Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Скончался Ион Деген


Выбрать темы по:  
Владимир Смирнов (02.05.2017   07:17:18)
Добавить тему в избранное
Просмотров: 260

28 апреля на 92-м году жизни скончался ветеран Великой Отечественной войны танкист, врач и поэт Ион Лазаревич Деген.

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.



Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит.


Комментарии:

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   07:30:33)

Вечная память герою-защитнику Родины! Стихи пропитаны болью и силой духа. Это правда войны такая горько-неотвратимая! Склоняю голову! Достойная жизнь! Ушёл в бессмертие солдат-поэт! Впереди День Победы! Это его победа - она не имеет времени!
Спасибо, Владимир! Публикуйте стихи Вашего друга. Это важно для всех, кто знал войну и кто не знал её!

Владимир Смирнов   (02.05.2017   08:49:41)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Друга? За комплимент спасибо, но знать его лично не имел чести. Узнал о нём несколько лет назад совершенно случайно. Всё им написанное, в том числе мемуары (слово не очень подходит, но уж какое есть), военные и послевоенные, есть в интернете. Весьма рекомендую найти и прочитать. Хотя понимаю, что воспримут их не все.
Когда-то Марина Цветаева писала, что не приемлет стихов. "которые льются. Рвутся - да!" Так вот его стихи и проза именно, что называется, на разрыв.
"Небольшая деталь" биографии. Трижды был представлен к званию Героя Советского Союза, но так и не получил.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:55:11)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

спасибо- обязательно прочитаю.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   07:47:33)

Многим нравится это стихотворение. Лично мне - нет. И не потому, что на войне такого быть не могло. На войне всё было. Но не каждое лыко надо тащить в строку.

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:13:39)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Евгений Евтушенко был другого мнения и назвал эти восемь строк Дегена гениальными, ошеломляющими по жестокой силе правды:

Что сделал стих Иосифа Дегена?
Разрезал он острее автогена
все то, что называется войной,
треклятой, грязной, кровной и родной.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   10:51:47)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

Е.Евтушенко - не истина в последней инстанции. У него своё мнение (было), у других -другое.

Владимир Грикс   [Нижний Новгород]    (02.05.2017   10:56:51)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

И мне не ахти.
С элементами расчётливости.
Сомнительной наяву.
Вроде пляски на костях.

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   08:02:31)

Про поэта ничего не скажу плохого, я его не знаю, но Вам и Вашему вкусу, безусловно, доверяю.
Но вот, приведённые Вами стихи, на мой взгляд, звучат несколько двусмысленно.
Особенно, если вырвать их из контекста того времени и применить к нынешним событиям на Украине.
Там ведь тоже, война. Бои, кровь и смерть. И такого рода высказывания, исходя из условий современной действительности, можно интерпретировать двояко, не только в том пафосном значении, которое вложил автор, но и в ином смысле, как прославление мародёрства.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:24:09)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Что бы доказать, что этот поступок солдата на войне оправдан, надо взглянуть на альтернативу.
Перед замерзающим солдатом на войне , какая стоит задача? Замёрзнуть от слёз за убитого друга или выжить и выполнить задание по защите живых... тех же детей убитого солдата?
=============
Такая правда войны! Вот что бы не допустить её, нам надо знать эту правду и поэтому и с Вами и с Анатолием не соглашусь- НАДО, НАДО " каждое лыко надо тащить в строку". Иначе правды мы знать не будем и наши розовые представления развеются кровавой действительностью.

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:29:05)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Агония - это ещё не смерть. Снимать валенки пусть с умирающего, но но ещё живого человека (солдата), да ещё и греть руки над "дымящейся кровью") - это дико и безнравственно (очень мягко говоря).

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:34:29)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

читайте точнее - "в смертельной агонии", а далее сказано, что друг умер."Ты не ранен, ты просто убит."
Кстати, на память взять вещь ушедшего друга - это традиция и не только русского народа! Тем более, что валенки- это тоже оружие в войне.
Вы бы поступили по другому ? Замёрзли??? Или воевали?

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:39:08)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Это Вы читайте внимательно:
Аго́ния (от др.-греч. ἀγωνία — борьба) — последняя стадия умирания, которая связана с активизацией компенсаторных механизмов, направленных на борьбу с угасанием жизненных сил организма. В большинстве случаев агония предшествует наступлению смерти. Агония является обратимым состоянием: в некоторых случаях (например, при агонии, вызванной кровотечением, шоком, асфиксией и т.п.) можно спасти человека.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Агония

Как видите, агония - это ещё не смерть. И в некоторых случаях человека даже ещё можно спасти.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:45:20)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Вы потеряли слово "смертельная""""" агония"...

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:49:16)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

А его товарищ, что доктор, что ли? Чтобы сразу точно поставить диагноз раненому: "смертельная" - эта агония или просто - агония, которая может и не привести к смерти, в некоторых случаях.

Владимир Смирнов   (02.05.2017   08:53:11)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Вообще-то Деген после войны окончил мединститут и защитил впоследствии докторскую, если что.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:53:26)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Странный Вы человек- рассуждаете с позиции мирной жизни. Да - доктор- они смерть знают по практике. Практика - это больше, чем корочка доктора.
=
Повторю вопрос- КАК БЫ ПОСТУПИЛИ Вы в данной ситуации???

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:59:55)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Попытался бы сделать всё возможное, чтобы продлить жизнь , пусть даже смертельно раненому солдату, хотя бы ещё на одну секунду,
а не греть руки над его "дымящейся кровью".
Надо и на войне оставаться людьми. А то, так любое преступление, любой кощунственный поступок, да вообще - ВСЁ , можно "на войну списать".

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   09:10:02)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Ну что ж - так вы представили данную ситуацию. Я не воевала. Но почему то думаю, что у войны свои законы и человек поступает так, что бы максимально выполнить долг. Я бы , как мне кажется, интуитивно закрыла рану руками или тем, чем можно.
Кровь теплее тела... и осознание этого приходит в момент соприкосновения...
Т.е. он спасал боевого товарища. Фразы стихотворения максимально подобраны, как и сам момент. Сокращено лишнее.
Так я представила эту ситуацию. Спасать , не соприкоснувшись с кровью НЕВОЗМОЖНО. Даже , если это бесполезно- люди это делают, соприкасаясь.

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   09:19:39)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

=спасал боевого товарища. =
Чем и как спасал? Грея свои руки над кровавой раной товарища, вместо того, чтобы заткнуть или перевязать её? И валенки с него снимал, тоже для того, чтоб спасти?
Странная у Вас логика, однако.

Сокол   (02.05.2017   10:59:00)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Согласен! Человек и на войне должен сохранять Человеческое лицо. В том-то и отличие нашего Солдата от солдата-фашиста, Человека от нелюдя(не имею ввиду автора).
Напрашивается дикая мысль: если оправдать снятие валенок с умирающего, то почему бы и голод не утолить пока не поздно (прошу простить за дикую аналогию).
Конечно, война значительно страшнее, чем ТО, что мы о ней знаем. И беспощадна своей Правдой о ней.

Впрочем, склоняю голову перед солдатом-героем.

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:24:26)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Вы судите с точки зрения сидящего на диване.
Благодаря большому количеству "романтиков" сейчас и продаётся детская форма офицера НКВД в магазинах.
Многие ещё притягивают "мародёрство" к этому стихотворению, не зная точного его значения...

Геннадий Дергачев   [Москва]    (02.05.2017   09:16:20)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

"НАДО, НАДО " каждое лыко надо тащить в строку". Иначе правды мы знать не будем и наши розовые представления развеются кровавой действительностью"
Согласен с Вами. Правда - это часто некрасивая "тётка", но это не означает, что её никто и никогда не полюбит так, как любят красивых и очаровательных; красота неправды имеет свойство увядать сравнительно быстро. Хотя, конечно, многие считают, что нужно "ловить момент" :)

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   09:36:41)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Правда хороша в публицистике. А в стихах хороша поэзия. Если описывать в стихах как люди ходят под забор, вряд ли это можно назвать поэзией даже если использовать блистательные образы и изящные обороты речи.
"Жди меня и я вернусь" - это Поэзия и Правда и Боль и Надежда в одном флаконе. Я за такую поэзию, без грязи и поэтизирования мародёрства.

Владимир Грикс   [Нижний Новгород]    (02.05.2017   10:14:14)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

"описывать в стихах как люди ходят под забор, "

Годится вполне.
Для сравнение в иронии или в сатире.
Помнится что то было либо у Блока,
либо про Блока.

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   10:23:11)
(Ответ пользователю: Владимир Грикс)

=описывать в стихах как люди ходят под забор, =
=Годится вполне.= Для любителей "унитазно-туалетной лирики",
возможно и годится. Но не нужно обобщать и говорить за всех.

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   10:28:18)
(Ответ пользователю: Владимир Грикс)

У Баркова это было. Величайшего современника Пушкина.
Мы уже обсуждали этот вопрос в Вашей теме, Владимир.
И тема "почила в бозе". Не думаю, что имеет смысл возвращаться к этому снова.

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:31:56)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Публицистика - это не для всех.
А то, что стихотворение разошлось среди советских солдат с ошеломляющей скоростью, заучивалось, переписывалось, декламировалось, говорит о многом.
Деген простыми словами написал то, что многие чувствовали...
Многие говорят, что ветераны, вернувшиеся с войны, вспоминать не любили, больше молчали...

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   10:58:23)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

"стихотворение разошлось среди советских солдат с ошеломляющей скоростью, заучивалось, переписывалось, декламировалось..."

Откуда Вам это известно? Из каких источников?
Мне известно про симоновское "Жди меня" - это действительно факт.

Марина Миртаева   (02.05.2017   11:23:42)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Наше мнения формируются на основании того, что мы знаем. И про стихотворение Дегена можно много найти в интернете. Сначала оно было как "автор неизвестен".
А вот про стихотворение Симонова...

Сначала было Гумилёвское (хранится в архиве Анны Ахматовой):


Жди меня. Я не вернусь -
это выше сил.
Если ранее не смог -
значит — не любил.
Но скажи, зачем тогда,
уж который год,
я Всевышнего прошу,
чтоб тебя берег.
Ждешь меня? Я не вернусь,
- не смогу. Прости,
что стояла только грусть
на моем пути.
Может быть
средь белых скал
и святых могил
я найду
кого искал, кто меня любил?
Жди меня. Я — не вернусь!

Симонов крайне резко выступал против реабилитации Гумилёва...

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   11:31:23)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

"Наше мнения формируются на основании того, что мы знаем."
Прежде всего они зависят от мировоззрения.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   12:01:46)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Валерий, а Вам не кажется, что это стереотип мышления, когда синонимом слова "Поэтизация" - считают "романтическую идеализацию"?
Может быть поэтому люди в большинстве своём стихи и не любят? Кому нужна ложь?
---
Витающих в облаках называют поэтами... (((
Пож. не утрируйте по поводу забора. Как можно сравнивать бой за Родину с нуждой?

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   13:50:55)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Как можно сравнивать бой за Родину с нуждой? (c)

То есть, Вы хотите сказать, что во время войны по нужде не ходили?
Почему-то эта "правда жизни" нигде не описывается в стихах. Значит, всё-таки, есть какие-то эстетические границы, что следует описывать, а что нет?
Стихи о войне это не репортаж с места трагедии, где фотографируются и "даются в номер", как сенсация, обезображенные жертвы с дымящейся кровью и ещё не остывшими телами.
Такое никто не называет "реализмом", это называется "циничное смакование ненужных подробностей".

Но мы уже уклонились от темы. Если хотите это обсудить откройте другую тему. Здесь я дискуссию прекращаю.

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   15:01:16)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Очень верное замечание. Безусловно, есть какие-то "эстетические границы", и "морально-нравственные границы" тоже, переступать которые не следует, тем более в стихах. Пусть, даже эти стихи и о войне.

Владимир Смирнов   (02.05.2017   08:51:30)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

А вы не вырывайте из контекста. Эти стихи к Варфоломеевской ночи можно применить.

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   09:14:12)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Стихи это послание в будущее, пафос времени стирается, остаются трещины на потолке, копоть от факелов, пыль и паутина в углах.
Я просто сказал, что подумалось. Как это воспримет, может быть, нынешнее поколение. Для меня это не принципиально. Я никого не хаю и ничего не оправдываю. Мне всё равно.

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:45:42)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Пафос с войны надо стирать...
Нация, вынесшая голод, послевоенную разруху, бытовую неустроенность под мантру "Лишь бы не было войны" меняет её на "Можем повторить!"
Мира в мире становится всё меньше...

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   11:06:17)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

Проблема вот в чём, Марина.
Людям, которых интересует поэзия (по определению, не лишённым дара воображения) не нужно объяснять, что война это страшно и никакой романтики в ней нет.
Те люди, которым это надо объяснять и доказывать (лишённые дара воображения), поэзией, как правило, не интересуются.

Поэтому, поэтизация ужасов войны - это два раза мимо.

Владимир Смирнов   (02.05.2017   21:22:04)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Поэтизация и сочинение стихов - не одно и то же. Мы же не говорим, что Друнина или Гудзенко поэтизировали войну в своих сочинениях.

Валерий Леви   [Маале-Адумим]    (02.05.2017   22:02:35)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Не хотелось бы в теме о памяти поэта спорить о терминах.
Но Вы ведь сами, Владимир, спровоцировали неуместную дискуссию выставив в шапке темы самый проблемный и спорный стих.

Я бы, например, поставил вот этот, как весьма достойный образец поэтического слова о войне:

В жару и в стужу, в непролазь осеннюю
Мальчишки гибли, совершая чудо.
Но я, не веря в чудо воскресения,
Строкой посильной
Воскрешать их буду.
В душе своей не ошибиться клавишей,
Не слишком громко,
Не надрывно ломко,
Рассказывать о них,
О не оставивших
Ни формул,
Ни стихов
И ни потомков.

Вряд ли бы это стихотворение вызвало острую полемику.
Это поэзия, вне сомнения, кратко и ёмко.

Владимир Смирнов   (03.05.2017   07:47:36)
(Ответ пользователю: Валерий Леви)

Никого не провоцировал. Поставил самое известное - то, что посчитал нужным.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   11:06:42)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

"Пафос с войны надо стирать..."

Так давно уже стирают. Любовно, тщательно. с превеликим старанием - не только пафос. И за границей, и у нас в Отечестве. В итоге к чему придём?

1945 г.: СССР - герой, Сталин — герой, фашисты — убийцы.
1961 г.: СССР — герой, Сталин не совсем хороший, фашисты — убийцы.
1985 г.: СССР — не совсем герой, Сталин — плохой, нацисты убийцы, но среди них были неплохие.
1991 г.: СССР — не герой, Сталин — убийца, нацисты неплохие, но среди них были убийцы.
2000 г.: СССР — оккупант, Сталин — убийца, немцы хорошие и, если бы не Сталин, среди них не было бы убийц.
2007 г.: СССР — оккупант, который проиграл бы войну, если бы не США, Сталин — изверг, немцы вообще защищались.
2020 г.: СССР начал Вторую мировую войну и строил концлагеря, немцы пытались его остановить.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   11:21:32)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

А вот стихотворение нашей современницы Марины Струковой. Тоже правда войны, не столь уж далёкой. Кому как, а мне оно нравится.

* * *
Морозны горные луга.
Кровь на снегу сквозит огнями.
Как тяжело добить врага,
Что скорчился между камнями.
Ты видишь смуглое лицо,
Оскал страдания и злости.
Он ранен, он попал в кольцо.
Болят раздробленные кости.
Он смотрит русскому в глаза,
В отчаянную ярость взгляда,
Где совесть шепчет: "Так нельзя!"
А долг командует: «Так надо!»
И русский медлит…

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   11:54:17)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

=Пафос с войны надо стирать...=
А нам ли судить, пафос это или не пафос? Да и вообще, пафос , каждый понимает по своему. Это ведь чисто субъективное восприятие.
Как говорится: "кому и корова - невеста... " (с).
Так, вот.... Для кого-то - пафос, а для кого-то - настоящий героизм и патриотизм. И это - субъективное восприятие зависит прежде всего от уровня общей культуры человека, и культуры восприятия, в частности.
И от мировоззрения конечно, как здесь, уже справедливо замечено.
Ошибочность или правильность которого, тоже в конечном счёте зависит от уровня культуры и воспитания человека.

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:17:25)

В этих строках, не только мародёрством, но и кощунством попахивает... Греть руки над "дымящейся кровью" смертельно раненого солдата, это всё равно, что прикуривать от Вечного Огня, вместо зажигалки. Так ведь, можно и дойти того, чтобы написать (или додуматься кому-нибудь) например, "попить дымящейся крови", чтобы согреться. (!)

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:28:31)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

тогда надо лечь рядом и умереть... потом враг добьёт детей и убитого солдата и сдавшегося. Так?

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   08:34:39)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Глупости, говорите. Не думаю, что для того чтобы защитить детей убитого солдата, его товарищу, крайне необходимо выполнить два обязательных условия: "погреть руки на его дымящейся кровью" и снять с него ещё живого (!) валенки.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:42:59)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

... "погреть руки" означает, что солдату холодно. "погреть руки над дымящейся кровью" - это ещё образ слёз. Не знаю, как можно не услышать боль потери друга и борьбу внутри себя за то, что солдат должен теперь долг перед Родиной выполнять за двоих?
Написано по-мужски!
Как бы Вы поступили, если бы Вам дали задание в таких же зимних условиях????
Ответьте честно и больше ничего не надо!!!
Я бы умерла с моим то духом. Но, возможно, в тех условиях посчитала долг Родине выше личной слабости и жила бы, что бы выполнить этот долг! Валенки - символ спасения!

