Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Малоизвестные стихи известных поэтов


Выбрать темы по:  
Виолетта Викторовна Баша (27.03.2013   22:34:28)
Просмотров: 25290

Идея такая. Многие из нас говорят, что любят Николая Рубцова, Бориса Пастернака, Сергея Есенина или Александра Блока,
Осипа Мандельштамма или Макса Волошина. Список можно продолжить. Но чаще всего мы вспоминает десяток самых известных стихов любимых поэтов. А ведь у каждого из них есть менее известные, но не менее прекрасные стихи. Вот о них и предлагаю тему. Приглашаю к участию всех, неравнодушных к настоящей поэзии, поделиться сокровенным - не самыми известными стихами великих поэтов.

Начинаю с любимого поэта Николая Рубцова

Год 1966.


* * *

Седьмые сутки дождь не умолкает.
И некому его остановить.
Все чаще мысль угрюмая мелькает,
Что всю деревню может затопить.
Плывут стога. Крутясь, несутся доски.
И погрузились медленно на дно
На берегу забытые повозки,
И потонуло черное гумно.
И реками становятся дороги,
Озера превращаются в моря,
И ломится вода через пороги,
Семейные срывая якоря...

Неделю льет. Вторую льет... Картина
Такая — мы не видели грустней!
Безжизненная водная равнина
И небо беспросветное над ней.
На кладбище затоплены могилы,
Видны еще оградные столбы,
Ворочаются, словно крокодилы,
Меж зарослей затопленных гробы,
Ломаются, всплывая, и в потемки
Под резким неслабеющим дождем
Уносятся ужасные обломки
И долго вспоминаются потом...

Холмы и рощи стали островами.
И счастье, что деревни на холмах.
И мужики, качая головами,
Перекликались редкими словами,
Когда на лодках двигались впотьмах,
И на детей покрикивали строго,
Спасали скот, спасали каждый дом
И глухо говорили: — Слава Богу!
Слабеет дождь... вот-вот... еще немного.
И все пойдет обычным чередом.
<1966>

Николай Рубцов. Стихотворения.
Поэзия XX века. Москва: Профиздат, 1998.



Комментарии:

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   22:49:03)

Максимилиан Волошин



Небо в тонких узорах
Хочет день превозмочь,
А в душе и в озерах
Опрокинулась ночь.

Что-то хочется крикнуть
В эту черную пасть,
Робким сердцем приникнуть,
Чутким ухом припасть.

И идешь и не дышишь...
Холодеют поля.
Нет, послушай... Ты слышишь?
Это дышит земля.

Я к траве припадаю.
Быть твоим навсегда...
"Знаю... знаю... все знаю",-
Шепчет вода.

Ночь темна и беззвездна.
Кто-то плачет во сне.
Опрокинута бездна
На водах и во мне.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   22:50:53)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Черный человек

Сергей Есенин

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный, человек
Черный, черный…

«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.

В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.

Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».

«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».

Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная.
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.

Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую, —
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…

И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Черный человек!
Ты прескверный гость.
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…

‹1923 —› 14 ноября 1925 г.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   22:59:00)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Ну, почему же малоизвестное. Скорее - мало декламируемое....
Но, с другой стороны, я предпочту это стихотворение прочесть с листа, нежели услышать со сцены. Читая остаёщься один на один с Поэтом, его образами, его мыслями. А слушая, невольно принимаешь чужое восприятие...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:05:45)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Да, ты сказал более точно, Андрей. Но среди широких слоев населения известны все-таки в основном те стихи Есенина, на которые написаны песни. Любой русский человек сможет наизусть прочитать "Не жалею, не зову, не плачу", но мало кто вспомнит "Черного человека", стихотворение, сыгравшее в судьбе Есенина определенную роль, трагическое стихотворение.

Спасибо за поддержку темы, было бы хорошо, если бы и ты привел интересные примеры.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   23:15:14)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Я ниже разместил стихотворение Баратынского. Может, не совсем в тему, но... Мало кто знает, что в своё время спорили, кто лучше, Пушкин или Баратынский. "Солнце русской поэзии" затмило своих современников, и многих - незаслуженно.

Александр Семёнов   (28.03.2013   10:37:31)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

В "Чёрном человеке" на фоне величайшей, неповторимой образности сквозит спонтанность, запутанность и тревога мысли. Не дай, Боже, никому повторять судьбы Великих... А к чему же тогда стремится каждый из нас?

