысяч лун, и видим вот:
из моря пьют собаки - воду века,

32.

Их - стая, это вам не враг, не волк,
а хуже - в круги, други человека!
Я с ними ем всеобщей соли пуд,
ношу тяжелый наш жетон на шее,
я в эту стаю тоже попаду,
мне только срок еще не нашептали.
Моя собака бродит, как рабы,
о том, что ропот, я пишу у киля,
у жен в пороках все весы равны,
а дети выйдут в девки и в лакеи.
Я стол листаю, древних вод обоз
идет, ему дубки поют, как дудки,
мой волос волей ада обожжен
и своды звезд круглы, как эти сутки.

33.

Я нить свою тяну из стран теней,
оттуда роза вянет больше, - годы! -
в шкафу, где с полной вешалки туник
выходят моли, золотые губы!
Хоть всюду счастье, все же жить тошней,
я шкаф рывком открою, книги правы!
Олеографий пыль от ног теней
на всех костюмах со всех стран Европы.
На старости язык от коз, типун,
и жены больше ль младости желанны?..
Но две руки войдут под свод теней,
отрубленные кем от девок женских?
А я смотрю, смертельно бел, в трюмо,
в нем черный лак магнитного рояля,

34.

По кафелю с шести - шаги теней,
и я вино в стекле из рук роняю.
На круги возвращающийся в век,
я вдоль дороги ясеневой узнан,
все тот же дятл сосет янтарну ветвь,
и горек грех мой, дом мой под угрозой.
Вот роза вянет в альфе год сама,
с реки теней, с пипеткой, потому что
у женщин в телефонах голоса
из школ теней, и мы тех школ питомцы.
Кто ж руку ту достал из-под сукна
и в комнату ко мне с второю кинул?..
Повсюду бьются башни из стекла
и никому нет комнат и каникул.

35.

Достоин воли мировых систем,
уловлен свыше, лик его ужасен,
тот, кто умножить может цифру семь
на все четыре стороны у женщин.
Ему навстречу выйдет век теней,
а то есть Русский Век у лиры ноты,
я, изобретший сдвоенный сонет,
как оптик рук у женщин - Лоенардо.
И ждет меня отнюдь не челн у тех,
с кем въехал в эхо молодой Василий,
та комната классических утех
и женского ума, - где двадцать восемь.
Я в девять, три и шесть, в итоге сумм
рожденный в три шестерки Зверя с моно,

36.

Я, вычисливший цифру сорок семь
свою и Моисея с Соломоном,
надень на дом всю тысячу, врагу
отдай еще, макая камень в воду,
в пруду тринаццать чаек, говорю,
он в Ленинграде, с гравием, у дома.
Я думаю: что ж чайки так толсты,
не от быков ли рождены на ферме,
воды в пруду исписаны листы,
а на столе - стоклеточник фарфора.
Над Гастрономом ввинчен эхолот,
он говорит одну и ту же ноту,
что в свой желанный век я есть илот,
и только тем любезен я народу.

37.

Когда проснусь от праздников в поту,
кому еще на ум не по себе ведь,
я ивушку, Иванушка, пою,
дурной и рудниковый песнопевец.
Пройдет парад и этот, и помрут
и эти поколения Ареса,
но будет добиваться черный пруд
безумную, но новую арфистку.
О Господи, как много мне дано,
пою в пруду рапсодию гадюк-то,
сидит в чернильной пасте медонос
и каплей меда мажет бочку дегтя.
Мне белый свет в копеечку долой,
за этот театр потребуют доплаты.

38.

Как страшно ночью я иду домой,
а плиты тротуаров еще теплы.
Кого мне окнах затемно жалеть,
в ком угли угасают, все едины,
с кем курицы, как мумии, лежат,
холодные, как в лодках египтяне?
А сверху белый круг сверкает с крыш,
по мавзолеям катятся, как боги,
древнейших вод железные шары,
мне в баньку бы по-черному да на бок.
Но к берегам не отводите челн,
воспетый мной, он с лодкой одинаков,
иначе этой ночью эта чернь
в свой пепел-плач весь белый свет оденет.

39.

Не в Рим, так в Ригу, - думаю, ходя
по комнате с ковром из трикотажей.
Возьму в вокзале звонкого коня, -
и вот я здесь, в квартире трехэтажной.
Как в прошлой жизни! И хозяев нет,
они, как полагается, на взморье.
По лестнице пройду в свой кабинет,
как в лес зеркал, с изюминкой во взоре,
двойной сонет читаю по губам,
толстею телом, сходный с Заратустрой.
Еще в квартире житель - попугай,
по лестницам летает, дух зеленый.
Как перышки у лука, белемнит,
нос перламутровый, железный огляд,

40.

Его и Кант-то кое-как любил
за ум романский и за нрав жестокий.
Эскадрой на пирогах взятый в плен
и в СССР ввезенный из Америк,
товарищ бедный, он летал и пел,
в ночи крылом махая изумрудным.
Он очень мил и ест морковь за раз,
имеет к цифро-пенью дарованья,
он ровно в шесть выходит на зарю
и, саблею гремя, идет, рыдая.
А может, он посланец и конец
души по Канту, голый шифр, как шея?..
Из Риги я поеду в Кенигсберг,
как бабочка из фосфора, шипяща.

41.

Но, прежде чем сойдет с ноги вагон
и впопыхах внесут баул в карету,
я одному скажу "благодарю" -
зовут Бироном, герцогом Курляндским.
Спаси Бог тя за свктлый желтый глаз,
что русский род любил, как спелый камень,
что и звезда Татищева зажглась,
и пел свободным свистом Ванька Каин.
Куда Вийону, этот - муж имущ,
он из народа был убивец в ту мать,
"Ты матушка-дубрава, не шуми,
ты не мешай мне мордой думу думать!"
Тогда работы осы, не сироп,
и как вздохнула русская свирепость,

42.