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   09:17:33)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Давно уже я прочёл вот эту статью. В основном с позицией автора согласен, за исключением противопоставления русской литературы времён Пушкина и Толстого литературе советского периода. Нескрываемой вражды по отношению к СССР. И некоторым другим перехлёстам:
"Мародёр в законе" - http://www.netslova.ru/kolker/degen.html

Валерий Гулянов   [Алтай]    (02.05.2017   09:51:15)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Геннадий, я тоже в основном согласен с автором данной статьи, и в особенности с его "критическим разбором", опубликованного в данной теме стиха.
Безнравственно, дико, мерзко, беЗчеловечно говорить умирающему человеку, солдату, такие слова: "погрею руки над твоей дымящейся кровью", "сниму с тебя валенки..."
А ведь, находятся такие, кто восхищается этим стихом.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   09:59:09)
(Ответ пользователю: Валерий Гулянов)

Да многие (не только в этой теме) восхищаются. На вкус, на цвет...
Любопытно мне - с 23 марта на форуме - моя тема о поэтах-фронтовиках. Опубликованы в ней сотни замечательных стихов о войне. А сколько ещё не опубликовано из творческого наследия поэтов в той теме!
Кроме Л.Ураевой, никто из здешних, в этой теме восхищающихся стихом Дегена, не принял в ней участия.
Тянет, очевидно, на остренькое. солёненькое, пикантное...

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:49:24)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Я в день смерти Иона Дегена опубликовала эти стихи в Вашей теме.
А также Юлии Друниной:

Я столько раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу - во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

.......................................................................

Но мы с Вами во мнениях разошлись...

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   10:54:14)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

Не заметил относительно Друниной. Да и зачем повтор-то публиковать? Сначала неплохо бы ознакомиться с тем, что уже есть в теме, что опубликовано.
Об остальном я ясно и чётко (два раза) в личке написал.

Марина Миртаева   (02.05.2017   10:57:05)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Стихов Юлии Друниной на тот момент в теме не было. Только её мужа с упоминанием, что их брак распался...

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   11:13:34)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

Вам нужен скрин? Пожалуйста.

Флярик [Москва] (30.03.2017 18:54:01)
(Ответ пользователю: Флярик)
Потрясающие стихи Юлии Друниной



Марина Миртаева   (02.05.2017   11:16:52)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

К сожалению, я Вам скрина предоставить не могу.
Вы, как автор темы, стёрли два моих поста от 28.04.17.
В первом были стихи Ионы Дегена, потом шёл Ваш пост, потом мой со стихами Юлии Друниной.

Геннадий Ростовский   (02.05.2017   11:26:38)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

Придётся второй раз написать. Как в личной переписке пришлось Вам два раза объяснять.
Обратите внимание на дату, время:
Флярик [Москва] (30.03.2017 18:54:01)
(Ответ пользователю: Флярик)
Потрясающие стихи Юлии Друниной
......................
30 МАРТА
А Вы написали почти через месяц.
Ещё вопросы будут?

Марина Миртаева   (02.05.2017   11:30:39)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Там были другие стихи, которых в теме не было. Повторилось только четверостишье 1943 года.

Стёрли и стёрли стихи в день смерти поэта, чего уж тут... Пусть я виновата...

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   11:00:24)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Это не восхищение, Геннадий, - это прикосновение к боли.
Я дала эти стихи человеку, который стихи считает сентиментальной поэзией. Он считает, что стихи должны воспевать только прекрасное... Он вообще считает стихосложение - не серьёзным делом. Поэтому - правда жизни - не для стихов. Стихам нужна романтика.
Я же думаю, что романтика - это украшение утопической иллюзии - жизнь - не романтика. Поэтому нам нужна правда о ней.
Конечно, Вы поэт, Вам видней. Но для меня стихи - это форма логики для максимально короткой передачи мысли. Замечательно, если есть образы... но намного конкретнее - прямое слово.

Наина   [Саратов]    (02.05.2017   08:24:44)

Суровая правда войны. Романтизировать кровавое побоище не стоит. Так добывалась амуниция. Солдаты в начале войны были голодные, без надлежащего обмундирования и оружия и снарядов - до получения лизинга от США, которые и развязали эту войну (банкиры, конечно же, вкупе с английскими. Государство Израиль уже планировалось)

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:29:41)
(Ответ пользователю: Наина)

где Вы видите романтику в этих строках? Там мужские слёзы ...

Наина   [Саратов]    (02.05.2017   08:32:30)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Я прочитала предыдущие посты - кому-то стихи не понравились. Моя фраза обобщающая.

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (02.05.2017   08:36:39)
(Ответ пользователю: Наина)

три человека, не переживших лично описанную ситуацию на войне, погоды не делают..
интересно, как бы они поступили??? Сомневаюсь, что по-другому!
Они обманывают сами себя!

Владимир Смирнов   (02.05.2017   08:55:15)
(Ответ пользователю: Людмила Онищук)

Интересно. По комментариям можно понять личность тех, кто их писал. Задело, значит (кого как...). Что-то в этом роде я предполагал.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   09:14:40)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Да, Владимир, интересно.
Но понимание поэзии - а в стихах именно поэзия - дано не всем и не в одинаковой мере.
Воспринимать стихи поэта, как документальное описание, не видя по настоящему глубоких образов и высоких смыслов - это просто общий сетературный уровень.
Мы стали писателями. Плохими, хорошими или просто никакими - не важно, но мы перестали быть читателями - умными, проницательными, благодарными. Такие времена нынче...

Геннадий Дергачев   [Москва]    (02.05.2017   09:20:16)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

"... Такие времена нынче..."
Лев, так ли люди бессильны делать времена?! Мне думается, что какие люди - такие и времена :)

Лев Вьюжин   (02.05.2017   09:23:40)
(Ответ пользователю: Геннадий Дергачев)

Я не сетую, Геннадий. Я констатирую факт, или то, как я его понимаю.
Но Вы правы - мы никоим образом не бессильны и "делать времена" наше человеческое предназначение.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   09:35:06)

Добавлю, Владимир, с Вашего позволения, ещё несколько стихов Иона Дегена.
Для понимания его таланта и права писать такие страшные и величественные строки.

***
Есть у моих товарищей танкистов,
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
- Помилуй, пронеси и сохрани.

Стыдясь друг друга и себя немного,
Пред боем, как и прежде на Руси,
Безбожники покорно просят Бога:
- Помилуй, сохрани и пронеси.

***
Зияет в толстой лобовой броне
Дыра, насквозь прошитая болванкой.
Мы ко всему привыкли на войне.
И все же возле замершего танка
Молю судьбу:
Когда прикажут в бой,
Когда взлетит ракета, смерти сваха.
Не видеть даже в мыслях пред собой
Из этой дырки хлещущего страха.

***

Владимир Смирнов   (02.05.2017   10:38:03)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Согласен. Тогда ещё одно для некоторых здешних комментаторов:

ТОВАРИЩАМ "ФРОНТОВЫМ" ПОЭТАМ

(Вместо заключительного слова во время
выступления в Центральном Доме Литераторов).

Я не писал фронтовые стихи
В тихом армейском штабе.
Кровь и безумство военных стихий,
Танки на снежных ухабах
Ритм диктовали.
Врывались в стихи
Рванных шрапнелей медузы.
Смерть караулила встречи мои
С малоприветливой Музой.
Слышал я строф ненаписанных высь,
Танком утюжа траншеи.

Вы же - в обозе толпою плелись
И подшибали трофеи.

Мой гонорар - только слава в полку
И благодарность солдата.

Вам же платил за любую строку
Щедрый главбух Литиздата.
Лето 1945 г.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   10:56:46)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

http://litbook.ru/article/1207/
Культура
Слово об Ионе Дегене
Юрий Солодкин, Заметки по еврейской истории, №5 • 20.05.2012

...Как рождаются такие стихи? Ведь понятно, что автор не грел рук над дымящейся кровью и не снимал валенок с убитого товарища. Как возникли эти метафоры, в которых реальные ужасы войны преломляются в поэтические образы, более правдивые и более потрясающие, чем реальность, их породившая?

В разговоре с Ионом я попытался это понять. И он мне сказал, что точно не знает, а может только догадываться, из каких ассоциаций мог возникнуть стих «Мой товарищ».

До сих пор во снах ужасов к нему приходит увиденное им, семнадцатилетним парнем, тогда, когда смертельно ранило его друга-разведчика Гошу Куликова.

Слово Иону Дегену:

- Он лежал в грязи рядом с железнодорожной насыпью. Всю ночь лил холодный октябрьский дождь. Время приближалось к полудню, и всё ещё продолжало моросить. Кинжалом я вспорол комбинезон и гимнастерку на его груди. Рана была ужасной. Не рана, а дыра. Над раздробленными ребрами клокотала красная пена. Ручьи крови текли, как лава из кратера. И над всем - два кровавых фонтанчика. А у меня только один индивидуальный пакет. Вощёная бумага, в которую был упакован бинт, не закрыла даже половины раны, а тампон просто утонул в ней. Бинта хватило, чтобы полтора раза опоясать могучую грудь Егора. Я быстро снял нательную рубашку, разорвал ее и пытался перебинтовать его. Егор большой ладонью погладил мои мокрые волосы и едва различимо прошептал: «Зря это ты. Рубашку стоит отдать живому». Больше он ничего не сказал...

Лев Вьюжин   (02.05.2017   11:10:09)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Там же:

"Я люблю листать толстенный том антологии русской поэзии «Строфы века». Сборники стихов обычно называют «братскими могилами», потому что кроме авторов они мало кого интересуют. Антология Евгения Евтушенко этому определению не соответствует. Грандиозность замысла, впечатляющий объём, профессиональный отбор – всё это делает «Строфы века» уникальной книгой. Без малого тысяча имён, из которых только десятки на слуху даже у знатоков поэзии.
Я читаю эту книгу небольшими глотками, открывая на случайных страницах. И вот на стр. 701 обнаруживаю совершенно незнакомое имя – Ион Деген. Обратила на себя внимание преамбула, намного более длинная, чем короткое, из восьми строк, стихотворение. Цитирую Евтушенко: «...эти стихи наизусть читали и Луконин, и Межиров, Гроссман процитировал их в романе «Жизнь и судьба» - и все они были уверены, что анонимный автор убит». Далее в преамбуле говорится о чудесном воскрешении и удивительной судьбе автора стиха Иона Дегена.
Долгие годы стихотворение передавалось из уст в уста, возникали разные варианты..."

Владимир Смирнов   (02.05.2017   11:19:32)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Спасибо. Солодкина я читал, "Строфы века" смотрю регулярно. Добавлю разве что слова Пушкина - поэта следует судить по законам, им для себя созданным (не дословно, только суть и смысл). Речь, конечно, именно о поэте.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   11:29:05)

Вот так, из темы, открытой в память о воине Великой Войны, герое, прекрасном враче и талантливом поэте устроили, простите за выражение, Владимир, форменный раздрай и склоку.
Нужели обязательно в такие дни и в таких темах доказывать кому-то свои поэтические, моральные и нравственные вкусы. Именно - вкусы!
Тема - памяти! Не нравится что-то - промолчи, отойди, а зашел - поклонись солдату и почти его великий подвиг.
Все остальное ещё будет у тебя - потом, завтра, послезавтра. Ты живой! И ты живой благодаря ему - этому мальчишке, танкисту, разведчику, поэту.
Стыдно, господа, стыдно...
***
Туман.
А нам идти в атаку.
Противна водка.
Шутка не остра.
Бездомную озябшую собаку
Мы кормим у потухшего костра.
Мы нежность отдаём с неслышным стоном.
Мы не успели нежностью согреть
Ни наших продолжений не рождённых,
Ни ту, что нынче может овдоветь
Мы не успели.
День встаёт над рощей.
Атаки ждут машины меж берёз.
На чёрных ветках,
Оголённых,
Тощих
Холодные цепочки крупных слёз.

Ион Деген
Ноябрь 1944 г.

Марина Миртаева   (02.05.2017   11:55:18)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Согласна с Вами. Видимо, стёрлись какие-то грани, что такое становится возможным.
Я поразилась гораздо раньше - 28 апреля в день смерти Дегена опубликовала в теме поэтов-фронтовиков его стихи.
Так сослались на мнение отлучённого давным-давно от форума местного антисемита Ильи Рагулина, привели и этот весьма сомнительный опус Колкера...

Что-то с нами не то...

Лев Вьюжин   (02.05.2017   12:16:54)
(Ответ пользователю: Марина Миртаева)

"Мертвые сраму не имут..."
Это нам, живым, нужно.
Солдаты той войны не были ангелами во плоти, они были простыми мальчишками, мужчинами, отцами. Это были также - самые лучшие, самые терпеливые женщины. Это были в том числе и творческие личности - поэты, писатели, художники.
И они тем более не были однозначны и одномерны, разве что только в своей непримиримой ярости и ненависти к врагу.
Мнение таких поэтов-фронтовиков как Луконин, Межиров, писателей, таких как Гроссман, признанного мэтра советской и русской поэзии Е.Евтушенко, да и многих других, причастных к большой литературе и поэзии, должно было всех нас хотя бы заставить задуматься об истинной ценности поэзии Дегена. А не размахивать шашками и не разбрасываться уничижительными словами. Тем более, повторю, если ты прочитал преамбулу темы, и если ты считаешь себя порядочным человеком и благодарным гражданином, то в тебе должны были зазвучать совершенно определенные струны, но...

"Это нужно - не мертвым!
Это надо - живым!"
Р. Рождественский

Владимир Смирнов   (02.05.2017   12:54:37)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Скорее уж доказывать собственную безвкусицу.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   13:08:34)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Бог нам всем судья...
Но читая Дегена, того молоденького, почти безусого, и зная, как с ним обошлись в свое время мэтры (да так, что он надолго бросил писать), понимаешь - скольких поистине настоящих поэтических и прозаических работ мы лишены. Но о вкусах (как и об отсутствии вкуса) не спорят...)))
Царствие ему небесное, воину и поэту!

Дина Немировская   [Астрахань]    (02.05.2017   12:59:28)

СТИХИ ИЗ ПЛАНШЕТА ГВАРДИИ ЛЕЙТЕНАНТА ИОНА ДЕГЕНА

НАЧАЛО

Девятый класс окончен лишь вчера.
Окончу ли когда-нибудь десятый?
Каникулы - счастливая пора.
И вдруг - траншея, карабин, гранаты,

И над рекой дотла сгоревший дом,
Сосед по парте навсегда потерян.
Я путаюсь беспомощно во всем,
Что невозможно школьной меркой мерить.

До самой смерти буду вспоминать:
Лежали блики на изломах мела,
Как новенькая школьная тетрадь,
Над полем боя небо голубело,

Окоп мой под цветущей бузиной,
Стрижей пискливых пролетела стайка,
И облако сверкало белизной,
Совсем как без чернил "невыливайка".

Но пальцем с фиолетовым пятном,
Следом диктантов и работ контрольных,
Нажав крючок, подумал я о том,
Что начинаю счет уже не школьный.
Июль 1941 г.


РУСУДАН

Мне не забыть точеные черты
И робость полудетских прикасаний
И голос твой, когда читаешь ты
Самозабвенно "Вепхнис тхеосани".*

Твоя рука дрожит в моей руке.
В твоих глазах тревога: не шучу ли.
А над горами где-то вдалеке
Гортанное трепещет креманчули.

О, если бы поверить ты могла,
Как уходить я не хочу отсюда,
Где в эвкалиптах дремлют облака,
Где так тепло меня встречают люди.

Да, это правда, не зовут меня,
Но шарит луч в ночном батумском небе,
И тяжкими кувалдами гремя,
Готовят бронепоезд в Натанеби.

И если в мандариновом саду
Я вдруг тебе кажусь чужим и строгим,
Пойми,
Ведь я опять на фронт уйду.
Я должен,
Чемо геноцвали гого**.

Не обещаю, что когда-нибудь...
Мне лгать ни честь ни сердце не велели.
Ты лучше просто паренька забудь,
Влюбленного в тебя. И в Руставели.
Весна 1942 г.

*"Витязь в тигровой шкуре".
** Моя любимая девушка (груз.)

ИЗ РАЗВЕДКИ

Чего-то волосы под каской шевелятся.
Должно быть, ветер продувает каску.
Скорее бы до бруствера добраться.
За ним так много доброты и ласки.
Июль 1942 г.

ОСВЕТИТЕЛЬНАЯ РАКЕТА

Из проклятой немецкой траншеи
слепящим огнем
Вдруг ракета рванулась.
И замерла, сжалась нейтралка.
Звезды разом погасли.
И стали виднее, чем днем,
Опаленные ветви дубов
и за нами ничейная балка.
Подлый страх продавил моим телом
гранитный бугор.
Как ракета, горела во мне
негасимая ярость.
Никогда еще так
не хотелось убить мне того,
Кто для темного дела повесил
такую вот яркость.
Июль 1942 г.



ЖАЖДА

Воздух - крутой кипяток.
В глазах огневые круги.
Воды последний глоток
Я отдал сегодня другу.
А друг все равно...
И сейчас
Меня сожаление мучит:
Глотком тем его не спас.
Себе бы оставить лучше.
Но если сожжет меня зной
И пуля меня окровавит,
Товарищ полуживой
Плечо мне свое подставит.
Я выплюнул горькую пыль,
Скребущую горло,
Без влаги,
Я выбросил в душный ковыль
Ненужную флягу.
Август 1942 г.



647-Й КИЛОМЕТРОВЫЙ СТОЛБ

СЕВЕРО-КАВКАЗСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ

ДОРОГИ.

Маслины красивы под ветром.
Сверкают лиловые горы.
Но мрачный отсчет километров
Заметил я у семафора.