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (31.03.2013   06:30:04)
(Ответ пользователю: Александр Семёнов)

Неисповедимы Пути господни, и повторить судьбу великих просто не получится. Но сдается мне, что трагедия жизни Сергея Есенина в каком-то космическом плане - плата за его величайший, космического уровня же, талант.

Наина   [Саратов]    (27.03.2013   23:03:07)

Спасибо за тему, Виолетта. Такой напор поэтической волны исходит от стихов Николая Рубцова, что первый раз от прочтения качаешься на волнах)

В этом году вышел в свет "Первый Бег времени. Реконструкция замысла" - стихи Анны Ахматовой в том виде, который задумала сама поэтесса. Если в юности я увлекалась любовной лирикой Анны Ахматовой, теперь читаю с интересом и другие её стихи.

И клялись они Серпом и Молотом
Перед твоим страдальческим концом:
"За предательство мы платим золотом,
А за песни платим мы свинцом".

Сразу вспомнилась гибель Игоря Талькова.

И ещё одно произведение

Не с лирою влюблённого
Иду пленять народ -
Трещотка прокаженного
В моей руке поет.
Успеете наахаться
И воя, и кляня,
Я научу шарахаться
Всех "смелых" - от меня.
Я не искала прибыли
И славы не ждала,
Я под крылом у гибели
Все тридцать лет жила.

Имеются отличия от опубликованных в интернете стихов.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:18:16)
(Ответ пользователю: Наина)

Спасибо за участие, уважаемая Наина!

Из великой троицы поэтесс - Марина Цветаева, Анна Ахматова и Белла Ахмадуллина, именно Анна мне ближе других.


Мои любимые, 60-е. Те годы, которые сформировали нас, поколение 70-х.

Вот четверостишие ее же и той же поры:
«... И на этом сквозняке...»

... И на этом сквозняке
Исчезают мысли, чувства...
Даже вечное искусство
Нынче как-то налегке!

И что интересно, словно про наши дни написано.

Насчет отличий от опубликованного в интернете.
Иногда посмертно стараниями правопреемников или наследников поэта выпускаются книги, содержащие разные версии уже известных стихотворений. Так в книгу "Автоэпитафия" еще одного настоящего русского поэта Дениса Коротаева, опубликованную уже посмертно, вошли варианты уже известных и опубликованных при его жизни стихов.

Но это - материал для отдельной темы.

Наина   [Саратов]    (27.03.2013   23:34:24)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Тогда ещё из новой книги Анны Ахматовой. В новом варианте оно без названия, короче и иначе:
***
Из-под каких развалин говорю,
Из-под какого я кричу обвала,
Как в негашёной извести горю
Под сводами зловонного подвала.
Пусть назовут безмолвною зимой
И вечные навек захлопнут двери.
Но всё-таки услышат голос мой.
И все-таки ему опять поверят.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2013   12:33:35)
(Ответ пользователю: Наина)

Спасибо, Наина. Замечательные строки, сколько в них силы!

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   23:04:14)