Когда на тракт отправили в Сибирь
всю сволочь из Верховного Совета.
Как бык, Бирон с водой крестьянских мыз,
с банкирскими домами - туч гонитель!
Десятилетье ледяных музык,
веселых войн и радостей телячьих.
Волынский метит в золотой насест,
кровавая программа по гамбитам,
шумит святая Анна, сатана,
все с попугаем баба, с попугаем,
ее Бирон не рабство и не связь...
А что ж в Европе? - Польщены фамильей
француз Бирон и Байрон англосакс...
Латыш Вы лишний, человек формальный!

43.

И древний рог у месяца погас,
не ждете чашу туч, она пустая,
идет волна, как голубой сапог,
на рыбий брег ногою наступая.
И катит свитки свежие из вод
История на стол мне, лжепророку,
что Петр не Цезарь, но за пять веков
кто, смелый, с ним сравняется по росту?
Ну, а за десять? Нету! Пой же степь,
в грозу улиток жди, червей рогатых,
пусть псы идут в доспехах по шоссе,
их много, рыцарей четвероногих.
У паровоза в голове гудок,
как медиум, дымит он сигаретой,

44.

Седок в купе кибитки занемог,
сиделец с головой сереброокой.
Я жизнь пишу по праву лебедей,
мы с ними с именами и святоши.
Ямщик, ты не гони же лошадей,
мне с шапкою и некуда спешить-то.
Я жду удара сверху, и на звук
я встану и скажу: земля - другая.
Ямщик, ты лошадей не загоняй,
идет иных, торговая дорога.
И нам на ней не страшен серый век,
он только к Новой Вере перешеек!
Стою, с тройной короной человек,
но я иных миров первосвященник.

45.

Я здесь чужой, и люди мой не чтут
высокий слог, уныл у нас Солярис,
и лгут, и бьют лежачего... На что
я, говорящий ясными словами?
У солнца круг осенний выше всех,
но гаснет он, как разговор с богами,
мои слова мильоны уст возьмут
и выйдут в связь с червонными губами.
У солнца ствол цветущ, но извини,
и я ношу на лбу урей помощь,
стекло луны с окружностью земли,
Невы прообраз - длинный Нил по мощи.
Спим с телом мы, изогнуты душой,
как мертвый метеор... а спозаранку

46.

Лежал народ, над ним народ другой
шел, сложный, вниз ногой, стреляя сверху.
О чем, как чемпион, гласит осел,
и тот в ночи паук живет, как перстень?
По Иисусу-Сыну есть Отец,
но и над ним Бог-Разум. Он безумец.
Но и над ним, как мы над миром - ночь,
похож на дом, свктло, и новички мы,
всем телом любим ту животну речь,
объявленную в облаках Началом.
У битв-молитв автограф по ружью...
Живой, ходящ, и нет у нот минора,
кем в век гоним, что ж жалуясь пою
в пустые выси пушкинского мира?

47.

Но так ли уж не страшен человек?
В крови и жизни я стою... Финал, и
я вижу месяц сбоку, ниже - челн,
и всю тьму моря с синими волнами.
Потопу - быть, где строится ковчег,
льют стеклодувы нашу "ля" по небу,
с цветочком "фа" по ободу венок
я с головы - на шею! - шлю по Нилу,
я вижу все сквозь половинки век,
как тонут племена за племенами.
Как с горестью, беря на выход чек
в порт роковой, где дутый ворон Амен,
плывут за человеком человек
и душу рвут мою за временами.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:00:12)

ФЕВРАЛЬ

1.

Февраль. Морозы обобщают
деянья дум своих и драм.
Не лая, бегает овчарка
по фетровым снегам двора.

Дитя в малиновых рейтузах
из снега лепит корабли.
Как маленькое Заратустро,
оно с овчаркой говорит.

Снега звучат определенно:
снежинка "ми", снежинка "ля".
Февраль. Порхают почтальоны
на бледных крыльях февраля.

И каждый глаз у них как глобус,
и адресованы умы.
На бледных крылышках микробы,
смешные птицы! Птичий мир!

А вечерами над снегами
с похмелья на чужом пиру
плывет иголочкой в стакане
веселый нищий по двору.

Он принц принципиальных пьяниц,
ему - венец из ценных роз!
Куда плывешь, венецианец,
в гондолах собственных галош?

Ты знаешь край, где маки, розы,
где апельсины? в гамаке
где обольстительны матроны?
Он знает - это в кабаке.

2.

Какая Феникс улетела?
Какой воробыш прилетел?
Какой чернилам вес удельный?
Какой пергаменту предел?

Достать чернил и веселиться
у фортепьяновых костей.
Еще прекрасна Василиса,
еще бессмертен царь Кощей.

Пора, перо, большая лошадь,
перпетуум мобиле, бальзак!
Облитый горечью и злостью
куда его бросать - в бардак?

"Бумага мига или века?"
Но все одно тебе, мой маг?
Колен не преклоняй, калека,
пред графоманией бумаг.

Художник дышит млечным снегом.
Снег графомана - нафталин.
Как очи миллиона негров,
в ночи пылают фонари.

3.

Без денег, как бездельник Ниццы,
без одеяний, как любовь,
на дне двора веселый нищий
читал поэзию Ли Бо.

Факир премудрого Китая,
по перламутровым снегам
он ехал, пьяный, на кентавре
в свой соловьиный сложный сад.

А сад был вылеплен из снега,
имел традиции свои:
над садом мраморная нега,
в саду снежинки-соловьи.

Те птицы лепетали : спите,
мудрец с малиновой душой,
четыре маленькие спички -
ваш сад расплавится, дружок.

А утором, как обычно, утром
трудящиеся шли на труд.
Они под мусорною урной
нашли закоченелый труп.

Пооскорблялись. Поскорбели.
Никто не знал, никто не знал:
Он, не доживший до апреля,
апрелей ваших не желал.

Вокруг него немели люди,
меняли, - бились в стенку лбом.
Он жил в саду своих иллюзий
и соловьев твоих, Ли Бо.

4.

По телефону обещаю
знакомым дамам дирижабли.
По вечерам обогащаю
поэзию родной державы.

Потом придет моя Марина,
мы выпьем медное вино
из простоквашного кувшина
и выкинем кувшин в окно.

Ку-ку, кувшин, плыви по клумбам
сугробов, ангел и пилот!
В моем отечестве подлунном
что не порхает - то плывет.