Не снится километровый,
Увы, этот столб мне не снится.
Шестьсот сорок семь до Ростова,
А сколько еще до границы!

Я знаю, что вспомнят когда-то,
Как сутки казались нам веком,
Как насмерть стояли солдаты
Вот здесь, у подножья Казбека.

...Противны мне, честное слово,
Белесые листья маслины.
Шестьсот сорок семь до Ростова,
А Сколько еще до Берлина!
Октябрь 1942 г.



Воздух вздрогнул.
Выстрел.
Дым.
На старых деревьях
обрублены сучья.
А я еще жив.
А я невредим.
Случай?
Октябрь 1942 г.



СОСЕДУ ПО КОЙКЕ.

Удар болванки...
Там...
Когда-то...
И счет разбитым позвонкам
Ведет хирург из медсанбата.
По запахам и по звонкам
Он узнает свою палату.
Жена не пишет.
Что ж, она...
Такой вот муж не многим нужен.
Нашла себе другого мужа.
Она не мать.
Она - жена.
Но знай,
Что есть еще друзья
В мужском содружестве железном.
И значит - раскисать нельзя.
И надо жить
И быть полезным.
Декабрь 1942 г.



Я не мечтаю о дарах природы,
Не грежу об амброзии тайком.
Краюху мне бы теплую из пода
И чтобы не был этот хлеб пайком.
Февраль 1943 г.



И даже если беспредельно плохо,
И даже если нет надежды жить,
И даже если неба только крохи
Еще успеешь в люке уловить,
И даже если танк в огне и в дыме,
И миг еще - и ты уже эфир,
Мелькнет в сознанье:
Танками другими
Планете завоеван будет мир.
Лето 1943 г.



Сгоревший танк
на выжженом пригорке.
Кружат над полем
черные грачи.
Тянуть на слом
в утиль
тридцатьчетверку
Идут с надрывным стоном тягачи.

Что для страны
десяток тонн металла?
Не требует бугор
благоустройства.
Я вас прошу,
чтоб вечно здесь стояла
Машина эта -
памятник геройству.
Лето 1943 г.



КУРСАНТ.

(Уцелевшие отрывки из поэмы).
Мой товарищ, мы странное семя
В диких зарослях матерных слов.
Нас в другое пространство и время
Черным смерчем войны занесло.
Ни к чему здесь ума наличность,
Даже будь он, не нужен талант.
Обкарнали меня. Я не личность.
Я сегодня "товарищ курсант".
Притираюсь к среде понемножку,
Упрощаю привычки и слог.
В голенище - столовую ложку,
А в карман - все для чистки сапог.
Вонь портянок - казарма родная -
Вся планета моя и весь век.
Но порой я, стыдясь, вспоминаю,
Что я все же чуть-чуть человек.
То есть был. Не чурбаны, а люди
Украину прошли и Кавказ.
Мой товарищ, ты помнишь откуда
В эти джунгли забросило нас?
Ты помнишь?
Там, Казбек лилово-белый,
Щемящая краса терских стремнин
И песни смерти... Как она нам пела
Мелодии снарядов, пуль и мин.
Ты помнишь?
Боль палаты госпитальной
В окно втекала и в дверную щель.
И взгляд сестры прощальный и печальный,
Когда я влез в помятую шинель.
Январский Каспий. Волны нас швыряли.
Три дня в снегу, в неистовстве ветров.
А мы портвейн ворованый вливали
В голодное промерзшее нутро.
Полз товарняк в песках Туркменистана.
Пустых манерок стука не унять.
А мы с тобой за хлеб и за сметану
Меняли все, что можно обменять.
И вот Чирчик.
Курсантская рутина.
Вожденье танков. Огневой тренаж.
Мы воровать с бахчей неутомимо
Шныряем в Майский через Игрек-Аш.
И день за днем: "Налево!" и "Направо!"
А где-то фронт. Без нас. А жизнь бежит.
И мой портрет чуть-чуть не по уставу
Казненью командиром подлежит.
............................
Рано утром, еще до занятий
Мы уже без приклада винтовка.
Нам и пол послужил бы кроватью,
Но сегодня политподготовка,
И глубокие мягкие кресла
Нашей Ленинской комнаты мебель,
И курсанты вместили в них чресла,
Словно ангелы - в тучки на небе.
Для курсанта и штык - подголовник.
Ну, а здесь так удобно, так славно!
Но втыкает наряды полковник
(Полковой комиссар лишь недавно).
Потому, применив способ старый,
Незаметный, в убогом убранстве,
На полу у сапог комиссара
Я устроился в мертвом пространстве.
Хоть я весь до костей комсомолец,
Прикорнул, недосып досыпая.
И гудит комиссар-богомолец,
Забивает на темени сваи.
Я готов изучать неустанно
Все, что может в бою пригодиться.
Но на кой...? Продолжать я не стану:
Вдруг услышат чиновные лица.
..................................
Сапоги - дерьмо им название.
Гимнастерка моя альбинос.
Я еще до первичного звания
Не дожил, не дозрел, не дорос.
Не замечен я даже босячками,
Так внешность моя хороша.
У меня лишь еще не запачканы
Подворотничок и душа.
Мне бы девушки славной участие,
Тихой нежности ласковый цвет, Мне бы...
Много ли надо для счастья мне?
Видно, много, коль счастья нет.
...............................
Случайное знакомство. Продолженье.
И нет преград. И все на свете за.
И вдруг, -
Зачем?! -
В последнее мгновенье
Мораль свои включила тормоза.
За девственность, наивность, простодушье
Что я могу взамен ей подарить?
И подавляю сладкое удушье,
И обрываю трепетную нить,
И прячусь за стеною невидимой,
Какую-то причину оброня.
Я знаю, как ужасно уязвимы
Не только жизнь, но дизель и броня.
А после злюсь, что плохо притираюсь,
Хотя два года службы на горбу.
Со всеми пью, ворую, матюкаюсь,
Так почему не преступил табу?
Не знаешь?
Врешь!
Ведь это знанье горько.
Ответ ломает призрачный покой:
Увы, не сапоги, не гимнастерка,
А просто я какой-то не такой.
...............................
Нет времени для глупых размышлений,
Что я не стану гордостью народа.
Пишу поэму местного значения
Для роты только или лишь для взвода.

Мечтаю не о дивах царскосельских,
А как бы кашей расщедрилась кухня.
И нет во взводе мальчиков лицейских -
Кирюша ведь не Пущин и не Кюхля.

Не знаю ни Платона ни Сократа,
Ни языка ни одного толково.
Зато по части бранных слов и мата
Заткну за пояс запросто Баркова.

Ни няни не имел ни гувернанта.
Сызмала хлеб мой скудный был и горький.
За все дела - погоны лейтенанта,
И те пока еще лежат в каптерке.

Так пусть калибр моей поэмы плевый
(Я даже не Кумач, не то что Пушкин),
Зато убьет не пистолет кремневый
Меня -
противотанковая пушка.
...................................

Проснувшись, я мечтаю об отбое,
Но в краткий миг пред тем, как в сон свалюсь,
Я вспоминаю о последнем бое
И будущих поэтому боюсь.
Боюсь за жизнь солдат мне подчиненных
(Что свяжет нас в бою - трос или нить?),
Боюсь, раненьем дважды обожженный,
Что не сумею трусость утаить.
Боюсь, хотя последовавшей боли
Я даже не почувствовал в пылу.
Боюсь атаки в городе и в поле,
Но более всего - сидеть в тылу.
По сердцу холод проползает скользкий,
И я постигнуть не могу того,
Что вступят танки в Могилев-Подольский,
А среди них не будет моего.
..................................
Последний раз
в курсантском карауле
И снова в смерти
сатанинский свист.
Я поклонюсь
своей грядущей пуле.
Я не герой,
хотя и фаталист.
На сотни лет
во мне предсмертных стонов,
На тысячи -
искромсанных войной.
Я припаду к Земле
низкопоклонно:
Не торопись меня
как перегной
Впитать в себя.
И не спеши стараться
Вдохнуть меня
в травинку или в лист.
Мне не к лицу
трусливо пригибаться.
Я не герой.
Я только фаталист.
...........................
Мой товарищ,
не странно ли это,
Годовщину
в тылу отмечать?
Скоро снова
чирчикское лето.
Но не нас
оно будет сжигать.
Нам пришлепнут
с просветом погоны.
Нас назначат
на танк иль на взвод.
И в привычных
телячих вагонах,
Словно скот,
повезут на завод,
И вручат нам с тобой
экипажи.
Но сквозь жизнь,
как блестящая нить:
Удалось нам
в училище даже
Человека
в себе сохранить.
.....................
Апрель 1943 -февраль 1944г.



Дымом
Все небо
Закрыли гранаты.
А солнце
Блестнет
На мгновенье
В просвете
Так робко,
Как будто оно виновато
В том,
Что творится
На бедной планете.
Июль 1944 г.



На фронте не сойдешь с ума едва ли,
Не научившись сразу забывать.

Мы из подбитых танков выгребали
Все, что в могилу можно закопать.
Комбриг уперся подбородком в китель.
Я прятал слезы. Хватит. Перестань.

А вечером учил меня водитель,
Как правильно танцуют падеспань.
Лето 1944 г.



БОЕВЫЕ ПОТЕРИ

Это все на нотной бумаге:
Свист и грохот свинцовой вьюги,
Тяжкий шелест поникших флагов
Над могилой лучшего друга,

На сосне, перебитой снарядом,
Дятел клювом стучит морзянку,
Старшина экипажу в награду
Водку цедит консервной банкой..

Радость, ярость, любовь и муки,
Танк, по башню огнем объятый, -
Все рождало образы, звуки
В юном сердце певца и солдата.

В командирской сумке суровой
На виду у смертей и агоний
Вместе с картой километровой
Партитуры его симфоний.

И когда над его машиной
Дым взметнулся надгробьем черным,
Не сдержали рыданий мужчины
В пропаленной танкистской форме.

Сердце болью огромной сковано.
Слезы горя не растворили.
Может быть, второго Бетховена
Мы сегодня похоронили.
Лето 1944 г.



Ни плача я не слышал и ни стона.
Над башнями нагробия огня.
За полчаса не стало батальона.
А я все тот же, кем-то сохраненный.
Быть может, лишь до завтрашнего дня.
Июль 1944 г.



Все у меня не по уставу.
Прилип к губам окурок вечный.
Распахнут ворот гимнастерки.
На животе мой "парабеллум",
Не на боку, как у людей.

Все у меня не по уставу.

Во взводе чинопочитаньем
Не пахнет даже на привалах.
Не забавляемся плененьем:
Убитый враг - оно верней.

Все у меня не по уставу.

За пазухой гармошка карты,
Хоть место для нее в планшете.
Но занят мой планшет стихами,
Увы, ненужными в бою.

Пусть это все не по уставу.
Но я слыву специалистом
В своем цеху уничтоженья.
А именно для этой цели
В тылу уставы создают.
Июль 1944 г.



НОЧЬ НА НЕМАНСКОМ ПЛАЦДАРМЕ

Грохочущих ресов багровый хвост.
Гусеничные колеи в потравленном хлебе.
Пулеметные трассы звезд,
Внезапно замершие в небе.

Придавлен запах ночной резеды
Раздутым пузом лошади.
Рядом
Кровавое месиво в луже воды
На дне воронки, вырытой снарядом.

Земля горит.
И Неман горит.
И весь плацдарм - огромная плаха.
Плюньте в того, кто в тылу говорит,
Что здесь, на войне, не испытывал страха.

Страшно так, что даже металл
Покрылся каплями холодного пота.
В ладонях испуганно дым задрожал,
Рожденный кресалом на мякоти гнота.

Страшно.
И все же приказ
Наперекор всем страхам выполнен будет.
Поэтому скажут потомки о нас:
- Это были бесстрашные люди.
Июль 1944 г.



Команда, как нагайкой:
- По машинам!
И прочь стихи.
И снова ехать в бой.
Береза, на прощанье помаши нам
Спокойно серебрящейся листвой.

Береза, незатейливые строки
Писать меня, несмелого, звала.
В который раз кровавые потоки
Уносят нас от белого ствола.

В который раз сгорел привал короткий
В пожаре нераспаленных костров.
В который раз мои слова-находки
Ревущий дизель вымарал из строф.

Но я пройду сквозь пушечные грозы,
Сквозь кровь, и грязь, и тысячи смертей,
И может быть когда-нибудь, береза,
Еще вернусь к поэзии твоей.
Лето 1944 г.



Наверно, моторы и мирно воркуют,
Наверно, бывает на свете покой,
Наверно, не только на фронте тоскуют,
Когда зажигается вечер такой,

Наверно, за слушанье щебета птичек
Солдата не надо сажать под арест,
Наверно, помимо армейских медичек,
На свете немало хороших невест.

Наверно непитых напитков названья
Не хуже, чем трезвая: марка - "Сто грамм".
Наверно, сплошных диссонансов звучанье
Нежнее урчанья летающих "рам".

Наверно,.,
Как много подобных "наверно",
Как остро я понял и как ощутил
При свете ракеты холодном, неверном,
Затмившем сияние мирных светил.
Лето 1944 г.



ИСХОДНАЯ ПОЗИЦИЯ

Генеральская зелень елей
И солдатское хаки дубов.
Никаких соловьиных трелей,
Никакой болтовни про любовь.

Солнце скрылось, не выглянув даже.
Тучи черные к лесу ползут.
И тревожно следят экипажи
За мучительным шагом минут.

В тихих недрах армейского тыла
Впрок наш подвиг прославлен в стихах.
Ничего, что от страха застыла
Даже стрелка на наших часах.

Сколько будет за всплеском ракеты,
Посылающей танки в бой,
Недолюблено, недопето,
Недожито мной и тобой.

Но зато в мирной жизни едва ли
В спешке дел кабинетных сомнут
Тех, кто здесь, на исходной, узнали
Беспредельную тяжесть минут.
Сентябрь 1944 г.



БАБЬЕ ЛЕТО

Как трудно обстановку оценить
Солдату, что становится поэтом,
Когда за танком вьется бабье лето,
Когда горит серебряная нить,
Как дивный хвост приснившейся кометы,

И думаешь, что завтра, может быть,
Ты не увидишь нежной паутины,
Кровавых ягод зябнущей калины,
Что экипажу остается жить
До первого снаряда или мины...

Я так хочу, чтоб этот ад утих.
Чтоб от чумы очистилась планета,
Чтоб в тишине теплилось бабье лето,
Чтобы снаряды не врывались в стих,
Чтобы рождались не в бою поэты.

Стоп!
Обстановку надо начертить.
Распята карта.
Хоть война большая,
Она еще мечтаний не вмещает.
Но светится серебряная нить
И обстановку оценить мешает.
Сентябрь 1944 г.



Случайный рейд по вражеским тылам.
Всего лишь танк решил судьбу сраженья.
Но ордена достанутся не нам.
Спасибо, хоть не меньше, чем забвенье.

За наш случайный сумасшедший бой
Признают гениальным полководца.
Но главное - мы выжили с тобой.
А правда - что? Ведь так оно ведется,.,
Сентябрь 1944 г.



Есть у моих товарищей танкистов,
Не верящих в святую мощь брони,
Беззвучная молитва атеистов:
- Помилуй, пронеси и сохрани.

Стыдясь друг друга и себя немного,
Пред боем, как и прежде на Руси,
Безбожники покорно просят Бога:
- Помилуй, сохрани и пронеси.
Сентябрь 1944 г.



ДЕНЬ ЗА ТРИ

Багряный лист прилипает к башне.
Ручьем за ворот течет вода.
Сегодня так же, как день вчерашний,
Из жизни вычеркнут навсегда.
Изъят из юности.
В личном деле
За три обычных его зачтут -
За злость атак,
За дождей недели
И за несбывшуюся мечту
О той единственной,
Ясноглазой,
О сладкой муке тревожных снов,
О ней, невиденной мной ни разу,
Моих не слышавшей лучших слов.
И снова день на войне постылый,
Дающий выслугу мне втройне.
Я жив.
Я жду
С неделимой силой
Любви,
Утроенной на войне.
Октябрь 1944 г.



В экипажах новые лица.
Мой товарищ сегодня сгорел.
Мир все чаще и чаще снится
Тем, кто чудом еще уцелел.

...Тают дыма зловещие клубы,
На Земле угасают бои.
Тихий ветер целует губы,
Обожженные губы мои.
Ти-
ши-
на.
Только эхо умолкшего грома -
Над Москвою победный салют.
Но сейчас, страх взнуздав многотонный,
Люди молча атаки ждут.
Октябрь 1944 г.



Зияет в толстой лобовой броне
Дыра, насквозь прошитая болванкой.
Мы ко всему привыкли на войне.
И все же возле замершего танка
Молю судьбу:
Когда прикажут в бой,
Когда взлетит ракета, смерти сваха.
Не видеть даже в мыслях пред собой
Из этой дырки хлещущего страха.
Ноябрь 1944 г.


Туман.
А нам идти в атаку.
Противна водка,
Шутка не остра.
Бездомную озябшую собаку
Мы кормим у потухшего костра.
Мы нежность отдаем с неслышным стоном.
Мы не успели нежностью согреть
Ни наших продолжений нерожденных,
Ни ту, что нынче может овдоветь.
Мы не успели...
День встает над рощей.
Атаки ждут машины меж берез.
На черных ветках,
Оголенных,
Тощих
Холодные цепочки крупных слез.
Ноябрь 1944 г.



ЗАТИШЬЕ

Орудия посеребрило инеем.
Под гусеницей золотой ковер.
Дрожит лесов каемка бледносиняя
Вокруг чужих испуганных озер.