Моим славянам льготна легкость:
обогащать, обобществлять!
В моем полете чевство локтя
дай боже - не осуществлять!

Один погиб в самумах санкций,
того закабалил кабак...
Куда плывете вы, писатель,
какие слезы на губах?

***

Кристалл любви, кристалл надежды,
медаль ста солнц, метель ста вьюг!
Не удален и не удержан,
сам удалился и стою.

Стою над пропастью. Два грифа
летают. Море - в небесах.
О волны, кружевная гибель!-
вас не воспеть, не написать.

Кристалл любви, кристалл забвенья,
молитва колокольных лбов!
Над пропастью луна забрезжит,
клубится солнце, как любовь.

Стою с бокалом. И не брошусь.
Стою вне Вас, бокал - за Вас!
Я пью вино - златую бронзу,-
и счастлив мой глагол и глас!

Пой песню! В этом песнопенье
лишь голос горечи без нот.
Над нами тучи переспели,
дождь оживительный блеснет!

Стою. Блеснет да в пропасть канет
и сердца страх, и тишь в крови...
Кристалл времен, кристалл дыханья,
твердыня жизни и любви!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:04:12)

ЛЕГЕНДА ЛАДОГИ
(Четыре фрагмента из поэмы "Хроника Ладоги")

1

Над Ладогой
на длинном стебле расцветает солнце.
Озеро
не ораторствует, оно только цитирует маленькие
волны - одни
похожи на маленькие купола,
другие -
на маленькие колокола.
На берегу валуны
сверкают как маяки.
Тюлени
плавают в недрах влаги, торпедируя сети:
они отъедают головы сладким сигам,
а туловища оставляют.
Иногда
эта операция увенчивается триумфом тюленей,
иногда
результаты ее плачевны:
рыбаки вынимают тюленей одновременно с рыбой.

2

И сегодня
в миниатюрный мир,
где паркет обстоятельно наманикюрен,
обои абстрактны,
а небо выбелено, как бумага,
а под небом витает сова -
оперенный большой
абажур,-
и очи совы безразличны,
в вашу комнату, где она -
спящая птица
с загорелым на Юге крылом
(а конец у крыла пятипал,
он лежит под щекой,
и вздыхает щека над черно-белыми снами,
а второе крыло распрямлено,
и мизинец крыла поцарапывает одеяло),
где она -
Спящая Красавица,
где ты -
Семь Братьев
(один "ты"
репетирует шариковый карандаш,
а шарик - не абсолютный шар,
он приплюснут на полюсах от репетиций,
как портативный Земной Шар;
второй "ты"
прикуривает сигарету,
для него нехарактерно прикуривать от
элементарной спички:
он хажег злоязычную спичку,
потом аккуратно зажег фотопленку
и прикуривает от фотопленки;
третий "ты"
наблюдает,
как пылают узкие листья газа,
и на фоне пыланья
эмалированный контур кастрюли,
в которой
в результате проникновенья молекул воды
и пара
в молекулы
кипящей капусты,
перловой крупы
и бараньей ноги с мозговою костью
образуется новый химический элемент
(несправедливо им пренебрег Менделеев!)-
щи с бараниной;
остальные четыре "ты"
рядышком как высоковольтные воробьи,
обсуждают международную ситуацию Кипра
и что Яшин такой же фатальный вратарь,
как Ботвинник - чемпион мира по шахматам),
в общем:
в комнате вашей царит современность
и внутренний мир преобладает,
а ты:
Художник
в сомнабулической стадии "творческого
процесса"
испещряешь страницы
злободневными фразами изъявительного
наклоненья,
а страницы - немы,
потому что на самом деле ты - спишь,
а страницы не осуществлены,
как вырезанные,
но не вставленные в окна стекла
(а за стеклами окон -
окончательно черное небо,
в нем ни щели,
ни иголочного прокола,
окончательно черное небо
с еще более черными кляксами туч
м ломаными линиями молний,
числом - без числа,
а за стеклами окон - пять рыбаков,
пять брезентовых многоугольных фигур
на границе воды и суши,
поджимая студеные, посинелые губы, -
их лица небриты,
на каждом небритом волоске лица
капелька пота, -
пять брезентовых рыбаков,
манипулируя волосатыми сверкающими руками,
промывают соляркой мотор;
их лица не предвещают улыбок);
и сегодня в вашу комнату, где она и
где ты, погрузилась внезаптно одна из
утренних молний, и никто не подумал,
что молния - аллегорична, ибо знали
два века: это явленье природы;
может быть, перепутала молния вашу
комнату и моторную лодку с рыбаками?-
так погрузилась она,
представительница мира молний,
и конструкция вашего мира распалась,
как стихотворенье,
их которого вынули первую строчку;
лишь мерцал треугольный кусочек
выбеленного неба,
он, кусочек, упал на кучу навоза,
на кучу,
которую вы
из отглянцованного окна
демонстративно не замечали,
однако она существовала,
невзирая на ваши
усложненные, катастрофические переживанья,
и на куче навоза два петуха,
разодетые в перья первомайского неба, -
два петуха
лихорадочно,
но и величаво сражались:
тот, кто победит,
извлечет жемчужину
из пучины навоза;
и мычали, мычали коровы в хлевах,
и по-утреннему неодетые люди
закрывали марлей открытые на ночь окна...
Слушай:
да не минуют нас беды,
да не минует нас мир,
наименованный "мир молний",
конструкция ваша распалась,
убежали
Семь напуганных Братьев,
их пятки сверкали,
как фонарики пограничной охраны,
слушай и просыпайся, отвлекись на секунду
от своих сновидений,-
а над зеленой землей,
пропитанной миллионами молний,
вырисовываются березы,
их стебли сиреневаты,
а над зеленой землей раздается
большое дыханье
животного мира!
СЛУШАЙ!
Это с сосулек вдруг побледневшего неба
вдруг соскользнули первые капли, величиной
с туловище человека.
Это падают с неба глаголы, пылая, как металлические метеоры.
Это поют петухи замерзающими голосами.

Если первый петух пропоет и ты не проснешься,
Если второй петух пропоет и ты не проснешься,
Если третий петух пропоет и ты не проснешься, -
Ты не проснешься уже. Это - возмездье, Художник.

Ты, презиравший прогнозы вечного неба,
Вообразил: умно лавируя в мире молний,
Вообразил: подменяя слова предисловьем,
Вообразил: до беспредельности допустимо
существовать, не пылая -
фосфоресцируя время от времени в мире молний?!

3

По Староладожскому каналу происходил сенокос.
Колокольчики -
маленькие поднебесные люстры -
излучали оттенки неба.
Скакали кузнечики.
Величиной и звучаньем они приближались
к секундам,
ползали пчелы - миниатюрные зебры на крыльях.
На васильки
жар возлагал дрему.
Лютики созерцали сенокос,
и не моргали их ослепительно желтые очи.
Бледноволосые женщины
травы июля свергали.
В медленном небе
сверкали, как белые молнии, косы!
Шел сенокос...

4

Только никто не увидел
(кто увидел - не обратил вниманья),
как восемнадцать часов оккупировали деревню,
как наводнили часы тишину
и разожгли восемнадцать сторожевых костров-
невидимок.

Это часы доили коров,
придерживая за костяные короны.
Это часы
обогащали клубни и злаки,
это часы
поворачивали то один, то другой
выключатель.

Это часы
около бани кололи лучину.
Это они, восемнадцать часов,
колебали младенческие коляски.

Это уже,
озаренное озеро переплывая,
салютовал девятнадцатый час,
и ногти его поблескивали,
как линзы биноклей.

Это уже за каналом маячил двадцатый.
А
был
он Художник.

Он современность перебирал,
превозмогая помарки.
Медленно двигалась стрелка пера
по циферблату бумаги.


***

Художник пробовал перо,
как часовой границы - пломбу,
как птица южная - полет!..
А я твердил тебе: не пробуй,

избавь себя от "завершенья
сюжетов", "поисков себя",
избавь себя от "совершенства",
от братьев почерка избавь!

Художник пробовал... как плач -
новорожденный, тренер - бицепс,
как пробует топор палач
и револьвер самоубийца!

А я твердил тебе: осмелься
не "пробовать" - взглянуть в глаза
неотвратимому возмездью
за словоблудье, славу, за

уставы, идолопоклонство
усидчивым карандашам...
А требовалось так немного:
всего-то навсего - дышать...

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:04:52)

БАЛТИЙСКОЕ УТРО

Кто утром увидел море -
толпища какой-то пятой
голубой расы
(их волосы веселились!),

кто утром увидел чаек,
как они стояли
на валунах из меди и мела -
как статуэтки
из датского фарфора
на ножках -
красных камышинках,

кто утром увидел дюны,
пропитанные соком
песчаного меда,
а на дюнах улитки -
крохотные козочки
в древнеримских касках -

и еще моллюски -
мертвые очи моря,
распахнутые веки
раковин из перламутра,

кто утром увидел сосны
в китайских кружевах
просыпающейся хвои,
их золотые столбы -
как символы солнца,

кто утром увидел белок -
космические пляски
на крылышках пушистых,
а шишки в объятьях лапок -
скипетры их маленьких
величеств...

Море замерзнет солью,
дюны распустят песчинки,
улитки и моллюски
вернутся в свои века,-

а кто не утратил утра,
умрет - все равно воскреснет!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:05:44)

У МОРЯ

О море, море. В бумажных листьях.
В кружочках рыб.
Лишь красный гром на горизонте,-
там солнце в образе Горгоны
с двумя глазами без ресниц,
а на губах вода волны.
Сентябрь.

Ну что ж, стихия. Слезы птиц
по морю, как следы Ахилла.
Где водолазы-аргонавты,
твои хваленые Харибды,
те триста - в шлемах Геллеспонта?
Вот я. Глаза в глаза Горгоны
и, как сказать? - не каменею,
пью языком волну воды.
Лишь - сентябрь.

О небо, небо. Лучик-ключик
устал, упал и утонул,
и чайки машут так двумя крылами,
как листьями кленовыми. Горгона
двуглазое страшилище, но - мать
Пегаса... Небо - гневный миф
Беллерофонта, горе-кифареда:
был сын богов, любил, мечтал о чем-то.
Но взял Пегаса. Но Пегас, почуяв,
что он оседлан и уже в узде,
чуть-чуть захлопнул золотые крылья,-
мальчишку сбросил в море. Умер он.
(А море обливалось облаками!)
Лишь буква-миф о нем на горизонте
чуть-чуть читался.
И мертвые глаза
мифического кифареда
клевали чайкм. И вода всех волн
бежала в сентябре и убежала,
как конница... Сентябрь, я говорю.

Не забывай: на море - небо.
Но раковины ли? А может, маски
тех мореплавателей детства,
где листья молний и плоды цветов
грядущих государств?
где, может быть, витает голова
Беллерофонта. Где? на горизонте?
а может, в грезах? и еще спасти
его возможно?..Только - ни к чему.
Лишь встрепенутся веки - оседлает
Пегаса. И уздой завяжет зубы.
И пальцы - в кровь кифары. Вздрогнут
крылья,-
и снова будет сброшен. И умрет.
И это все случится и сейчас.
В любой сентябрь.

У моря моря в листьях листьях
однажды выйдет из волны воды
твой Конь (я повторяю - сын Горгоны!),
не голубь - он крылами не охватит,
не корифей - и что ему кифара,
он станет так: глаза в глаза.
И ты уже не кифаред, а камень.
А что ему. Уйдет, как и пришел,
в утробу матери. И голова Горгоны
взойдет грозой над горизонтом,
двуглазая. Чтоб знало все живое,
на что идет, что ищет,
играя в игры крыльев и кифар.