Преступная поверженная Пруссия!
И вдруг покой.
Вокруг такой покой.
Верба косички распустила русые,
Совсем как дома над моей рекой.

Но я не верю тишине обманчивой,
Которой взвод сегодня оглушен.
Скорей снаряды загружать заканчивай!
Еще покой в паек наш не включен.
Ноябрь 1944 г.



Когда из танка, смерть перехитрив,
Ты выскочишь чумной за миг до взрыва,
Ну, все, - решишь, - отныне буду жив
В пехоте, в безопасности счастливой.

И лишь когда опомнишься вполне,
Тебя коснется истина простая:
Пехоте тоже плохо на войне.
Пехоту тоже убивают.
Ноябрь 1944 г.



Солдату за войну, за обездоленность
В награду только смутные мечты,
А мне еще досталась вседозволенность.
Ведь я со смертью запросто на ты.

Считаюсь бесшабашным и отчаянным.
И даже экипажу невдомек,
Что парапет над пропастью отчаяния -
Теплящийся надежды уголек.
Декабрь 1944 г.



Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.
Декабрь 1944 г.



Осколками исхлестаны осины.
Снарядами растерзаны снега.
А все-таки в январской яркой сини
Покрыты позолотой облака.

А все-таки не баталист, а лирик
В моей душе, и в сердце и в мозгу.
Я даже в тесном Т-34
Не восторгаться жизнью не могу.

Так хорошо в день ясный и погожий,
Так много теплой ласки у меня,
Что бархатистой юной женской кожей
Мне кажется шершавая броня.

Чтобы царила доброта на свете,
Чтоб нежности в душе не убывать,
Я еду в бой, запрятав чувства эти,
Безжалостно сжигать и убивать.

И меркнет день. И нет небесной сини.
И неизвестность в логове врага.
Осколками исхлестаны осины.
Снарядами растерзаны снега.
Январь 1945 г.



БАЛЛАДА О ТРЕХ ЛЕЙТЕНАНТАХ

Случилось чудо: Три экипажа
Из боя пришли почти невредимые,
Почти без ожогов, не ранены даже,
Лишь танки - потеря невозвратимая.
Как сказано выше, случилось чудо.
В землянку вселили их, в лучшее здание.
И повар им тащит вкуснейшие блюда,
А водку - танкисты, подбитые ранее.
Три командира трех экипажей
Водки не пьют.
Консервы запаяны.
На лицах маски газойлевой сажи.
В глазах преисподни недавней отчаяние.
Вдруг стал лейтенант как в бою матюгаться:
- Подлюги! Какую машину угробили!
Мотор в ней был, не поверите, братцы,
Не дизель, а просто перпетум мобиле.
Второй лейтенант, молчаливый мужчина,
Угрюмо сжимал кулаки обожженные:
- В бессонном тылу собиралась машина
Забывшими ласку голодными женами.
Мерцала коптилка в притихшей землянке.
Третий лишь губы до крови покусывал.
Судьбы тысяч сожженных танков
Безмолвно кричали с лица безусого.
Все судьбы.
Вся боль - своя и чужая
Глаза не слезами - страданьем наполнила.
Чуть слышно сказал он, зубы сжимая:
-Сгорели стихи, а я не запомнил их.

Три экипажа погибших танков
Из боя пришли почти невредимые.
Выпита водка вся без останков.
Утеряно самое невозвратимое.
Декабрь 1944 г.



За три часа до начала атаки нам показали
кинофильм "Серенада Солнечной долины".
Вальс кружили снежинки ленивые.
На холмах голубел хрупкий наст.
Мы лыжню обновляли счастливые.

Но сейчас это все не для нас.

Мы по горло сыты снегопадами.
Не до лыж в эту подлую дрожь.
Черный наст искарежен снарядами.
Красный снег для лыжни непригож.
Январь 1945 г.



УЩЕРБНАЯ СОВЕСТЬ

Шесть "юнкерсов" бомбили эшалон
Хозяйственно, спокойно, деловито.
Рожала женщина, глуша старухи стон,
Желавшей вместо внука быть убитой.

Шесть "юнкерсов"... Я к памяти взывал.
Когда мой танк, зверея, проутюжил
Колонну беженцев - костей и мяса вал,
И таял снег в крови, в дымящих лужах.

Шесть "юнкерсов"?
Мне есть что вспоминать!
Так почему же совесть шевелится
И ноет, и мешает спать,
И не дает возмездьем насладиться?
Январь 1945 г.



Полевая почта -
Пять обыкновенных цифр.
Пять обыкновеннейших цифр.
Что они значат
для непосвященного человека?
А для меня...
Сотни километров дорог.
Каких там дорог? -
Красных нитей маршрута на карте.
Пыль. Господи, какая пыль!
Выедающий глаза газойлевый дым.
Грязь. Поглощающая всего без остатка.
Бои.
Черное пламя из люков и щелей.
Черные безымянные обелиски дымов,
Подпирающие тяжелое небо,
Готовое рухнуть кровавым дождем.
Истлевающие фанерные надгробья.
Но только сердце, пока оно бьется,
Сохранит имена.
Изменяющаяся география Земли -
Курганы трупов, озера крови,
Ставшие привычной деталью пейзажа.
Холостяцкие танцы в землянке.
Бои.
Грубость грубее гробовой брони.
И руки,
Осторожно извлекающие тебя
из подбитой машины.
Танковая бригада.
Полевая почта -
Пять обыкновенейших цифр.
Что они значат
для непосвященного человека?
Апрель 1945 г.



ТОВАРИЩАМ "ФРОНТОВЫМ" ПОЭТАМ

(Вместо заключительного слова во время
выступления в Центральном Доме Литераторов).

Я не писал фронтовые стихи
В тихом армейском штабе.
Кровь и безумство военных стихий,
Танки на снежных ухабах
Ритм диктовали.
Врывались в стихи
Рванных шрапнелей медузы.
Смерть караулила встречи мои
С малоприветливой Музой.
Слышал я строф ненаписанных высь,
Танком утюжа траншеи.

Вы же - в обозе толпою плелись
И подшибали трофеи.

Мой гонорар - только слава в полку
И благодарность солдата.

Вам же платил за любую строку
Щедрый главбух Литиздата.
Лето 1945 г.




* ВОЙНА НИКОГДА НЕ КОНЧАЕТСЯ *


ЧАСЫ

В железном корпусе помятом,
Бесстрастно время отмеряя,
Часы с потертым циферблатом -
Вы были часть меня живая.

Зубчаток медные кружочки,
И стрелок линия витая,
И даже кожа ремешочка -
Как-будто часть меня живая.

Стары и очень некрасивы,
И невозможные педанты.
За ваш размер, за стук ретивый
Прозвали в роте вас "куранты".

Я часто думал: неужели
Нам вместе суждено умолкнуть?
(Застынут в карауле ели,
Роняя скорбные иголки).

Ведь и зубчатки, и кружочки,
И стрелок линия витая,
И даже кожа ремешочка,
Все было часть меня живая.

Я помню песню на привале -
Унылый суррогат молитвы.
Часы солдатам подпевали,
Как метроном диктуя ритмы.

Я помню песню пулемета,
Его безумную чечетку,
И похвалу: мол, он работал,
Как вы - уверенно и четко.

Я помню танк. Одно мгновенье -
Обугленная груда стали.
В немецком сидя окруженье,
Часы со мною замирали,

Все - и зубчатки, и кружочки,
И стрелок линия витая,
И даже кожа ремешочка,
Как-будто часть меня живая.

Я верил прочно, беспредельно,
Что талисман вы мой счастливый,
Что раз мы с вами нераздельны.
То всю войну мы будем живы.

Под гимнастеркою солдатской
И ремешок ваш был приличен.
Я относился к вам по-братски
И вид ваш был мне безразличен.

Но я, надев костюм гражданский
(О, час желаный и счастливый!),
Заметил ваш размер гигантский
И циферблат ваш некрасивый...

Вы вдруг предстали в новом свете...
Стал забывать я дни былые.
На модном вычурном браслете
Я захотел часы другие.

А циферблат смотрел с укором,
И стрелки двигались незримо...
Да, человек, ты очень скоро
Забыл друзей незаменимых.
Сентябрь 1945 г.



МЕДАЛЬ "ЗА ОТВАГУ"

Забыл я патетику выспренных слов
О старой моей гимнастерке.
Но слышать приглушенный звон орденов
До слез мне обидно и горько.

Атаки и марши припомнились вновь,
И снова я в танковой роте.
Эмаль орденов - наша щедрая кровь,
Из наших сердец-позолота.

Но если обычная выслуга лет
Достойна военной награды,
Низведена ценность награды на нет,
А подвиг... - кому это надо?

Ведь граней сверканье и бликов игра,
Вы напрочь забытая сага.
Лишь светится скромно кружок серебра
И надпись на нем - "За отвагу".

Приятно мне знать, хоть чрезмерно не горд:
Лишь этой награды единой
Еще не получит спортсмен за рекорд
И даже генсек - к именинам.
1954 г.


В жару и в стужу, в непролазь осеннюю
Мальчишки гибли, совершая чудо.
Но я, не веря в чудо воскресения,
Строкой посильной
Воскрешать их буду.
В душе своей не ошибиться клавишей,
Не слишком громко,
Не надрывно ломко,
Рассказывать о них,
О не оставивших
Ни формул,
Ни стихов
И ни потомков.
1954 г.


БЕЗБОЖНИК

Костел ощетинился готикой грозной
И тычется тщетно в кровавые тучи.
За тучами там - довоенные звезды
И может быть где-то Господь всемогущий.

Как страшно костелу! Как больно и страшно!
О, где же ты, Господи, в огненном своде?
Безбожные звезды на танковых башнях
Случайно на помощь костелу приходят.

Как черт прокопченный я вылез из танка,
Еще очумелый у смерти в объятьях.
Дымились и тлели часовни останки.
Валялось разбитое миной распятье.

На улице насмерть испуганной, узкой
Старушка меня обняла, католичка,
И польского помесь с литовским и русским
Звучала для нас, для солдат, непривычно.

Подарок старушки "жолнежу-спасителю"
В ту пору смешным показался и странным:
Цветной образок Иоанна Крестителя,
В бою чтоб от смерти хранил и от раны.

Не стал просветителем женщины старой,
И молча, не веря лубочному вздору,
В планшет положил я ненужный подарок.
Другому я богу молился в ту пору.

Устав от убийства, мечтая о мире,
Средь пуль улюлюканья, минного свиста
В тот час на планшет своего командира,
Слегка улыбаясь, смотрели танкисты.

И снова бои. И случайно я выжил.
Одни лишь увечья - ожоги и раны.
И был возвеличен. И ростом стал ниже.
Увы, не помог образок Иоанна.

Давно никаких мне кумиров не надо.
О них даже память на ниточках тонких.
Давно понимаю, что я - житель ада.
И вдруг захотелось увидеть иконку.

Потертый планшет, сослуживец мой старый,
Ты снова раскрыт, как раскрытая рана.
Я все обыскал, все напрасно обшарил.
Но нету иконки. Но нет Иоанна.
Ноябрь 1956 г.



Сомкнули шеренги кусты винограда,
По склону сбегая в атаку.
А солнце, как орден, сверкает - награда
За ночи тревоги и страха.

Прозрачные зерна, тяжелые кисти,
Душистые кисти муската
В подсумках широких узорчатых листьев
Запрятаны, словно гранаты.

Я знаю, как страшно. Лишь внешне так смело
Идет на заданье разведчик.
То рислинг, пружиня упругое тело,
Вползает беседке на плечи.

Солдатские будни без сна и без ласки,
Дороги к солдатской славе
Воскресли в искристой росинке фетяско,
В кровавой слезе саперави.

Не хмель разгулялся, а просто заныли
Рубцы на ранениях старых.
И даже в гвоздиках под солнечной пылью
Мне чудятся взрывов кошмары.

Довольно, зловредная память людская,
Достаточно, хватит, не надо!
Пусть мирное солнце растит и ласкает
Прекрасную кисть винограда.
Август 1961 г.



НАСТОЯЩИЕ МУЖЧИНЫ

Обелиски фанерные.
Обугленные машины.
Здесь самые верные
Настоящие мужчины,
Что неправды не ведали
И верили свято.
Не продали, не предали
В экипажах ребята.
Не несли на заклание
Ни надежды ни веры
Даже ради желания
Не истлеть под фанерой.
Шли в огни бесконечные,
Отдавая все силы.
Но умолкли навечно мы
В братских могилах.

Стой!
Не мертвый ведь я!
Я-то выполз оттуда -
Из могил, из огня,
Из обугленной груды.
Стой! Ведь я уцелел!
Только сломано что-то...
Я обрюзг, растолстел,
Убаюкан почетом.
И боясь растерять
Даже крохи уюта,
Нучился молчать,
Лицемерить,
Как-будто,
Ничего не страшась -
Ни ранжира, ни чина -
Не расшвыривал мразь
Настоящий мужчина.
Только в тесном кругу
(Эх, мол, мне бы да прав бы!),
Озираясь шепну
Осторожную правду.
Осень 1962 г.



РАЗГОВОР С МОЕЙ

СТАРОЙ ФОТОГРАФИЕЙ

Смотришь надменно? Ладно, я выпил.
Мне сладостно головокружение.
Швырнул к чертям победителя вымпел,
Поняв, что сижу в окружении.

Выпил и сбросил обиды тонны.
И легче идти. И не думать - к цели ли.
Эмблемы танков на лейтенантских погонах
Дула мне в душу нацелили.

Думаешь, что ты честней и смелей,
Если ордена на офицерском кителе?
А знаешь, что значит боль костылей,
Тем более - "врачи-отравители"?

А что ты знаешь о подлецах
Из нового фашистского воинства.
Которое, прости, на с того конца
Судит о людских достоинствах?

Верный наивный вояка, вольно!
Другие мы. Истина ближе нам.
Прости меня, мальчик, очень больно
Быть без причины обиженным.

Но стыдно признаться: осталось что-то
У меня, у прожженного, тертого,
От тебя, лейтенанта, от того, что на фото
Осени сорок четвертого.
1962 г.


МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА В Ц.Д.Л.

В Центральном Доме Литераторов
Как взрыв сверкнул войны оскал:
В Центральном Доме Литераторов
Мемориальная доска.
И мир внезапно стал пустыннее.
Пожарища.
Руины.
Тени.
(Седой поэт с почтенным именем
Пронесся мимо по ступеням.
Удачлив. Крови не оставил он -
Спецкорр, конечно, не пехота).
Поэты гибли не по правилам.
Какие там права у роты!
Права на стойкость и на мужество
И на способность не быть слабым
Поэту в боевом содружестве,
А не в укромном дальнем штабе.
Но вот предел правдоподобия:
Не признанный своей державой,
Как будто мраморным надгробием
В углу придавлен Окуджава
И Панченко, правдивый, искренний,
Пижонов резвых антитеза,
И Слуцкий с огненными искрами
В культе, продолженной протезом.
Но не запечатлят для вечности
На мраморе над мутной Летой
В бою потерянных конечностей,
Ни даже пуль в сердцах поэтов,
Ни вдруг запевших в дни военные
Восторженных и желторотых.
Могла б услышать их вселенная,
Но вот... успели только в ротах.
Доска... И крохи не уляжется.
Лишь оглавление потери.

И вдруг!
Не может быть!
Мне кажется!
Идут, плечом толкая двери.
Идут...
Вглядитесь в них, погибшие!
Не эти ли, - вы их узнали? -
С окурками, к губам прилипшими,
Нас хладнокровно убивали?
Идут в буфет.
А их бы в камеру.
И на цемент со снегом голый.
И доску. Только не из мрамора,
А из тринитротолуола.

Но там все ладно, чинно, чисто там.
Смешные надписи на стенах.
Сосуществует там с фашистами
Антифашист, солдат бессменный.
В Центральном Доме Литераторов
Мемориальная доска...
2 февраля 1965 г.



Опять земли омоложение
С тревожным прошлым чем-то сходно:
Набрякших почек напряжение,
Как будто танки на исходной.
Опять не то.
Искал сравнение -
Мазок прозрачный без помарок,
Слова мажорные весенние,
Где каждый звук - небес подарок.
Но почки выстрелить готовы.
Опять стрельба...
Не то.
Я знаю.
Воспоминания-оковы
Из прошлого не выпускают.
Весна 1965 г.



Я весь набальзамирован войною.
Насквозь пропитан.
Прочно.
Навсегда.
Рубцы и память ночью нудно ноют,
А днем кружу по собственным следам.
И в кабинет начальства - как в атаку
Тревожною ракетой на заре.
И потому так мало мягких знаков
В моем полувоенном словаре.
Всегда придавлен тяжестью двойною:
То, что сейчас,
И прошлая беда.
Я весь набальзамирован войной.
Насквозь пропитан.
Прочно.
Навсегда.
Весна 1965 г.



Грунтовые, булыжные - любые,
Примявшие леса и зеленя.
Дороги серо-голубые.
Вы в прошлое уводите меня.

Вы красными прочерчены в планшетах -
Тем самым цветом - крови и огня.
Дороги наших судеб недопетых,
Вы в прошлое уводите меня.

В пыли и в дыме, злобою гонимы.
Рвались дороги в Кенигсберг и в Прагу.
Дороги были серо-голубыми,
Как ленточки медали "За отвагу".
1970 г.


Я изучал неровности Земли -
Горизонтали на километровке.
Придавленный огнем артподготовки,
Я носом их пропахивал в пыли.

Я пулемет на гору поднимал.
Ее и налегке не одолеешь.
Последний шаг. И все. И околеешь.
А все-таки мы взяли перевал!

Неровности Земли. В который раз
Они во мне как предостереженье,
Как инструмент сверхтонкого слеженья,
Чтоб не сползать до уровня пролаз.

И потому, что трудно так пройти,
Когда "ежи" и надолбы - преграды,
Сводящие с пути куда не надо,
Я лишь прямые признаю пути.
1970 г.



Дина Немировская   [Астрахань]    (02.05.2017   13:15:48)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Ион Деген. Жизнь и судьба. Наиболее полная версия "Новой газеты": https://www.novayagazeta.ru/articles/2008/05/08/38174-ty-ne-ranen-ty-prosto-ubit

НО (!) не будем уподобляться "Комсомольской правде" и авторам фильма, называя И. Дегена "Последним поэтом великой войны". По счастью, живы ещё отличные поэты-фронтовики. И один из них - РЯДОМ, СРЕДИ НАС! https://www.chitalnya.ru/work/1417729/

Горжусь дружбой с поэтом-фронтовиком СЕМЁНОМ ЦВАНГОМ и тем, что родились в один день, как и Юлия Друнина, 10 мая.



Владимир Смирнов   (02.05.2017   15:18:02)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Дина, спасибо за поддержку и за Цванга.

Лев Вьюжин   (02.05.2017   15:40:19)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Присоединяюсь.
Примите слова искренней благодарности, Дина!

Дина Немировская   [Астрахань]    (02.05.2017   17:41:10)
(Ответ пользователю: Лев Вьюжин)

Мне повезло узнать лично многих поэтов-фронтовиков, памяти двоих из них посвящены эти стихи: https://www.chitalnya.ru/work/1331058/ и очерки: https://www.chitalnya.ru/work/1331055/

Дина Немировская   [Астрахань]    (02.05.2017   17:37:46)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Очень рада, прочтите стихи фронтовика-поэта, поддержите его в канун Дня Победы и Дня Рождения: https://www.stihi.ru/avtor/zugzvang

Анатолий Лемыш   (02.05.2017   16:40:02)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Спасибо, Дина.

Дина Немировская   [Астрахань]    (02.05.2017   17:38:46)
(Ответ пользователю: Анатолий Лемыш)

Да, редко кому при жизни ставят памятники!

https://ru.wikipedia.org/wiki/Цванг,_Семён_Рувинович

Флярик   [Москва]    (03.05.2017   09:46:07)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Спасибо, Дина!
Читаю подборку Дегена и буду читать.
Сильный поэт. Сжатость, плотность письма, лаконизм, концентрация мысли и чувства, предельно проявленный лирический герой, умение в ярких образах передать трагизм и абсурд войны. К тому же писал очень молодым.
И мой низкий поклон Иону Дегену как фронтовику.

...Боюсь атаки в городе и в поле,
Но более всего - сидеть в тылу.
По сердцу холод проползает скользкий,
И я постигнуть не могу того,
Что вступят танки в Могилев-Подольский,
А среди них не будет моего.(с)

Дина Немировская   [Астрахань]    (03.05.2017   10:23:39)
(Ответ пользователю: Флярик)

Спасибо, Оленька, за единодушие и единомыслие! Загляни в личку, я тебе письмо отправила.

Геннадий Ростовский   (03.05.2017   13:40:17)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Мне нравятся его стихи. За исключением того, которым началась эта тема.

Дина Немировская   [Астрахань]    (03.05.2017   15:36:27)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

"Ты не ранен. Ты просто убит" Симонов назвал киплинговщиной и добавил: "Как Вам, фронтовику, орденоносцу, не стыдно клеветать на войну"? После этих слов Деген дал себе слово никогда более не являться в ЦДЛ и не вступать в СП. И слово это сдержал. А лучшим стихотворением о войне это назвал Михаил Луконин, наш с тобой земляк.
Другие стихи Дегена ничуть не хуже (а порой и лучше!) В целом - сильный был поэт. В списке танкинстов-ассов - Героев войны - шёл по счёту 16-ым. Подбил много вражеских танков. И превосходным ортопедом был. Земля ему пухом!

Геннадий Ростовский   (03.05.2017   15:58:01)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Дина, мне, честно говоря, до лампочки мнения Симонова, Луконина, Евтушенко и др. об этом стихотворении.
У меня своя голова на плечах и своё сердце. А ему не прикажешь.
Любви по приказу не бывает.
А в свою тему о поэтах-фронтовиках я сегодня Дегена добавил.

Дина Немировская   [Астрахань]    (03.05.2017   16:46:04)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Спасибо, друг-земляк!

Владимир Смирнов   (03.05.2017   21:03:58)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Тогда киплинговщина считалась ругательством, поскольку Киплинга называли певцом британского колониализма. Только и всего. И Симонов, вполне возможно, говорил совершенно искренне. Хотя бывали случаи, когда он говорил не то, что думал. Его положение в литературе и обществе требовало. Это не упрек, просто констатация факта.

Дина Немировская   [Астрахань]    (04.05.2017   00:40:32)
(Ответ пользователю: Владимир Смирнов)

Однако именно Симонов со товарищи отлучили Дегена от желания вступить в ряды членов СП. По счастью, вообще писать тот не бросил...

Дина Немировская   [Астрахань]    (04.05.2017   00:53:42)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Из "Невыдуманных рассказов о невероятном" Ионы Дегена:

ХАСИД



В студенческие годы я с благоговением относился к именам выдающихся
ученых. Они казались мне небожителями, непохожими на нас, на простых
смертных. В созвездии ученых, вызывавших у меня почтительный трепет, было
имя видного советского физиолога В.В.Парина.
С годами притупилась юношеская восторженность. Общение с "олимпийцами",
наделенными человеческими слабостями, недостатками и, нередко, пороками,
вытравило из меня благоговейное почитание научных авторитетов. И все-таки
что-то от неоперившегося студента, по-видимому, оставалось во мне, хотя в ту
пору я уже был кандидатом медицинских наук, приближавшимся к защите
докторской диссертации. Во всяком случае, когда мне передали приглашение
академика Парина посетить его, я почувствовал былой студенческий трепет.
Профессор, передавший приглашение, сказал, что академика Парина
заинтересовали результаты проведенного мною эксперимента.
Я уже оформил статью и взвешивал сомнительную возможность ее
опубликования. Описанные результаты настолько отличались от орто-доксальных
представлений, что их опубликование даже в каком-нибудь рядовом журнале
казалось маловероятным. А я мечтал не о рядовом журнале, а о "Докладах
Академии наук СССР". Но в "Доклады" статья должна быть представлена
академиком.
Случайное ли это совпадение, что именно в эти дни меня пригласили в
Москву на конференцию? Как мог бы я оставить работу, чтобы поехать к
академику Парину, не будь этой конференции?
Едва устроившись в гостинице, я позвонил по телефону, сообщенному
профессором передавшим приглашение академика Парина. Ответил мне женский
голос, принадлежавший, как выяснилось, супруге академика. Она сказала, что
Василий Васильевич болен и не работает. Он даже не выходит из дому, но готов
принять меня в любое удобное для меня время.
Добротный дом на Беговой улице. В нерешительности я остановился на
лестничной площадке, не зная, в какую из двух дверей позвонить -прямо или
направо. Ни номера, ни таблички. Потоптавшись, я нажал на кнопку звонка
прямо перед собой. Отворилась дверь справа. Уже через несколько секунд я
понял, что квартира занимает весь этаж. Пожилая женщина, жена академика,
пригласила меня зайти. Она подождала, пока я снял пальто в просторной
прихожей, и проводила меня в спальню.
Академик Парин полусидел в постели, обложенный подушками. Я осторожно
пожал протянутую мне руку. Василий Васильевич был бледен, изможден, с
глубоко ввалившимися глазами. Мне стало неловко, что я пришел по делу к
старому больному человеку. Парин, вероятно, понял мое состояние. Он
пригласил меня сесть, объяснил, что сейчас уже вполне здоров, просто
чувствует себя недостаточно окрепшим после перенесенного воспаления легких.
Я дал ему сталью и стал внимательно следить за выражением его лица, пока он,
как мне казалось, очень медленно читал ее. Украдкой посмотрев на часы, я
засек время, за сколько он прочитывает каждую страницу. Действительно долго
- около четырех минут. У меня такая страница занимала две минуты.
Он прочитал статью и с интересом осмотрел меня, словно сейчас я
отличался от того, кто сел на этот стул полчаса назад.
- Если у вас нет других планов, я с удовольствием представлю эту статью
в "Доклады Академии наук".
О чем он говорит? Других планов! Я не знал, посмею ли попросить его о
подобном одолжении, а он говорит о каких-то других планах!
- Но вам придется сократить ее чуть ли не вдвое - до четырех cтpaниц. Я
кивнул. - У вас большая лаборатория?
-Василий Васильевич, я практический врач. У меня нет никакой
лаборатории. - Я объяснил Парину, что это исследование провел в свободное от
работы время, что подопытными были мои родные, друзья, добровольцы-врачи,
сестры, студенты.
Парин с удивлением слушал мой рассказ.
- И в таких условиях вы сделали эту работу за пять месяцев?
- За четыре. В промежутке в течение месяца был в отпуске.
- Невероятно! Если бы мои физиологи, - я говорю о всей лаборатории, - в
течение года сделали такую работу, они бы носы задрали. А вы один -за четыре
месяца. Между прочим, их зарплата вам даже не снится. - Он положил руки на
одеяло и помолчал.
- Невероятно. Удивительный вы народ, евреи.
Не знаю, как именно неудовольствие выплеснулось на мое лицо. Академик
сделал протестующий жест:
- Нет, нет, вы меня не поняли. Я мог бы сказать, что всю жизнь работал
с евреями, что ближайшие мои друзья - евреи. Но ведь это обычные аргументы
даже матерых антисемитов. Нет, я не замечал национальности моих друзей и
сослуживцев.
Академик умолк. Кисти рук вцепились в пододеяльник. Казалось, ему
понадобилась опора. Парин поднял голову и спросил:
- Вам известна моя биография?
- Еще будучи студентом я знал имя академика Парина. Мне даже известно,
что вы начальник медицинской части советского космического проекта, хотя это
почему-то считается государственной тайной.
Парин горько улыбнулся.
- Начальник! .. Гражданин начальник... Нет, я не начальник. Я
руководитель. Большой русский писатель, подчеркиваю, не советский, а
русский, сказал, что писателем на Руси может быть только тот, у кого есть
опыт войны или тюрьмы. Мне уже поздно становиться писателем, хотя, имея опыт
тюрьмы, я мог бы кое-что поведать. Вероятно, ваше возмущение моей безобидной
фразой катализировало рвущиеся из меня воспоминания. Не откажите мне в
любезности выслушать этот рассказ. Именно вы должны меня выслушать". Не
ожидая моей реакции, он продолжал:
- В нашу камеру (в ту пору я имел честь пребывать в знаменитой
московской тюрьме, обвиняемый по статье 58-й уголовного кодекса
-антисоветская деятельность). Так вот, и в нашу камеру проникли слухи о
несгибаемом человеке, об этаком супергерое, грозе следователей. В нашей
камере, к счастью, не было уголовников, Там собралась компания интересных
интеллигентных людей. Все по ТОЙ же 58-й статье. К сожалению, я не могу
поручиться, что среди них не было антисемитов. Тем удивительнее было
восприятие слухов о супергерое, которым оказался еврей из Подмосковья,
обвиняемый в сионизме, религиозном мракобесии и т. д. и т. п.
Говорили, что после допросов этого еврея следователи сваливаются от
нервного потрясения. Знаете, в камере нередко желаемое принимают за
действительное. Все мы люто ненавидели наших мучителей-следователей. Среди
нас почему-то не оказалось героев. Поэтому я воспринимал рассказ о
подмосковном еврее cum grano salis, как красивую легенду. Наконец троих из
нас осудили и отправили по этапу. Не стану описывать "столыпинский" вагон. В
наше купе втиснули генерал-лейтенанта, симпатичного полковника, бывшего
военного атташе в Канаде, и меня. Четвертым оказался тот самый легендарный
еврей из Подмосковья.
Надо было вам увидеть этого героя! У Бориса Израилевича было добрейшее
умное лицо. Голубые глаза младенца излучали тепло. Муху не мог обидеть этот
герой. Толстовский Платон Каратаев в сравнении с ним был Соловьем
-разбойником.
Естественно, нас интересовало, есть ли хоть малейшая доля правды в
слухах, циркулировавших в камерах.
Мягким голосом, выражавшим его деликатную сущность, Борис Израилевич
рассказал, что он глубоко верующий человек, хасид Любавичского Рабби, что у
него не было бы никаких претензий к советской власти, если бы она выполняла
обязательства о свободе вероисповедания. Для себя лично он желал возвращения
на землю своих предков, на землю Израиля.
Его удивил наш вопрос, действительно ли он доводил следователей до
нервного потрясения. Возможно, предположил он, речь шла всего лишь о
теологических дискуссиях со следователями, во время которых он не уставал
повторять, что вся их грубая сила даже не песчинка в пустыне в сравнении с
Божественной силой, данной его народу. Эта сила проявлялась в течение
тысячелетий, и ни легионы, ни костры, ни погромы не могли справиться с этой
силой. И уж если Любавичского Рабби в прошлом веке не сломали в
Петропавловской крепости царские жандармы из Третьего отделения, то его,
рядового хасида, конечно не удастся сломать благородным следователям самой
демократической и справедливой системы.
Нас позабавил его рассказ. Вероятно, этим бы и закончился процесс
дегероизации Бориса Израилевича, если бы мы не стали свидетелями чуда. Да, я
не побоюсь отнести происшедшее к категории чудес.
Вы знаете, кто такие "вертухаи"? Это не просто охранники, а особая
порода человеческого отребья. Если говорить о причинно-следственных
отношениях, то не работа делает их такими, а такими их подбирают на эту
работу.
Начальником "вертухаев" в нашем вагоне был младший лейтенант,
отвратительнейший экземпляр этого отребья. Маленький, несуразный, уродливый,
он избрал наше купе объектом удовлетворения своей садистской сущности,
обусловленной комплексом неполноценности. А в купе больше всего доставалось
генерал-лейтенанту и мне. Судите сами, младшему лейтенанту предоставлена
неограниченная власть над генерал-лейтенантом; невежеству, недочеловеку -
над академиком. Я еще как-то крепился, а генерал был на грани самоубийства,
Добро, у него не было средств осуществить этот ужасный замысел.
Однажды это чудовище появилось у нас среди ночи. Он поднял
генерал-лейтенанта, уличил его в каком то несуществующем нарушении и
заставил быстро ложиться на грязный пол, вставать и снова ложиться.
Вдруг поднялся Борис Израилевич и, слегка раскачиваясь при каждом
слове, обратился к нам со странной речью. Говорил он мягко, тихо, словно не
было здесь этого выродка: "Господь создал человека по образу и подобию
своему. Глядя на гражданина начальника, даже глубоко верующий человек может
начать кощунствовать, Но не следует забывать, что тело всего лишь вместилище
души, и не так уж важно - Аполлон он или Квазимодо. Душа - вот поле боя".
Стоя спиной к подонку, в нескольких сантиметрах от него, Борис
Израилевич обратился к генерал-лейтенанту, взмокшему, грязному, несчастному:
"Вы командовали армией, и не мне вам объяснять, что такое противодействие
сил. Не мне объяснять вам, что временно превосходящие силы противника еще не
решают исход сражения. А вы, полковник, сколько подобных примеров могли бы
привести из вашей дипломатической практики? Конечно, академик объяснит все
это высшей нервной деятельностью и комплексами у гражданина начальника. Но
Каббала объясняет это именно противоборством Бога и Сатаны за душу человека.
Друзья, поверьте мне, гражданин начальник, в котором почти не осталось
ничего, что делает человека человеком, еще не полностью завоеван силами ада.
Он еще может возродиться для добра".
Самым удивительным во время этого монолога было поведение "гражданина
начальника". Он стоял неподвижно, словно в состоянии каталепсии. На его
тупом лице просто не могла отразиться мысль. Но вдруг, не произнеся ни
слова, он вышел в коридор.
До самого прибытия в зону эта гадина не посетила наше купе. Мы поверили
в то, что Борис Израилевич как-то мог воздействовать на следователей,
интеллект которых несомненно выше, чем у этого зловредного насекомого.
Не смею занимать вашего времени рассказом о моей лагерной Одиссее. Но
если я выжил, то всецело и полностью обязан этим необычному человеку -
Борису Израилевичу. Любой истинный ученый (а я смею тешить себя надеждой,
что я истинный ученый) не может не верить в Бога. Нет, я не исповедую
определенную религию. Но, будь я
религиозным, несомненно выбрал бы иудаизм. Борис Израилевич повторял
неоднократно, что иудаизм проповедует мессианство, но отвергает
миссионерство. Я безоговорочно верю в мессианское предназначение евреев. Вот
почему, заметив, как мне показалось, нечто отличающее вас от массы знакомых
мне ученых-неевреев, я не удержался и произнес обидевшую вас фразу. Надеюсь,
сейчас вы простите старика и поймете, что у меня и помысла не было вас
обидеть.
Я действительно простил старика. Его деловые письма, написанные мелким,
дерганным, но разборчивым почерком, хранили тепло последнего рукопожатия.
Больше я не встречал Василия Васильевича Парина. Он умер еще до того,
как мне снова довелось приехать в Москву.
... Шли годы. Новые события заполняли мою жизнь. В сравнении с ними
статья и представление ее в "Доклады Академии наук" оказалась преходящим
малозаметным событием. Не просто рассказы о человеческих трагедиях, а
непосредственное участие в десятках из них было моими буднями. Я помнил
ушедших людей. Я хранил благодарность многим из них. Но счастлив человек,
что умеет забывать. Рассказ Василия Васильевича затерялся в пакгаузах моей
памяти. Фамилия, имя и отчество подмосковного еврея забылись напрочь, тем
более что долгие годы мне ни разу не приходилось их вспоминать.
Через десять лет после встречи с академиком Париным, в конце ноября
1977 года мы прилетели в Израиль. Среди многих, встречавших нас в аэропорту
имени Бен-Гуриона, двух человек я увидел впервые - мою сестру и этакого
коренастого мужичка из русской глубинки, оказавшегося мужем нашей доброй
киевской приятельницы. Мужем он стал совсем недавно. Молодые со свадьбы
приехали в аэропорт. Семен намного моложе меня. Но тождество мировоззрения и
восприятия окружающего мира сделало нас друзьями.
Многое в Израиле происходило для нашей семьи впервые. Праздники,
привычные для людей, живших еврейской жизнью, были для нас откровением.. На
первые кущи Семен пригласил нас к своим родителям в Кирьят-Малахи. Нас
очаровало ненавязчивое гостеприимство пожилой интеллигентной супружеской
пары. Мы сидели в любовно сооруженной сукке. Семин отец интересно объяснял
символичность четырех непременных атрибутов праздника. Семина мама накормила
нас вкусными блюдами еврейской кухни. Знакомство с этими милыми людьми
прибавило что-то неуловимое, но существенное к нашему еврейскому
мироощущению.
С тех пор не прерывалась наша дружба. В следующем году они пригласили
нас на Песах. В маленькой квартире Семиных родителей собралось значительное
количество гостей. Стульев для всех не хватило. Семин отец предложил
спуститься в расположенную рядом синагогу грузинских евреев и попросить у
них скамейку. Я пошел вместе с Семой. Услышав нашу просьбу, евреи
отреагировали значительно эмоциональнее, чем можно было ожидать от самых
эмоциональных людей.
- Скамейку! Да мы душу готовы отдать этому праведному человеку! Они не
позволили нам прикоснуться к скамейке.
- Что? Гости Рикмана сами отнесут скамейку? Где это видано такое? Наши
протесты остались без внимания. Скамейку принесли в квартиру люди из
синагоги грузинских евреев.
Не только посещая Кирьят-Малахи, но нередко в разговорах с религиозными
людьми, особенно с хасидами Любавичского Рабби, мы слышали восторг, когда
речь заходила о Семином отце.
...Шли годы.
В ту пору мы отдыхали в Тверии вместе с Семеном, его женой и его
родителями.
Был тихий весенний вечер. Тоненькие цепочки огней прибрежных кибуцев и
поселениий на Голанских высотах отражались в черной воде Кинерета. Легкие
волны едва слышно плескались у наших ног. Семин отец рассказывал о
мессианстве, о лже-Мессиях, о том, как Папа Климентий VII спас от костра
Шломо Молхо, бывшего португальского рыцаря Диего Переса, перешедшего в
иудаизм. Он спрятал его у себя, а на костер повели другого человека.
- Знаете, - сказал он, поправляя ермолку, - нет в мире ничего
случайного. Папа все же не помог ему. Он только отсрочил сожжение. Карл V
выдал Диего-Шломо. Вторично Папа не смог спасти его от костра. - Он замолчал
и долго смотрел, как вода лижет прибрежную гальку. Потом, словно вспомнив о
нашем существовании, продолжил:
- Эту историю я как-то рассказал своим попутчикам, когда зашла речь о
мессианстве. Нас осудили и везли по этапу. У меня оказались очень интересные
попутчики.
... Семнадцать лет назад академик Парин назвал имя, отчество и фамилию
подмосковного еврея. За ненадобностью я забыл их. Я забыл детали рассказа. И
вдруг не из памяти - из Кинерета пришли ко мне внезапно ожившие образы:
академик, обложенный подушками; кисти рук, впившихся в пододеяльник;
взволнованный надтреснутый голос; голубоглазый еврей, интеллигентный, тихий,
не могущий обидеть мухи; хасид Любавичского Рабби.
Борис Израилевич Рикман! Я отчетливо вспомнил благоговение в голосе
академика Парина, когда он произнес это имя. Но ведь я знаком с Борисом
Израилевичем несколько лет! Почему же только сейчас так ярко озарилась моя
память? Я пристально посмотрел на Бориса Израилевича и в спокойной
повествовательной манере, словно продолжая малозначащий разговор,
подтвердил:
- Да, у вас действительно были интересные попутчики - Василий
Васильевич Парин, генерал-полковник...
- Генерал-лейтенант, - поправил Борис Израилевич, с недоумением глядя
на меня.
- Да, генерал-лейтенант и бывший военный атташе, не помню его звания.
- Полковник. Откуда вам это известно?
... Рикманы, старые и молодые, моя жена и Кинерет слушали взволнованный
рассказ о встрече в Москве на Беговой улице. Когда я умолк, Борис Израилевич
тихо произнес:
- Конечно, с точки зрения теории вероятности...
Он задумался и добавил:
- Нет, в мире нет ничего случайного.