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:06:18)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

ОТЪЕЗД СО ВЗМОРЬЯ

Плакать не надо, Вы,- будем как чайки Египта...
Мысли мои несмышленыши - мне вас не додумать.
Надежды мои необитаемые - ни в небе.
Спите, о спите, свирели, как звери, -эхо ваше
замерзло.
Женщина, Вы - о любовь детского Донжуана!..
Чайки, все чайки. И море в мокрой сутане.
Солнце соленое ползает, щеки щекочет,
или это кровинки мои?
Туман. Знак знакомый луны в океане.
Теплая тень сосны на песке последней в пустыне.
Плакать не надо, Вы, - это лицо мое на дне бокала
в той кровинке вина морской, скоморошьей.
Туман - бег белый коня в копытах.
Минет и третий звонок...Где же четвертый?
Плакать не надо, женщина, Вы, мы оба - только
объятья...

***

Солнце знает свой запад.
Луна знает свои приливы.
Муравей знает свое завтра.
Цапля знает своих цыплят.

Все знают: солнце - небесное тело,
луна - карманное зеркальце солнца,
муравей - карликовое животное,
у цапли - одна, ей свойственная нога.


***

Все прошло. Так тихо на душе:
ни цветка, ни даже ветерка,
нет ни глаз моих, и нет ушей,
сердце - твердым знаком вертикаль.

Потому причастья не прошу,
хлеба-соли. Оттанцован бал.
Этот эпос наш не я пишу.
Не шипит мой пенистый бокал.

Хлебом вскормлен, солнцем осолен
майский мир. И самолетных стай
улетанье с гулом...о, старо!
и ни просьб, ни правды, и - прощай.

Сами судьбы - страшные суды,
мы - две чайки в мареве морей.
Буду буквица и знак звезды
небосклона памяти твоей.

***

Я вас любил. Любовь еще - быть может.
Но ей не быть.
Лишь конский топ на эхо нас помножит
да волчья сыть.

Ты кинь коня и волка приласкаешь...
Но ты - не та.
Плывет твой конь к тебе под парусами,
там - пустота.

Взовьется в звон мой волк - с клыками мячик
к тебе, но ты
уходишь в дебри девочек и мачех
моей мечты.

Труднее жить, моя, бороться проще,
я не борюсь.
Ударит колокол грозы, пророчеств,-
я не боюсь

ни смерти, ни твоей бессмертной славы, -
звезду возжечь!
хоть коне-волк у смертницы-заставы,
хоть - в ад возлечь!

Проклятий - нет, и нежность - не поможет,
я кровь ковал:
Я - Вас любил. Любовь - еще быть может...
не вас, не к вам.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:06:58)

СЛЕЗА В ЛЕСУ

Птенец упал, а он бескрыл. Грустит гнездо.
Но он оправился, пошел и клювом заклевал.
И червь земли к нему пополз. Комар его кормил.
Созреют косточки твои, птенец. Взойдешь
в надмирный воздух, как душа пера.
Все в завтра: бой-любовь и кровь-хлеба,
снега и солнца, - то есть жизнь...
Конец июня. Конница стоит
кузнечиков. Бел земляничный плод.
Во тьме земли уже грядут грибы.
Листву листают пальцем дерева.
Светла роса, как лунная. Во мхах
лягушки лают немо паукам...
А муха? Вот летит, шумит как шар.
Куда она? То теменем в зенит,
то прячется пружинкой, где темней.
Что думает она? Что - без гнезда?
Что век - одна? Что - только стоя спит?
И я не знаю. Тише, твари, вы,
Земли и Неба...кто-то там идет...
Еще я видел, как по лесу шла слеза.
Кто выплакал ее? Кто в лес впустил?
Как женщина она обнажена и босиком. Она
светилась, как глаза. Но испарялось все ее лицо.
А тело извивалось в ужасе, что - смерть.
Ее-то кто-то выплакал, а ей
заплакать - как? Ведь нету у нее второй
слезы, чтоб на тропинку обронить!..
Пока я шел, она уже пропала. Я
пошел по лесу вверх, чуть-чуть качая головой:
зачем под солнцем шла она? ведь солнце - яд.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:07:34)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

ВЕЧЕР В ЛЕСУ

В муравейнике труд муравьиных семей.
Сон летает за эхом.
Кто? кукушка живет или сам соловей
в хитром храмике этом?

О каком композиторе-чудаке
плачет флейта-комарик?
"Мяу" кошки на чьем-то ничьем чердаке,
и не снятся кошмары.

Только с некоторых мне мерещатся пор
журавлиные гусли,
как хорош этот не человеческий хор
этих грешников грусти.

Наши быстрые буквицы - мир неживой:
сколько лавров и терний!
Ничего не осталось у нас, ничего -
и ни тем, и ни тени.

Наши буквицы - бой петушиных корон,
ни сомнений, ни солнца.
Лишь летучие мыши мигают крылом.
Да свинцовые совы.

Так случается: лопнул огромный орех -
лишь скорлупка-пустышка.
Кто-то в мае аукнул, а лишь в январе
кто-то отклик услышал.

В озерцах у озер камышинки-камыш.
И с гримасами мимов
смотрят рыбы... А ты, паучонок, кружишь
в нашем шарике мыльном.

Солнце село. И цвет у небес нефтяной.
Что бормочет береза?
Затаился. Не страшно тебе? Ничего,-
вот и сердце не бьется...

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:08:17)

ДВОЕ

Картофель цвел. На огурцах
значки. Снегурочка - овца.
У мух - толпа и масса.
Темнело. Меч или весло?
Ромашка или василек?
Трава - в чернилах масла.

На озере вода видна
волшебная. Над ней луна
с узорами. Темнело.
Купались двое нагишом,
но было им нехорошо,
и кашляли...Телега

шла с лошадью, - там был закат.
Малинник в молодых звонках...
И нет как нет заката.
Те двое - мускулы, загар -
листали озеро взахват,
сливались - вот загадка.

Над ними ныла мышь-вампир.
А ворон в воздухе вопил
и выл о чьей-то смерти.
Я пил вечерний свой сосуд...
Спасти от смерти - все спасут,
от жизни - кто сумеет?

Дрожал, как дождик на весу,
хор комаров. Не обнесут
водой волшебный хутор.
И капать мне день ото дня
пусть каплей, но одной. Двумя
и слившимися - хуже.