1984 г.

Лев Фадеев   [Москва]    (03.05.2017   11:05:37)

Недавно смотрел и слушал интервью В. Астафьева.
Война -это грязное дело. Такова основная мысль В. Астафьева. А нам в основном показывают постановочный героизм.
А надо показать войну так, чтобы не пострелять хотелось, а чтобы блевать хотелось.
Чтобы при воспоминании одного слово -война других желаний не было.
Вечный покой поэту и солдату.

Владимир Грикс   [Нижний Новгород]    (03.05.2017   11:14:18)
(Ответ пользователю: Лев Фадеев)

"А надо показать войну так, чтобы не пострелять хотелось, а чтобы блевать хотелось."
И как тогда обеспечить призыв?

Людмила Онищук   [Красноперекопск]    (03.05.2017   11:26:45)
(Ответ пользователю: Владимир Грикс)

призыв - это не война. а война достаёт всех и диванных тоже.

Лев Фадеев   [Москва]    (03.05.2017   12:46:39)
(Ответ пользователю: Владимир Грикс)

Это разные вещи. Желание войны и гражданский долг.
Об этом очень точно рассказал Астафьев. Он всё это испытал в жизни.
Добровольцем пошёл на фронт.
И какое отношение власти было к добровольцам.Это на ваш вопрос-"Как обеспечить призыв".

Дина Немировская   [Астрахань]    (04.05.2017   00:52:01)