Нажрался жертвами паук.
Те двое отряхнули пух,
он с нею расставался.
Да дятла детективный стук,
да винных вишен красный звук
над розой раздавался.

И столько тел и столько лет
шумели мухи на стекле
и лампочки ковали.
Над буквами моей орды
летали комары-орлы
и клювами клевали!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:08:46)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

УТРО

Думаешь, день занимался с зари? Думай, думай!
Из Каракум прилетел комар и кулаком хватил
в окошко.
Встал я из-под одеял и кулаком комара по морде
убил.
Как он упал! Как он лежал!-
в брюхе бурлила кровь, лапы лохматы, и с клювом,
как аист,
с чьей-то мечтой ледяной на челе, - как мертвец!
Да, смерть не шуточки утречком, это тебе не жизнь!
Лишь после этого ночь утратила сон и день -
занимался.
В воздухе, как в океане окна, петляли пять
самолетов,
с телом, как Суламифь,- один, и ревели - четыре.
Солнце повисло вниз головой, как мак неслепящий.
Пахло жасмином или навозом,- так, запах как запах.
Шумели листы ботвы картофеля, а понемножку
между кустами шли - кто куда - две старухи.
Первая - волосы-пар, в кофточке вязи, с косой
из железа,- как смерть.
Бок о бок с ней вторая: в юбке, как зонтик,
вела на цепи овец розоворунных
(клевер, щавель, колокольчики, лютики, травки!).
"Мама!"- вопили овцы,- "мама!" А пели:
пой-петушок-гребешок, семь соловьев и комарик
(не тот, не мертвец!).
Видишь Восход: там стоял камень-валун, белый,
как с хоботом слон.
Там по шоссе веселились велосипеды,
вместо колес - монеты серебряными рублями.
А под окошком моим у колодца-болотца стояло
моих два уха,
два часовых в красных касках и с автоматами:
"Слушай, о слушай!"-
ибо я писал письмо Тебе, и мешала машинка.
А вон за тем облаком в белом - там
спрятались в каплях мои два глаза,
в чудо-бинокли глядя в Москву - в твои глаза,
ибо писал я письмо Тебе, только для двух пар глаз -
наших.
А над машинкой (мешала машинка!) уста мои были -
немость,
чтоб не раскрыться не вовремя, чтоб не лгать.
Лишь торопились пальцы мои, но пальцы лишь
буквицы выбивали,
не было в буквах ушей моих, глаз моих, губ,
пальцев моих пульсирующих (о, мешала
машинка!),-
черная путаница алфавита на белом...
Ибо писал я письмо Тебе, а оно - лишь письмо,
любое.

Семён Диванов   [Москва]    (14.07.2019   11:16:16)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

Сообщение удалено автором темы...

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   12:20:43)
(Ответ пользователю: Семён Диванов)

Не нравится поэзия Сосноры, откройте свою тему. Но не сегодня. Сегодня человек умер! А вы лезете с критикой!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:09:24)

ПИСЬМА ТЕБЕ
(Вариации)

1

Лист желтый на небе не желтом,
но и не синем.

Иголочки с блеском у елей, а паутина -
как пена.

Воздух воздушен, и где-то там плачут
пчелы.

Вот ветерок и листья еще
пролетели.

(помни полет стрекозы и ее кружевца -
крылья).

Солнце все засевает солнечным
цветом.

Вот и уйду я во время луны
в небе.

Запах звериный, но из зверей
лишь я
не вою.

В этом лесу я как с тобой, но ты -
где ты?

Хоть бы оставила боль, но и боль -
былая.

И, запрокидывая лицо свое
к небу,

я говорю: ничего без тебя
мне нету.

2

Зелень цветная, блеск бледнокожих,
лебедь Египта,

мед молока - теплое тело,
нежные ноги,

челка на лбу - инок и конь!-
волосы власти!

кисти твои не расплести-
так расплескались,

губы твои не целовать -
замкнуты знаком,

не обнимать хладных колен -
окольцевали,

и на спине спящей твоей
нет мне ладони.

Спи, человек мой голубой,
девочка дочки,

в майской Москве, в доме для нас
нет ни паркетки,

спи, ибо ты ночью ничья,
даже в объятьях.

Я по лесам, по чудесам
с кепкой скитаюсь,

снова смеюсь и сам про себя
песенку вою:

"Но
он
сел
в
лес
и
пил
лип
сок..."

Стал я так тих и не влюблен,
в буквы играю,

птица ль заплачет - я замолчу,-
зверь ли завоет.

Я не приду, я не приснюсь
вовсе ни разу,

но и тебе (клятва!) живой
боль не позволю.

3

Я говорю: ничего без тебя
мне нету.
Я говорю, а ты не услышь
мой шепот,
может, последний в светлом лесу
вопль волчий,
все-таки мало, милая, нам
ласк леса.

Волк запрятался в лист, во тьму,-
знак смерти.
Рыбы ревут немо. В водах
всхлип, всплески.
Жаворонок задохнулся и не
спас сердце.
Храбрая будь, хороший мой пес,
мой? чей ли?

Заперли в дом, двери на цепь,-
лай, что ли?!
В окна бинокль, а телефон -
хор Хама.
Все на коленях - в клятвах, в слезах!
О, овны!
Ты им не верь, ведь все равно
цель - цепью!

Ты так тиха. Шею твою -
в ошейник!
Лишь в полуснах-кошмарах твоих
бред бунта.
Будь же для всех бледной бедой,
бей болью,
грешная будь, нелающий мой,
мой майский!

Я ли не мудр: знаю язык:
карк врана,
я ли не храбр: перебегу
ход рака...
Все я солгал. В этом лесу
пусть плохо,
но не узнай, и вспоминать
не надо.

4

Вот я уйду во время луны
в небе.
Наших ночей нет. И ничто -
время.
Наша любовь - холод и хлеб
страсти
в жизни без жертв, - как поцелуй
детства.

Вот муравей - храбрый малыш
мира,
вишенкой он бегает по
веку.
Что для него волк-великан-
демон,
росы в крови, музыка трав
Трои?