Ион Деген. Невыдуманные рассказы о невероятном

ТРУБАЧ



Мы познакомились в магазине граммофонных пластинок. Он перестал
перебирать конверты и с любопытством посмотрел на меня, когда я спросил у
продавца, есть ли пластинки Докшицера. Пластинок не оказалось. Даже не
будучи психологом, без труда можно было заметить, что продавец не имеет
представления о том, кто такой Докшицер.
Я уже направился к выходу, когда он спросил меня:
- Судя по акценту, вы из России?
- С Украины.
- Э, одна холера, - сказал он по-русски. - В Израиле вы не купите
Докшицера.
- В Советском Союзе - тоже. - Я настроился на агрессивный тон,
предполагая, что предо мной один из моих бывших соотечественников,
недовольный Израилем.
Он деликатно не заметил моей ощетиненности.
- Я покупаю Докшицера, когда выезжаю заграницу. Недавно его записали
западные немцы. А русские выпускают пластинки Докшицера небольшим тиражом
для заграницы. Они не очень пропагандируют этого еврея.
- Докшицер - не еврей. Тимофей Докшицер - русский. Незнакомец
снисходительно улыбнулся.
- Тимофей Докшицер такой же русский, как мы с вами. Кстати, меня зовут
Хаим. С Докшицером мы лично знакомы. Я даже имел счастье быть его учеником.
К сожалению, очень недолго. Если у вас есть несколько свободных минут, могу
вам рассказать об этом.
Дважды я имел удовольствие слышать Докшицера в концерте и еще раз - по
телевидению. Но я не имел представления о Докшицере-человеке. Поэтому я
охотно согласился, надеясь кое-что узнать о замечательном музыканте.
Мы перешли улицу и сели за столик в кафе на площади.
- Мой дед был трубачом, - начал Хаим. - Вообще-то он был часовым
мастером. Но на еврейских свадьбах он был трубачом. Мы жили в местечке
недалеко от Белостока. Мои родители были ортодоксальными евреями. Я учился в
хедере. Будущее мое не вызывало никаких сомнений. Как и дед и отец, я должен
был стать часовым мастером. Уже в десятилетнем возрасте я умел чинить
"ходики". Но еще в девятилетнем возрасте я играл на трубе.
Когда мне исполнилось тринадцать лет, дедушка подарил мне очень хорошую
трубу. Родителям такой подарок к "бар-мицве" не понравился. Тем более, что я
тоже начал играть с клезмерами на всех торжествах в нашем местечке. Дедушка
гордился мной и считал, что я стану выдающимся музыкантом. А родители
хотели, чтобы я стал хорошим часовым мастером.
В сентябре 1939 года в наше местечко вошла Красная армия. Впервые в
жизни я услышал настоящий духовой оркестр. А когда капельмейстер услышал
меня, он сказал, что я должен непременно поехать учиться в Минск. Родители,
конечно, даже не хотели слышать об этом. Но дедушка сказал, что каждый
второй еврей - часовой мастер, а такие трубачи, как Хаим, рождаются раз в
сто лет, и то - не в каждом местечке.
Мне как раз исполнилось шестнадцать лет. Я приехал в Минск и поступил в
музыкальное училище. У меня не было нужной подготовки по общеобразовательным
предметам. Я очень плохо говорил по-русски. В местечке мы говорили на идише.
Я знал польский, а еще немного - иврит.
Но когда они услышали мою игру на трубе, меня зачислили в училище без
всяких разговоров и еще назначили стипендию.
Не успел я закончить второй курс, как началась война. Уже в первый день
немцы заняли наше местечко. А я чудом выбрался из Минска на восток.
Не стану занимать вашего времени рассказом об эвакуации. Одно только
скажу, что осенью сорок первого года в Саратов добрался мой скелет,
обтянутый кожей, а всех вещей у меня была одна труба.
Два месяца я успел проучиться в Саратовском музыкальном училище, и меня
забрали в армию. Это было очень кстати, потому что от голода у меня мутилось
в голове, ноты сливались в сплошную серую полосу, а в груди не хватало
воздуха на целую гамму.
Поскольку я был западником, к тому же еще трубачом, меня не послали на
фронт. Я попал в музыкальный эскадрон кавалерийской дивизии, которая стояла
в Ашхабаде. Вообще музыкальным эскадроном называли обыкновенный духовой
оркестр, но при особых построениях мы сидели на конях. Мне это даже
понравилось. Я любил лошадей, и моя лошадь полюбила меня.
Не посчитайте меня хвастуном, но в Минске и даже в Саратове все
говорили, что я буду знаменитым трубачом. Ничего не могу сказать по этому
поводу. Но уже на второй день в Ашхабаде капельмейстер дал мне первую
партию, хотя в эскадроне было десять трубачей и корнетистов и среди них -
даже трубач одесской оперы.
Можно было бы жить по-человечески, если бы не отношение некоторых
музыкантов.
Вы уже знаете, что мое имя Хаим. Я был Хаимом всегда. И при поляках. И
в Минске. И в Саратове. Я не могу сказать, что в Минске и в Саратове это
было очень удобно. И когда меня призвали в армию, в военкомате хотели вместо
Хаим записать Ефим. Я не акшн, но категорически отказался изменить мое имя.
Тем более, что это имя моего любимого дедушки, замечательного человека и
хорошего клезмера.
Из Ашхабада я отсылал бесчисленные письма в Богуруслан и в другие
места, надеясь узнать что-нибудь о моей семье, хотя хорошо понимал, что они
не могли успеть убежать от немцев. Тем более я хотел остаться Хаимом.
Но мое имя раздражало антисемитов еще больше, чем моя игра. Вам это
может показаться удивительным, но самым злым моим врагом оказался, нет, вы
не угадаете, не трубач, не корнетист и даже не флейтист. Даже они меня
любили. Больше всего меня ненавидел большой барабанщик. Он был самым старым
в эскадроне - уже перевалил за сорок. На гражданке он был барабанщиком в
оркестре пожарной команды в Виннице.
В течение нескольких месяцев он мне делал всякие пакости. Однажды,
когда я вернулся в казарму, сыграв отбой, у меня под простыней оказалась
плоская металлическая тарелка с водой. В темноте я ее не заметил. Надо было
перевернуть матрас, высушить простыню и кальсоны. Это вместо того, чтобы
выспаться. К тому же в казарме было очень холодно.
В другой раз, когда я должен был сыграть подъем, я не мог надеть штаны,
потому что штанины были туго перевязаны мокрыми шнурками. Я опоздал и
получил три наряда вне очереди.
Но когда у меня в трубе оказался песок, я не выдержал и сказал ему:
"Ну, Кириленко, ты хотел войну, так ты ее будешь иметь".
Я достал пурген и незаметно насыпал ему в суп. Правда, я немного
перестарался. Доза оказалась большей, чем нужна хорошему слону, страдающему
хроническим запором.
А после обеда в этот день было торжественное построение дивизии.
Мы выехали на плац, играя кавалерийский марш. Знаете: фа-си-фа-до,
фа-си-фа-до. И вдруг Кириленко стал бледным как смерть. Вместо удара на
каждый такт он начал судорожно колотить по барабану, а потом испуганно
замер. Вы представляете себе эту картину? Допустим, внезапно перестал бы
играть один трубач, или один кларнетист, или даже геликон. Э, могли бы не
заметить. Но ведь это большой барабан. В первой шеренге. Между маленьким
барабаном и тарелками. Что вам сказать? Да еще сидеть в седле с полными
штанами. Эскадрон еле доиграл марш. Попробуйте дуть в мундштук, когда тебя
распирает смех. А от вони можно было задохнуться.
После построения Кириленко исчез. В казарму он вернулся перед самым
отбоем. Надо было вам услышать шутки всех музыкантов по поводу его поноса.
Казарма еще никогда не видела такого веселья.
Я был самым молодым в эскадроне и почти ко всем обращался на вы, тем
более к старому Кириленко. Но тут я впервые обратился к нему на ты:
"Послушай, засранец Кириленко, сегодня ты завонял всю дивизию. Так имей в
виду, если ты не прекратишь свои антисемитские штучки, ты завоняешь весь
Среднеазиатский военный округ". Вы знаете, подействовало.
За два года в эскадроне я стал вполне профессиональным музыкантом. Мы
давали концерты в разных частях, в госпиталях и для гражданского населения.
Мы играли классическую музыку. Капельмейстер поручал мне сложные сольные
партии.
Был у нас в эскадроне валторнист-москвич, русский парень, очень хороший
музыкант. Однажды после репетиции, когда в марше Чарнецкого я впервые сыграл
целый кусок на октаву выше остальных труб (это прозвучало очень красиво), он
мне сказал: "Есть у тебя, Хаим, Божий дар. Если будешь серьезно работать -
кто знает, сможешь стать таким трубачом, как Тимофей Докшицер. Так я впервые
услышал это имя.
Я узнал, что Докшицер еврейский парень, хотя и Тимофей, из украинского
городка недалеко от Киева, что был он, как и я теперь, в военном оркестре, а
сейчас - первая труба в оркестре Большого театра.
Я серьезно работал. Только думы о родителях и о дедушке мешали мне. На
фронте дела шли лучше, и появилась надежда, что я еще вернусь в родные
места.
В ноябре 1943 года старшина раздал нам ноты двух каких-то незнакомых
мелодий. Валторнист-москвич шепнул мне по секрету, что это американский и
английский гимны. Мы разучили их. Много раз играли по группам и всем
оркестром.
В двадцатых числах ноября дивизия пришла в Тегеран. Все хранилось в
большой тайне. А в конце ноября мы увидели Сталина, Рузвельта и Черчилля.
Это для них мы разучивали гимны. Пожалуй, не было более напряженных дней за
всю мою службу в армии. Но, слава Богу, Сталин, Рузвельт и Черчилль
вернулись домой, а мы остались в Тегеране.
Однажды начфин дивизии сказал, что он нуждается в моей помощи. Я забыл
упомянуть, что у меня была еще одна должность в части: ко мне обращались с
просьбой починить часы. Офицеры даже собрали мне кое-какие инструменты. Так
вот, начфин сказал, что он должен купить сорок ручных часов - в награду
офицерам дивизии.
Пошли мы с ним по часовым магазинам и лавкам Тегерана. Я смотрел часы,
узнавал цены, выбирал, прикидывал. Мы порядком устали и присели в сквере
отдохнуть. Было довольно холодно. У капитана была фляга с водкой. Он
предложил мне отхлебнуть, но я поблагодарил его и отказался. Он хорошо
приложился к фляге. Тогда я ему сказал, что, пока он отдохнет, я загляну еще
в несколько магазинов. Он кивнул.
Все пока шло, как я наметил. Я поспешил к магазину, в котором мы уже
были. Вы спросите, почему я зашел именно в этот магазин? Прейдя туда в
первый раз, на косяке двери я увидел мезузу. И хозяин, паренек чуть старше
меня, мне тоже понравился. Звали его Элиягу. Смуглый, с большими черным
глазами, красивый парень. Если бы не мезуза, я бы никогда не отличил его от
перса.
"Ата мевин иврит?" - спросил я его. "Кцат" {Ты понимаешь иврит?
Немного) - ответил он. Увы, ни его, ни моего иврита не было достаточно,
чтобы договориться о том, о чем я хотел с ним договориться. Но с Божьей
помощью, с помощью рук, взглядов и еще неизвестно чего мы договорились, что
за сорок пар часов, которые капитан купит у него, Элиягу выплатит мне десять
процентов комиссионных. Потом мы еще немного посидели с капитаном. Зашли еще
в несколько магазинов. Мы купили у Элиягу сорок пар часов. Вы, конечно,
будете смеяться, но выяснилось, что почти все часовые магазины, в которых мы
были, и все часовые мастерские принадлежали евреям. Но как я мог отличить
этих евреев от персов? И как бы я мог отличить Элиягу, если бы не мезуза на
двери его магазина?
Через несколько дней, когда я получил увольнительную записку, я пришел
к Элиягу, и он уплатил мне десять процентов комиссионных.
- Но ведь он мог не уплатить? - впервые я прервал рассказ Хаима.
- О чем вы говорите? Надо было только посмотреть на него, чтобы понять,
какой это человек.
У меня появилась крупная для солдата сумма денег. И не так просто было
тратить деньги, чтобы это оставалось незамеченным. Но Бог мне помог.
Был довольно теплый день. Я только что вышел из расположения, получив
увольнение, когда меня внезапно окликнул сержант с орденом Красной звезды на
гимнастерке. Я не мог поверить своим собственным глазам: это оказался Шимон
из нашего местечка. Шимон был моложе меня на год. Пока мы сидели в кафе, он
рассказал, что произошло с ним за эти более чем два с половиной года войны.
Уже через три дня после того, как немцы заняли наше местечко, они с
помощью местного населения провели акцию - уничтожили евреев. Всех евреев
местечка. И моих родителей. И моего дедушку. И двух моих сестричек. Шимон
чудом спасся. Он спрятался в погребе одного хуторянина, который вместе с
немцами участвовал в акции. Когда пьяный хуторянин, ничего не подозревая,
спустился в погреб с награбленными еврейскими вещами, Шимон зарезал его
серпом. Было уже довольно темно. Шимон выбрался из погреба и в течение
нескольких месяцев пробирался на восток, счастливо избежав опасных встреч.
Потом он добровольно пошел на фронт. Воевал на Северном Кавказе.
По этому поводу он вдруг высказал мысль, которая никогда не приходила
мне в голову и которая показалась мне тогда очень странной. Он сказал, что
орден Красной звезды должен был получить не столько от советского
правительства, сколько от евреев Палестины. Это их он защищал на Кавказе. А
еще он сказал, что уже в погребе у хуторянина ему стало ясно, как евреи
могут защитить себя от немцев, хуторян-белоруссов и других врагов: они
должны жить в своем государстве и иметь свою сильную армию.
Хотя я лично страдал от антисемитизма и Кириленко был не единственным,
кто отравлял мою жизнь, я почему-то никогда не думал о еврейском государстве
и даже о Палестине.
Шимон сказал, что он пытался в Иране попасть в польскую армию, чтобы
таким образом выбраться в Палестину, но у него ничего не получилось. Будь у
него несколько туманов, он бы сделал это на свой страх и риск. Я ему сказал,
что дезертирство карается смертной казнью. Шимон рассмеялся. Он уже столько
раз получал смертную казнь, сказал он, что сбился со счета. Он видит только
единственный смысл рискнуть своей жизнью, чтобы оказаться среди евреев, в
стране, которая непременно станет еврейским государством.
Для меня это все было каким-то туманным и неоправданным, но задело
какие-то струны моей души. Короче, я отдал Шимону все деньги, до последнего
тумана.
Но вы спросите, где же Докшицер? Сейчас, подождите минуточку.
Закончилась война, и началась демобилизация. Когда валторнист-москвич
прощался со мной, он сказал, что такой музыкант, как я, должен получить
хорошую школу. А хорошая школа - это Московская консерватория.
После демобилизации я приехал в Москву. Валторнист принял меня, как
родного брата. Он повел меня в консерваторию. Но там даже не захотели с ним
разговаривать. Выкладывайте документы. А какие у меня документы? Школы я не
окончил. Была у меня только справка из Саратова об окончании двух курсов
музыкального училища. Они даже возмутились, что какой-то нахал посмел
сунуться в Московскую консерваторию с такой справкой. "Послушайте, как он
играет", - настаивал валторнист. Но они не хотели слушать даже его.
Мы уже спустились с лестницы, когда в вестибюль консерватории вошел
еврейский парень с таким же футляром, как у меня. Трубач. Он был чуть старше
меня. Трубач и валторнист пожали друг другу руки. Мы познакомились.
"Тимофей", - сказал он. "Хаим", - сказал я. "Вот так просто - Хаим?" -
спросил он. "А почему нет?" - ответил я. Тимофей явно смутился. Но
валторнист тут же рассказал ему обо мне.
Мы поднялись по лестнице, вошли в пустой класс, я извлек из футляра
трубу, подумал минуту, что бы такое сыграть и, даже не додумав до конца,
начал "Кол нидрей", хотя для приемной комиссии консерватории у меня были
приготовлены три вальса Крайслера. Говорили, что они звучали у меня, как на
скрипке. Почему же я сыграл "Кол нидрей"? Может быть, потому, что таким
контрапунктом прозвучало там, в вестибюле Тимофей и Хаим? Или потому, что
так горько было спускаться по лестнице консерватории, о которой я мечтал и в
которую меня не приняли? Не знаю. Хотите знать правду? Никогда раньше я
вообще не играл "Кол нидрей".
Докшицер слушал и смотрел на меня очень внимательно, потом велел
подождать его в этом классе и ушел. Вернулся он минут через двадцать, злой и
возмущенный. Он ничего не объяснил. Сказал только, что постарается устроить
меня в оркестр Большого театра.
Мы встречались с ним еще несколько раз. Как-то я хотел показать ему
наши с дедушкой "коленца" во "Фрейлехс", которые мы играли на свадьбах в
местечке. Но Докшицер тут же начал играть вместе со мной. Если бы вы
слышали, как он их играл! Что ни говорите, но в мире нет второго такого
трубача.
Я спросил его, откуда он знает эти "коленца". Оказывается, он играл их
вместе с клезмерами в своем городке на Украине. "Разве ты не слышишь, что
это надо играть только так?" - спросил он. Конечно, я слышал. Если бы мы с
дедушкой не слышали, мы бы не играли так.
В то утро Докшицер велел мне прийти в Большой театр. Он хотел, чтобы
меня послушал Мелик-Пашаев, главный дирижер театра.
Послушал. Восторгался. Пошел к директору. Потом шептался о чем-то с
Докшицером. Мне сказал, что сделает все возможное, чтобы я играл в его
оркестре. Потом Докшицер спросил меня, почему я не поменял свое имя. Я
только посмотрел на него и ничего не ответил. Он понял.
К тому времени я жил у валторниста чуть больше двух недель. Забыл
сказать, что уже на третий день после приезда в Москву произошло самое
главное событие в моей жизни. Я познакомился с замечательной девушкой.
Буквально с первого такта у нас пошло "крещендо". А сейчас уже было три
форте. Но что самое удивительное, ее, москвичку, совсем не интересовало мое
устройство ни в консерватории, ни в Большом театре, ни в Москве, ни вообще в
Советском Союзе.
Она была вторым человеком, который говорил точно так же, как Шимон из
нашего местечка. Помните, мы встретились в Тегеране? Она напомнила мне, что
я - гражданин Польши и мы можем уехать. Конечно, не в Польшу, а в Палестину.
Но главное - вырваться из Советского Союза. Мне лично такая мысль никогда не
приходила в голову. Однако постепенно я начал думать так, как думала Люба.
И когда утром Мелик-Пашаев что-то шептал Докшицеру, я понял, о чем идет
речь. Директор театра не хочет принять еще одного еврея. Докшицер, правда,
сказал, что мне мешает отсутствие диплома. Но я уже знал, что у темы есть
вариации и совсем не обязательно сказать "пошел вон, жидовская морда!",
когда тебе указывают на дверь.
Мы распрощались с Докшицером, как друзья. Я сказал ему, что собираюсь
уехать в Палестину, что, как считает Люба, все евреи должны жить вместе в
своем государстве. Он посмотрел на меня и по-своему отреагировал "на всех
евреев вместе".
Он сказал: "Никто не говорил, что один хороший музыкант хочет помочь
другому хорошему музыканту. Говорили, что один еврей тащит другого". Так он
сказал. Не одобрил, не осудил.
Ну вот. Надеюсь, сейчас вы не станете убеждать меня в том, что первая
труба мира, Тимофей Докшицер, русский, или папуас, или еще какой-нибудь
француз.
- Не буду. А дальше?
- Что дальше?
- Дальше. Что случилось с вами?
- Это, как говорится, целая Одиссея. Не стану морочить вам голову
рассказом о том, как мы с Любой намучились, пока выехали из Союза, пока
выбрались из Польши. Как мы мыкались в Германии, потому что англичане не
давали разрешение на въезд в Палестину. В Германии нас было уже трое. У нас
родился сын. Труба нас почти не кормила. Здесь больше пригодилась моя
профессия часового мастера.
Как только провозгласили государство Израиль, мы на одном из первых
легальных пароходов приехали в Хайфу. Не успели мы стать на нашу землю, как
я пошел на фронт. В бою под Латруном был ранен пулей в правую руку. Но,
слава Богу, обошлось, и уже через четыре месяца я мог почти свободно владеть
всеми тремя пальцами. У меня уже получались шестьдесят четвертые.
Моей игрой восхищались. Говорили, что я большой музыкант. Но труба, как
вы понимаете, не рояль и даже не виолончель. Публику еще не приучили слушать
соло на трубе. Может быть, потому, что солисты очень редки? Труба - это
инструмент в оркестре. А в существовавших оркестрах было вполне достаточно
своих трубачей.
И снова я занялся часами. Все меньше ремонтировал. Все больше продавал.
Постепенно начал ювелирные работы. Родилась дочь. Надо было кормить семью.
Так оно...
- И вы забросили музыку?
- Кто вам сказал? Вы забыли, где вы меня встретили.
- Я понимаю. Но вы не стали трубачом?
- Я был трубачом. Был. Послушайте, вы хотели купить пластинку
Докшицера. Пойдемте ко мне. Я живу тут рядом. В двух шагах. Я вас даже не
спрашиваю, какую именно пластинку вы хотели купить. В Израиле можно достать
Докшицера, только если вы закажете. Пойдемте. Вы не пожалеете.
Действительно, он жил рядом с площадью. Бульвар, по которому мы шли к
его дому, был "оккупирован" детьми - от младенцев в колясках до подростков.
У самого дома к Хаиму бросился этакий сбитый крепыш лет восьми, который мог
бы послужить моделью ангелочка для художников итальянского Ренессанса. У
самой необыкновенной красавицы не могло быть более прекрасных черных глаз.
Хаим поцеловал крепыша и сказал:
- Знакомьтесь, мой внук Хаим, будущий выдающийся трубач. У него губы
моего дедушки Хаима и мои. Он уже сейчас берет верхнее соль.
Хаим-младший вскинул ресницы, подобные которым не может купить даже
голливудская дива, и улыбнулся. Солнце засияло в тень бульвара.
- Вы говорите, я не стал трубачом. У меня биография не получилась.
Хотя, кто знает? Я в Израиле. И мой внук Хаим будет выдающимся израильским
трубачом. Не клезмером. Не музыкантом, которому для карьеры придется
изменить отличное имя Хаим, жизнь, на какое-нибудь Ефим или Вивьен. Хаим!
Что может быть лучше этого!
- Откуда у него такие глаза и цвет кожи?
- От матери. Красавица неописуемая. Когда вы ее увидите, вы убедитесь,
что на конкурсе красавиц она могла бы заткнуть за пояс любую королеву
красоты. А какой характер у моей невестки! Мы ее любим, как родную дочь.
Между прочим, она дочь моего компаньона.
Собрание пластинок действительно поразило меня. Здесь были записи
лучших духовых оркестров мира. Здесь были записи выдающихся исполнителей на
духовых инструментах от Луи Армстронга и Бени Гудмана до Мориса Андре,
Рампаля и Джеймса Голуэя. Классическая музыка, джаз, народная музыка всех
материков. Любая настоящая музыка в исполнении на трубе и корнет-а-пистоне.
Здесь были все записи Тимофея Докшицера.
Хаим поставил пластинку сольного концерта Докшицера - труба под
аккомпанемент фортепиано. Крайслер, Дебюсси, Сарасате, Римский-Корсаков,
Рубинштейн, Мясковский, Шостакович. Произведения, написанные для скрипки,
исполнялись на трубе. Но как!
Иногда я говорил себе - нет, это невозможно. Трель, сто двадцать
восьмые на такой высоте, и сразу же легато на две октавы ниже. А звук такой,
как хрустальная струя спокойной воды.
В эти моменты, словно читая мои мысли, Хаим смотрел на меня, и губы
трубача складывались в гордую улыбку.
- Ну, что вы скажете? - спросил он, когда перестал вращаться диск. -
Невероятно? Но подождите, вы сейчас услышите еще лучшую пластинку.
Я с ужасом посмотрел на часы.
- Ну, хорошо, - сказал он, - в другой раз. А эту пластинку можете взять
и переписать на кассету.
Я поблагодарил его и удивился, что такой знаток и коллекционер доверяет
пластинку незнакомому человеку.
- У меня есть чутье на людей. Я знаю, что вы вернете пластинку и она
будет в порядке. Вы спросили, как я знал, что Элиягу, тот еврей в Тегеране,
заплатит мне комиссионные. Чутье. Я ему поверил мгновенно. И, как видите, не
ошибся.
Он бережно упаковал пластинку. Мы распрощались. Уже на бульваре, куда
он вышел проводить меня, я спросил его, как ему удалось собрать такую
уникальную коллекцию. Ведь даже поиски занимают уйму времени.
- На работе я не перегружен. У меня замечательный компаньон. О, я
совсем забыл вам рассказать. Вы знаете, кто мой компаньон? Элиягу. Тот самый
тегеранский еврей, который уплатил мне десять процентов комиссионных.

1981 г.

Дина Немировская   [Астрахань]    (04.05.2017   00:58:07)

В книгах и интервью Дегена есть много эпизодов из его военной жизни танкиста.

«Это были люди обреченные: только ранение давало им шанс выжить. В моем последнем бою на броню посадили отделение танкистов-десантников, 6 челове со станковым "максимом", все они погибли. Иногда в качестве десанта нам придавали "штрафников". Осенью 44-го на танки сажали по пять-шесть человек бойцов штрафбата, офицеров, освобожденных из плена. С ними была женщина-медработник. Она долго смотрела на нас, на танкистов и вдруг сказала: "Ладно, мы штрафники, но вам-то за что такая доля?"
из интервью Дегена – М. Веллеру

Ион Деген совершал невероятные военные подвиги и получал неоднократно ранения, абсолютно не совместимые с жизнью, но каждый раз он чудом выживал.

«Пройдёт много лет. Я выживу на войне. Выживу после последнего ранения. Уже как врач, понимающий патогенез этого ранения, уже зная печальную статистику исходов такого ранения, но закоренелый, прочно запрограммированный атеист, я не захочу понимать, что произошло чудо, и я выжил. Впитанная с младенчества идеология была куда сильнее очевидных фактов»

«Верхняя челюсть у меня была оторвана, гипсовая шапочка, под подбородком – гипс, всё это было скреплено, была проволочная рамка с подвязанным к ней прошитым языком, чтоб в бессознательном состоянии язык не проглотил, всё было заплывшее, глаз не было видно. Я не осознавал близости смерти. Я понял, в каком состоянии был, только когда стал студентом-медиком – да и то не в полной мере. В полной мере я это осознал, когда профессор В.Д.Чаклин в день защиты моей кандидатской показал мне мою историю болезни. Вот тогда я понял!»
из интервью В Кагану

источник: http://pokolenie-x.com/?p=21495



Анатолий Сухаржевский   [Новосибирск]    (04.05.2017   03:58:25)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Ну вот, а он не верил в Господа!.. Видно Господь сохранил ему жизнь, чтобы он сказал о том, о чём сказал?..