В небе ни зги нет. Дерева
тени
порастеряли, или и их -
в тюрьмы?
В нашей тюрьме только зигзиц
числа,
"стой, кто идет? - выстрел и вопль!-
ты ли?"

Только - не ты! Я умолю
утро,
голову глаз выдам своих
небу,
я для себя сам отыщу
очи...
Не умирай в тюрьмах моих
сердца!

5

Спи, ибо ночью ты ничья,
даже в объятьях.

Пусть на спине спящей твоей
нет мне ладони.

Но я приснюсь только тебе,
даже отсюда.

Но я проснусь рядом с тобой
завтра и утром.

Небо сейчас лишь для двоих
в знаках заката.

Ели в мехах, овцы поют,
красноволосы.

Хутор мой храбр, в паучьих цепях,
худ он и болен.

Мой, но не мой. Вся моя жизнь -
чей-то там хутор.

В венах вино. А голова -
волосы в совах.

Ты так тиха,- вешайся, вой!-
вот я и вою.

Хутора, небо, хранитель от правд,-
правда - предательств!

Правда - проклятье! С бредом берез
я просыпаюсь.

Возговори, заря для зверья,-
толпища буквиц!

Небо, отдай моленье мое
Женщине, ей же!-

тело твое - топленая тьма,
в клиньях колени,

кисти твои втрое мертвы,
пятиконечны,

голос столиц твоего языка -
красен и в язвах,

я исцелил мир, но тебе
нет ни знаменья.

Жено, отыдь ты от меня,-
не исцеляю!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:09:52)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

ЭТОТ ЭПИЛОГ

Слушай! я говорю - горе!- себя кляня
в тридцать седьмой год от рожденья меня

благодарю вас, что и в любви - была.
Смейся! мой смертный час - не берегла.

О, пустяк! предоставь мне самому мой крах.
Я, прости, перестал в этой любви в веках.

Мантию не менял. Пусть постоянен трон:
эта любовь - моя, и не твоя, не тронь.

Минет моленье утр. Вы подарили раз
много-много минут. Благодарю вас.

Млечных морей слеза не просочится в миф.
Благодарю за - ваш, любимая, мир:

ваш - соломенный клад, плавающий на плаву,
ваш - без звезд и без клятв, ваш - лишь наяву,

ваш - вечный вертел, поровну - твердь и сушь,
ваша телесность тел, одушевленность душ.

Кто я?- паяц, бурлак, воин, монах, король?-
что вам! я боль - была. Благодарю боль.

На море вензеля. Песок утоптан как воск.
Ваш, египтянка, взгляд, взлет ваших волос,

лунная ленность лиц, ваших волос сирень,
рой ваших ресниц или сердца секрет...

Над взморьем звезда Пса. О спите, судьбу моля,
чтоб в тридцать седьмой год - от рожденья
меня -

не опустить так - голову ниже плеч.
Боже - моя мечта! - но и мечта - меч.

Как золота земля, ходит в воде волна,
биться былинкой зла, шляться в венце вина,

волком звезде завыть, смерть свою торопя,
плакать, тебя забыть и - не любить тебя!


***

Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону - коровы, мясА, а я - Гермес.

Аполлону - тирсы и стрелы, а я - сатир,
он - светящийся в солнце, а я - светлячком
светил.

Я тебя (о, двое нас, что до них - остальных!).
Я тебя отвоюю во всех восстаньях своих.

Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.

Он творил руками тебя, а я - рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней
сотворил.

Он - стражник жизни с серебряным топором.
Он - жизнь сама, а я - бессмертье твое.

Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.

Я тебе ответил. В свидетели - весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба нет.

Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне - молчать, как лунь, или мычать, как мул.

Эти буквицы боли - твои семена,
их расставлю и растравлю и - хватит с меня!

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:10:23)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

МУЗА МОЯ - ДОЧЬ МИДАСА

Вот мы вдвоем с тобой, Муза,
мы - вдовы.
Вдовы наш хлеб, любовь, бытие,-
бьют склянки!
В дождик музыки, вин, пуль,
слов славы
мы босиком - вот! - Вам!-
бег к богу.

Музу мою спаси, Дионис,
дочь Мидаса,
ты отними у нас навек
звук арфы,
он обращает ноты надежд
в звук злата,
это богатство отдай богачам -
пусть пляшут!

Был на скатерти хлеб зерна,-
в золото мякиш!
Я целовал ее лицо,-
вот вам маска!
Жизнь зажигала звезды,- о нет!-
хлад металла!
Вы восклицали: богат, как бог!
Где благо?

Что мне фрукт Гесперид! Как прост
хлеб соли!
Грешницы где же? Тепло тел,
не статуй!
Дай не "аминь" во веки веков,-
пульс часа,
крови кровинку, воздуха вздох,
труд утра!


***

Обман ли, нет ли - музыка мала.
Мерзавки Музы! Я люблю любить.
Моя! Ты, знаю, знаешь, что моя
профессия (как все бывало!) быть

обманутым. Ах ты, пальба-гульба!
Что в прошлом у тебя - с моей совой!
Мой смех на мерзло-мертвенных губах
и голубых - так до смешного мой.

Так до смешного, так мне жаль ее
с реченьями "люблю" и "не судьба".
Вы, женщина, вы - жалкое жилье,
не любящее даже ни себя.

Сосны целуя или же персты,
я только тело ваше воровал.
Сказать "прости"? Я говорю: "Прости".
Я говорю вам, но не верю вам.

И если я люблю или зову -
но не своею жизнью угостить.
Востока мудрость: "Ты люби змею,
но знай - она умеет укусить".

Ты - гостья всех, а я - ироник мук.
Надежды наши - нежность и союз!
Мы оба обманулись. Потому
так не до смеха. Потому - смеюсь.


***

Ты, близлежащий, женщина, ты враг
ближайший. Ты моя окаменелость.
Ау, мой милый! - всесторонних благ
и в "до свиданья" - веточку омелы!

За ласки тел, целуемых впотьмах,
за лапки лис, за журавлиный лепет,
за балаганы слез, бубновый крах,
иллюзии твои, притворный трепет,-

ау, мой мститель! Мастер мук, ау!
Все наши антарктиды и сахары -
ау! Листаю новую главу
и новым ядом - новые стаканы!