Дина Немировская   [Астрахань]    (04.05.2017   05:05:34)
(Ответ пользователю: Анатолий Сухаржевский)

О неверии в Господа Дегена я бы столь огульно не утверждала, Анатолий. Вчитайтесь в этот его военный рассказ:

Нарушитель заповеди

Что было движущей силой всех этих историй? Девятнадцать лет? Обостренное чувство справедливости? Вседозволенность? Может быть, не в такой последовательности следовало расставить предполагаемые движущие силы? Не знаю.
На заводе в Нижнем Тагиле я получил танк Т-34, часы, шестискладный нож и экипаж из четырех человек.
Механик водитель был на два года старше меня. Но он еще не воевал. Поэтому я, только что испеченный младший лейтенант, но еще до училища дважды побывавший на фронте, казался ему представителем высшей касты. Тем более, что, сев за рычаги, я вытащил танк из болота, в которое он умудрился сесть со всем своим огромным водительским опытом, приобретенным в учебно-танковом полку, в котором, как значилось, у него было целых восемь часов вождения.
Кроме старшего сержанта, были еще три сержанта. Меньше остальных меня тревожил лобовой стрелок. В старых тридцатьчетверках этого члена экипажа называли стрелком-радистом. В новых машинах рация была возле сидения командира, поэтому лобовой стрелок уже не был радистом, а только стрелком из танкового пулемета Дегтярева. Но что мог он увидеть сквозь маленькое отверстие в лобовой броне? Кому нужен был этот член экипажа? Разве что как дополнительная тягловая сила, когда приходилось возиться с гусеницей или копать окоп для танка. Да еще боевые потери, и так самые большие в танковых войсках, повышались на двадцать процентов.
Лобовой стрелок был моим ровесником. Кубанский казак, он несколько месяцев прожил под немецкой оккупацией и, хотя еще не воевал, имел некоторое представление о войне.
Командир орудия был чуть моложе меня. Выжать слово из этого уральца могли только чрезвычайные обстоятельства. При этом слово, как правило, было матерным. Дважды до первого боя я видел, как он стреляет, и у меня не было к нему особых претензий.
Зато его тезка и тоже уралец вызывал у меня самые серьезные опасения. Васе-башнеру, как и мне, только что исполнилось девятнадцать лет. Но мне он казался намного моложе. Щупленький, тощенький, в гимнастерке, свисавшей, словно ее повесили на самодельную проволочную вешалку. А ведь башнер в неописуемой тесноте на ходу танка должен заряжать пушку пятнадцатикилограммовыми снарядами, чаще всего доставая их из металлических чемоданов, расположенных под ногами.
Опасения начались у меня через несколько дней после того, как я познакомился со своим экипажем, когда нам приказали получить боекомплект.
Танк уже стоял на платформе. Ящики со снарядами надо было тащить с эстакады метрах в двустах от нашего состава.
Почему нам не приказали загрузить боекомплект, когда танки стояли в нескольких метрах от эстакады, или почему нельзя было подогнать платформы к эстакаде, я не понимал.
Впрочем, это не единственное, чего я не понимал в течение трех лет войны.
Экипаж мой с ужасом смотрел на груз, подлежащий переноске. В ящике пять снарядов по пятнадцать килограммов каждый. Да ящик еще больше пяти килограммов. Да двести метров не дороги, даже не тропинки, а выбитых шпал, рельс и стр лок. А тут еще, хотя начало июня уже считается летом, подтаял выпавший снежок, и сапоги скользили по грязи.
Механик-водитель и лобовой стрелок, не скрывая ужаса, взяли ящик. Оба Васи с трудом подняли второй.
— А не взорвутся они, если часом упадуть? — спросил лобовой стрелок.
— Не взорвутся. — подбодрил их командир, тут же почувствовал, что этим утверждением я не очень успокоил моих сержантов.
— Ну-ка, взвалите мне ящик на спину.
Они шли за мной со своим ужасом и грузом. Сквозь стенки ящика, сквозь толщу снарядов я чувствовал взгляды моих подчиненных, полные удивления и уважения.
Командиры других танков последовали моему примеру. Но, в отличие от меня, в училище они не занимались тяжелой атлетикой. Поэтому ящики они тащили в паре, что не уменьшало их престижа у подчиненных.
И только два экипажа нашей маршевой роты надрывались под начальственным присмотром своих командиров.
Один из них пришел в училище из гражданки. В училище ему вдолбили в голову понятие об офицерской чести и прочих глупостях, которые могли пригодиться корнету лейб-гвардии, но не командиру танка. Его можно было пожалеть.
Зато второй командир еще до войны был старшиной-сверхсрочником. Сейчас погоны младшего лейтенанта позволяли ему парить выше облаков, откуда здоровый лоб не мог спуститься на скользкую грязную землю, чтобы помочь своему маломощному экипажу.
Возвращаясь к эстакаде за очередной порцией ящиков, я видел, как бывший старшина подгоняет своих подчиненных, и не без злорадства подумал о том, что ждет его в первом же бою.
После последней ходки мы загрузили снаряды в гнезда и в металлические чемоданы и повалились на доски платформы, показавшиеся мне периной.
Башнер не был в состоянии донести до рта тяжести своей «козьей ножки». Я смотрел на него с тоской. Вопрос, сверливший меня беспрерывно, выплеснулся наружу:
— Что я буду делать с тобой в бою? У тебя же не мускулы, а пакля для чистки пушки. Как это тебя взяли в танкисты?
— Хлебушка бы мне, — мрачно ответил Вася-башнер. — Я так до армии был ничегось вроде. Отощал я дюже в полку.
Хлебушка! Где взять этого хлебушка, если даже я после обеда в офицерской столовой выходил с единственным желанием — поесть бы чего нибудь.
И тут произошло нечто невероятное. Сейчас, вспоминая цепочку мыслей и действий в тот холодный июньский день на железнодорожных путях танкового завода, я знаю, что именно так делаются великие открытия.
На эстакаде, почти напротив нашей платформы сиротливо приткнулся запасной бак для горючего. Бак на девяносто литров газойля. На каждом танке три таких бака.
Как он оказался на эстакаде? Есть ли в нем горючее?
Не говоря ни слова, я соскочил с платформы и начал исследование. Новенький бак с едва высохшей краской был пуст. Спустя минуту он уже стоял на платформе.
Еще не опубликовав статьи с описанием моей гениальной идеи, и не подав заявки на открытие, я приказал ребятам тащить газойль. Добро, на каждом шагу были пожарные ведра, а у кранов с газойлью вообще не существовало никакого контроля и ограничений.
Через несколько минут у кормы, запрятанный брезентом, которым была накрыта машина, стоял четвертый запасной бак с газолью. Три бака были приторочены к танку, и я отвечал за каждую каплю горючего в них. Но этот бак был нашей свободно конвертируемой валютой, на которую я собирался покупать продовольствие на всех станциях между Нижним Тагилом и фронтом. Шутка ли — девяносто литров газойля, который тут же приобрел торговую марку «керосин», продукт не менее дефицитный, чем хлеб, водка, соль, табак и мыло.
В тот же день к нашему составу из тридцати платформ прицепили два мощных паровоза, и мы двинулись в путь.
Мелькали полустанки и станции. Даже Свердловск мы проскочили без остановки, бочком, стороной. Так впервые в жизни я узнал, что на пути гениальных открытий возникают препятствия, не учтенные открывателем.
Но тут обнаружилось еще одно ужасное последствие нашего безостановочного движения. Вася, командир орудия, метался по платформе и выл. Он не мог помочиться на ходу состава. Ему было необходимо какое-нибудь закрытое пространство для создания ощущения относительного покоя. Можно было бы осуществить эту операцию внутри танка или даже под брезентом, но у нас не оказалось соответствующей посуды.
Только после первой долгожданной остановки оба Васи (и не только они) были ублаготворены.
За пять литров газойля, названного нами керосином, мы получили такое количество сметаны, масла, творога, молока и прочих невиданных в армии деликатесов, что можно было осоветь от одного их вида.
Тут пригодились мои занятия тяжелой атлетикой. Я вытащил из танка снаряд, вручил его Васе-башнеру и стал тренировать сержанта, что сопровождалось частыми перерывами — поесть и опорожниться.
Дело в том, что у Васи начался профузный понос, который я лечил не голодной диетой, как делали это консервативные врачи, а усиленным питанием. Понос, правда, продолжался, но это отражалось только на состоянии железнодорожного пути между Чусовой и Москвой.
Мы следовали мудрому совету: ешь много, но часто.
Интересная медицинская деталь. Во время заболеваний желудочно-кишечного тракта у больных пропадает аппетит. У Васи не пропал. Возможно, проявился резервный аппетит всех дней его недоедания.
Это почти невероятно, но за четыре дня, пока мы приехали под Смоленск, Вася уже не просто поднимал снаряд одной рукой из самого неудобного положения, но даже этак небрежно слегка подбрасывал его. Мне кажется, дело не только в еде, но и в том, что он перстал бояться снаряда.
Под Смоленском мы съехали на твердую землю, оставив на платформе волшебный бак, в котором еще плескались остатки газойля, хотя мы были щедрыми менялами и даже.снабжали едой соседние экипажи.
Несколько дней наша маршевая рота кочевала вслед за наступающим фронтом в составе какого-то подразделения, о котором у меня нет ни малейшего представления.
Я был рад маршу. Мой механик-водитель нарабатывал часы вождения, и через несколько дней я уже почувствовал результаты этой практики. Нам даже устроили тактические занятия со стрельбой, и у меня была возможность остаться довольным своим экипажем.
А затем нами пополнили знаменитую отдельную танковую бригаду, понесшую серьезные потери в летнем наступлении. Мы вступили в бой. У меня появилась возможность не просто быть довольным своим экипажем, но даже гордиться им.
У нас уже не было серьезных продовольственных проблем. Но приобретенный в голодном тылу рефлекс раздобывания пищи не притупился и сейчас, когда мы перестали голодать. Именно этим рефлексом я объясняю еще одно действие, которое сегодня, спустя сорок семь лет, в канун судного дня заставляет меня покаяться.
Мы вышли из боя и расположились на тесной поляне у самой просеки в старом сосновом лесу. Мимо нас беспрерывным потком к фронту текли войска.
За два дня расслабляющего безделья мы засекли закономерность, предопределившую наш неблаговидный поступок. В потоке техники значительную долю составляли «студебеккеры» автотранспортного полка. Они шли чуть ли не впрытык один за другим. Таким образом, каждый шофер охранял идущую впереди машину. Только в кузове замыкающего колонну автомобиля сидел автоматчик.
Стоя на броне танка, мы видели содержимое кузовов, которое пробуждало наши низменные инстинкты.
У повара мы выяснили, что на обед для всего батальона, для ста пятидесяти человек, он закладывает в котел одиннадцать банок свиной тушонки. (Кстати, за несколько дней до описываемого события союзники открыли второй фронт, и мы перестали этим именем называть свиную тушенку). В кузовах некоторых «студебеккеров» мы видели горы из ящиков этой самой тушенки. А в каждом ящике двадцать четыре банки.
Я тщательно изучил просеку и выбрал место, где она образовывала крутую дугу. В конце дуги вплотную к дороге я поставил свой танк. Второй танк стоял у начала дуги.
Когда мимо нас потянулся конвеер знакомого нам автотранспортного полка и была выбрана жертва, танк, стоявший у начала дуги, слегка выдвинулся в просеку, чем замедлил движение «студебеккера». Шофер потерял из виду идущий впереди автомобиль, В этот самый момент молчаливый Вася, командир орудия, ловко прыгнул с кормы танка в кузов не охраняемого автомобиля, сбросил в подлесок два ящика свиной тушенки и немедленно последовал за ними.
Операция была осуществлена блестяще. Комар носу не подточил. А комаров в этом лесу хватало. Каждый из экипажей двух танков стал обладателем двадцати четырех банок свиной тушенки.
Задумались ли мы о последствиях приведшей нас в восторг операции? Подумали ли мы о судьбе шофера, который должен будет объяснить пропажу двух ящиков свиной тушенки — целого состояния по тем временам? Что с ним? Расстреляли его? Послали в штрафную роту? Погиб он в этой роте, или кровью искупил свою несуществовавшую вину? Не знаю, задумался ли над этим мой экипаж. Я не задумался, как, впрочем, не задумался и над тем, что нарушаю заповедь «Не укради».
Третий случай вроде бы не укладывается точно в нарушение одной из десяти заповедей, а все, что было совершено служило делу восстановления справедливости. Но...
Холодное серое утро не предвещало ничего хорошего. Даже день накануне включил тумблер суеверия, приготовив экипаж к самому худшему.
Мы мирно обедали внутри танка, когда болванка на излете чиркнула по касательной нашу башню. Оглушило нас здорово. А ведь до переднего края было не меньше двух километров. Я попросил у командира роты разрешение проверить рацию, но он категорически запретил, сославшись на дисциплину радиосвязи. Только во время атаки я обнаружил, что рация повреждена. Впрочем, это уже почти ничего не добавило к нашим несчастьям.
Не знаю, какой идиот и на каком уровне планировал эту атаку.
Десять танков, слегка прикрытые октябрьским туманом, шли по размытой грунтовой дороге вдоль опушки бора. Мой танк шел первым. Когда последняя машина вытянется на поле, по команде ротного мы должны были разом развернуться влево и, атакуя линией, продемонстрировать нашу доблесть и геройство. Тут-то я и обнаружил, что рация моя вышла из строя.
Рота, как и положено, развернулась. Мой танк не отстал, хотя я не услышал команды. А дальше мне уже некогда было следить за действиями роты.
Метрах в шестидесяти передо мной стоял «тигр». Набалдашник его орудия ехидно скалился, уставившись в меня. Скомандовав «огонь!», я, конечно, не подумал, что напоминаю кролика, лезущего в пасть питона. Возможно , мой бронебойный снаряд оглушил экипаж «тигра», и поэтому их болванка попала не в центр моей машины. Механик, стреляющий и я выскочили из вспыхнувшего танка. Лобовой стрелок и башнер погибли.
Мы спрятались в воронке у дороги и оттуда с ужасом следили за тем, как шестнадцать «тигров», забавляясь, уничтожают нашу роту. Почти на одной линии с моей машиной горели еще два танка взвода. Метрах в сорока впереди, под самым носом у немцев вспыхнула машина моего друга Толи.
Из своего люка, словно подброшенный катапультой, прямо из башни, не становясь на корпус или надкрылок, с высоты почти двух с половиной метров он спрыгнул на землю и, пригибаясь и хромая, помчался к опушке леса.
Тут я увидел, что на Толе один сапог. Я представил себе, как командирское сидение силой двух пружин прижало его ногу, как у Толи не было времени воевать с сидением, как он вырвал ногу, оставив сапог в горящей машине.
Мы уцелели в этом нелепом, в этом идиотском бою, вернее, в этом бессмысленном , нет — преступном уничтожении танковой роты.
А у Толи возникла проблема. Обувь у него была сорок шестого размера. Таких сапог не оказалось ни в батальоне ни в бригаде. Толя ходил по осенней распутице в одном сапоге и тряпках, намотанных на левую ногу. Помпохоз капитан Барановский беспомощно разводил руками при встречах с деликатным лейтенантом в одном сапоге, но чаще, пользуясь его ограниченной подвижностью, избегал встреч.
Однажды, заметив маневр капитана Барановского, я, догнал помпохоза и предъявил ему ультиматум:: если завтра у Толи не будет сапог, я обую его в отличные сапоги капитана Барановского, добро у него тоже сорок шестой размер.
Капитана возмутил ультиматум лейтенанта. Он проворчал что-то о разгильдяйстве и тщетности надежд этих наглых командиров, сидящих в танках, на то, что им сойдет с рук любое нарушение дисциплины и субординации.
Я согласился с ним и сказал, что броня защищает нас не столько от немецких болванок, сколько от советских интендантов, и если завтра у Толи не будет сапог... и так далее.
Вероятно Барановский решил, что словесная угроза капитану — предел наглости лейтенанта и на большее он не решится. Кроме того, был еще один аспект, позволявший помпохозу усомниться в том, что угроза будет осуществлена.
Но я уже упомянул обостренное чувство справедливости и вседозволенность.
На следующий день... Нудные осенние дожди превратили ухоженную прусскую землю в сплошное несчастье. Даже я, обутый в хорошие сапоги, чувствовал себя мухой, попавшей на липучку. Что уж говорить о Толе, который утром выбрался из землянки и с усилием вытаскивал из глины ноги, укутанные в брезентовые онучи.
Но даже не увидев единоборства моего друга с прусской глиной, я бы не забыл о вчерашней беседе с капитаном Барановским.
Итак, предстояло техническое воплощение предъявленного ультиматума.
Я уже упомянул о еще одном аспекте, позволившем нашему помпохозу посчитать, что я не решусь на большее, чем словесную угрозу. В батальоне знали о моем увлечении тяжелой атлетикой. Но Барановский был почти на голову выше меня и тяжелее килограммов на тридцать. Для того, чтобы снять с него сапоги, мне пришлось бы его нокаутировать. В принципе, это можно было сделать без особого труда. Я знал приемы, позволявшие мне пришибить его до кратковременной потери сознания. Но лейтенант все же не хотел доводить насилия над капитаном до такой степени. Поэтому мне нужны были ассистенты, которые помогли бы деликатно спеленать помпохоза.
Толя сперва отверг мое предложение. Но я продолжал убеждать. А дождь продолжал лить. А ноги в брезентовых онучах продолжали увязать в глине. И, как говорится, капля точит..., а тут была не капля, а потоки. Таким образом, ассистент номер один был укомплектован.
Не приказать ли командиру танка из моего взвода стать ассистентом номер два, подумал я и тут же отверг эту мысль. На такую операцию идут не по приказу, а добровольно, по велению сердца.
Именно в этот момент возник старший лейтенант, командир второй роты. Он только что позавтракал. От него приятно несло нормативной водкой. Поэтому мне не пришлось открыть краны» красноречия. Он включился в нашу команду, как только услышал, что мы идем снимать с помпохоза сапоги.
Капитан Барановский занимал комнату в юнкерском поместьи, в котором располагался штаб батальона. Он не проявил гостеприимства, когда мы ввалились к нему. Более того, он закричал, чтобы мы немедленно очистили помещение. Но, когда старший лейтенант и я прижали его к постели, а Толя в такт велосипедным движениям ног капитана стащил один, а затем второй сапог, Барановский только сопел и тяжело выдавливал из своей туши:
— Вы окончательно сдурели.
Не знаю, сообщил ли замкомбата кому-нибудь об этом деликатном инциденте. Думаю, что нет.
Уже через несколько часов я встретил его обутого в хорошие сапоги.
До самого зимнего наступления у нас не возникало никаких конфликтных ситуаций.
В зимнем наступлении я был ранен, и капитан Барановский любезно прислал мне в госпиталь вкладную книжку и прочие интендантские аттестаты. Поэтому мне остается только констатировать благородство нашего замкомбата по хозчасти.
В том же зимнем наступлении погиб Толя. Не знаю, сняли ли с него, с убитого, сапоги капитана Барановского.
Стихотворение у меня почему-то получилось не о сапогах, а о валенках. Я не мог знать, когда написал его, что Толя погибнет, что стихотворение станет поводом для еще одной легенды обо мне, что многое, совершенное мною, вызовет у меня чувство раскаяния, а раскаяние о трех описанных проступках возникнет задолго до того, как я прочитаю в оригинале десять заповедей.
1991 г.
(ИОН ДЕГЕН)














1