За ладан лжи, за олимпийский стикс,
за ватерлоо! за отмену хартий!
за молнии - в меня! О, отступись,
оставь меня, все - хорошо, и - хватит.

Змеиный звон!- за землю всех невест
моих и не моих еще, - пью чашу,
цикуту слез! Я не боюсь небес,
их гнев - лишь ласка ненависти нашей.

Униженный и в ужасе с утра,
как скоморох на жердочке оваций...
О, отступись, еще дрожит струна,
не дай и ей, последней, оборваться.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:11:05)

НОЧЬ О ТЕБЕ

Звезда моя, происхожденьем - Пса,
лакала млеко пастью из бутыли.
И лун в окошке - нуль. Я не писал.
Я пил стакан. И мысли не будили...

о вас...Я не венчал. Не развенчал.
Я вас любил. И разлюбить - что толку!
Не очарован был, и разоча-
рований нет. Я выдумал вас. Только.

Творец Тебя, я пью стакан плодов
творенья! Ты - обман, я - брат обмана.
Долгов взаимных нет, и нет продол-
женных ни "аллилуйя", ни "осанна"!

Я не писал. Те в прошлом - письмена!
Целуй любые лбы, ходи, как ходишь.
Ты где-то есть, но где-то без меня
и где-то - нет тебя. Теперь - как хочешь.

Там на морях в огне вода валов.
(Тушил морями! Где двузначность наша?)
И в водах - человеческих голов
купанье поплавковое...Не надо.

А здесь - упал комар в чернильницу,- полет
из Космоса - в мою простую урну.
Господь с тобой, гость поздний. Поклюем
в чернилах кровь и поклянемся утру.



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:11:45)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

ПОСЛЕ

Теперь от вас - воспоминанье,
вас - поминанье:

Графин и грусть. Головка лампы.
Лучей заката карусели.
Луной без солнца пахнет ландыш.
Клюют лягушку коростели.

С дрожащей шпагой Дон-Жуана
факир пустынь, снег Эвереста,
ты - жизнь и факт, я - доживанье
себя, чье имя - бред и ересь.

Теперь от вас - воспоминанье,
вас - поминанье:

Лилит столиц, мишень орлана,
ты крылья крови не спросила,
ты - правды знак, я - знак обмана...
Уже ушла...На том спасибо.

За "нет тебя!" - златая чаша!
Графин и грусть. В свечах бессонниц
листаю пальцем Книгу Часа...
А жизнь жует свой хлеб без соли.

Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   11:12:30)

ЛАТВИЙСКАЯ БАЛЛАДА

На рассвете, когда просветляется тьма
и снежинками сна золотится туман,
спят цыплята, овцы и люди,
приблизительно в пять васильки расцвели,
из листвы, по тропинке, за травами, шли
красная лошадь и белый пудель.

Это было: петух почему-то молчал,
аист клювом, как маятником, качал,
чуть шумели сады-огороды.
У стрекоз и кузнечиков - вопли, война.
Возносился из воздуха запах вина,
как варенья из черной смороды.

Приблизительно в пять и минут через пять
те, кто спал, перестал почему-либо спать,
у колодцев с ведрами люди.
На копытах коровы. Уже развели
разговор поросята. И все-таки шли
красная лошадь и белый пудель.

И откуда взялись? И вдвоем почему?
Пусть бы шли, как все лошади, по одному.
Ну а пудель откуда?
Это было так странно - ни се и ни то
то, что шли и что их не увидел никто,-
это, может быть, чудо из чуда.

На фруктовых деревьях дышали дрозды,
на овсе опадала роса, как дожди,
сенокосили косами люди.
Самолет - сам летел. Шмель - крылом шевелил.
Козлоногое - блеяло...Шли и ушли
красная лошадь и белый пудель.

День прошел, как все дни в истечении дней,
не короче моих и чужих не длинней.
Много солнца и много неба.
Зазвучал колокольчик: вернулся пастух.
"Кукареку" - прокаркал прекрасный петух.
Ох и овцы у нас!- просят хлеба.

И опять золотилась закатная тьма,
и чаинками сна растворялся туман,
и варили варево люди.
В очагах возгорались из искры огни.
Было грустно и мне: я-то знал, кто они -
красная лошадь и белый пудель.



Виолетта Баша   [Москва]    (14.07.2019   19:02:57)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

необычайной красоты полет воображения, то ли сказка, то ли видЕние, но увидеть такое мог только настоящий поэт, да будет всегда с нами...
красная лошадь и белый пудель



Ольга Свешникова   [Московская область]    (15.07.2019   16:00:45)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

Красный пудель было бы круче

Виолетта Баша   [Москва]    (15.07.2019   18:13:16)
(Ответ пользователю: Ольга Свешникова)

Нет, абсолютно не так. Но тема о смерти поэта, а не о выборе образов.

Любовь Красивая   (22.07.2019   10:54:55)

Вечная память большому поэту! Грандиозному! Вечное бессмертие! И не на бумаге а в памяти
человеческой в обаянии сердец в теплоте человеческих глаз! Люди помните его! Помните большого
поэта!
Кто же решится подлянить против такого поэта? Одного из самых значительных и богатых? Мы все здесь учиться у него должны.

Виолетта Баша   [Москва]    (22.07.2019   16:15:22)
(Ответ пользователю: Любовь Красивая)

Спасибо за поддержку, Любовь.

Вечная память прекрасному поэту

Владимир Грикс   [Нижний Новгород]    (22.07.2019   11:41:53)

Я не знал этого поэта.
Я его не знаю.
В Библиотеках Нижнего он на пятых ролях.
Наш Люкин крупнее, хотя и мелочь.

Виолетта Баша   [Москва]    (22.07.2019   16:15:40)
(Ответ пользователю: Владимир Грикс)

Мы переживем, не знайте и дальше

Владимир Грикс   [Нижний Новгород]    (24.07.2019   13:14:43)
(Ответ пользователю: Виолетта Баша)

О вкусах можно и нужно спорить.
В споре рождается ложь.
Главное - переживать!













1