Евгений Баратынский

РОДИНА

Я возвращуся к вам, поля моих отцов,
Дубравы мирные, священный сердцу кров!
Я возвращуся к вам, домашние иконы!
Пускай другие чтут приличия законы;
Пускай другие чтут ревнивый суд невежд;
Свободный наконец от суетных надежд,
От беспокойных снов, от ветреных желаний,
Испив безвременно всю чашу испытаний,
Не призрак счастия, но счастье нужно мне.
Усталый труженик, спешу к родной стране
Заснуть желанным сном под кровлею родимой.
О дом отеческий! о край, всегда любимый!
Родные небеса! незвучный голос мой
В стихах задумчивых вас пел в стране чужой,
Вы мне повеете спокойствием и счастьем.
Как в пристани пловец, испытанный ненастьем,
С улыбкой слушает, над бездною воссев,
И бури грозный свист и волн мятежный рев,
Так, небо не моля о почестях и злате,
Спокойный домосед в моей безвестной хате,
Укрывшись от толпы взыскательных судей,
В кругу друзей своих, в кругу семьи своей,
Я буду издали глядеть на бури света.
Нет, нет, не отменю священного обета!
Пускай летит к шатрам бестрепетный герой;
Пускай кровавых битв любовник молодой
С волненьем учится, губя часы златые,
Науке размерять окопы боевые -
Я с детства полюбил сладчайшие труды.
Прилежный, мирный плуг, взрывающий бразды,
Почтеннее меча; полезный в скромной доле,
Хочу возделывать отеческое поле.
Оратай, ветхих дней достигший над сохой,
В заботах сладостных наставник будет мой;
Мне дряхлого отца сыны трудолюбивы
Помогут утучнять наследственные нивы.
А ты, мой старый друг, мой верный доброхот,
Усердный пестун мой, ты, первый огород
На отческих полях разведший в дни былые!
Ты поведешь меня в сады свои густые,
Деревьев и цветов расскажешь имена;
Я сам, когда с небес роскошная весна
Повеет негою воскреснувшей природе,
С тяжелым заступом явлюся в огороде,
Приду с тобой садить коренья и цветы.
О подвиг благостный! не тщетен будешь ты:
Богиня пажитей признательней фортуны!
Для них безвестный век, для них свирель и струны;
Они доступны всем и мне за легкий труд
Плодами сочными обильно воздадут.
От гряд и заступа спешу к полям и плугу;
А там, где ручеек по бархатному лугу
Катит задумчиво пустынные струи,
В весенний ясный день я сам, друзья мои,
У брега насажу лесок уединенный,
И липу свежую и тополь осребренный;
В тени их отдохнет мой правнук молодой;
Там дружба некогда сокроет пепел мой
И вместо мрамора положит на гробницу
И мирный заступ мой и мирную цевницу.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:20:59)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Спасибо, Андрей, что напомнили нам и о замечательном поэте 19 века
Евгении Баратынском!

Русская классика.

Поэт и смерть - всегда интересная и трагическая тема.
Вот что писал об этом Баратынский:

СМЕРТЬ

Смерть дщерью тьмы не назову я
И, раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой.

О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье всемогущий
Его устройство поручил.

И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.

Ты укрощаешь восстающий
В безумной силе ураган,
Ты, на брега свои бегущий,
Вспять возвращаешь океан.

Даешь пределы ты растенью,
Чтоб не покрыл гигантский лес
Земли губительною тенью,
Злак не восстал бы до небес.

А человек! Святая дева!
Перед тобой с его ланит
Мгновенно сходят пятна гнева,
Жар любострастия бежит.

Дружится праведной тобою
Людей недружная судьба:
Ласкаешь тою же рукою
Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье –
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.

Е.А.Баратынский.
Полное собрание стихотворений.
Библиотека поэта; Большая серия. Изд. 3-е.
Ленинград: Советский писатель, 1989.

Наина   [Саратов]    (27.03.2013   23:16:35)

Сергей Есенин, «Алый мрак в небесной черни…»

Алый мрак в небесной черни
Начертил пожаром грань.
Я пришел к твоей вечерне,
Полевая глухомань.

Нелегка моя кошница,
Но глаза синее дня.
Знаю, мать-земля черница,
Все мы тесная родня.

Разошлись мы в даль и шири
Под лазоревым крылом.
Но сзовет нас из псалтыри
Заревой заре псалом.

И придем мы по равнинам
К правде сошьего креста
Светом книги голубиной
Напоить свои уста.

1915

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:25:28)
(Ответ пользователю: Наина)

Это стихотворение того периода, когда поэт приехал в Санкт-Петербург
и встретился с Александром Блоком, которого боготворил. Недоверчивый Блок при первой же встрече попросил молодого сельского паренька почитать что-то из своего. Есенину удалось очаровать и покорить строгого судью в поэзии и признанного метра. Спустя годы, когда Есенин узнал, что Блок умер, для него это был огромный удар.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   23:21:52)

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

ИГРЫ


Консул добр: на арене кровавой
Третий день не кончаются игры,
И совсем обезумели тигры,
Дышут древнею злобой удавы.

А слоны, а медведи! Такими
Опьянелыми кровью бойцами,
Туром, бьющим повсюду рогами,
Любовались едва ли и в Риме.

И тогда лишь был отдан им пленный,
Весь израненный, вождь аламанов,
Заклинатель ветров и туманов
И убийца с глазами гиены.

Как хотели мы этого часа!
Ждали битвы, мы знали — он смелый.
Бейте, звери, горячее тело,
Рвите, звери, кровавое мясо!

Но, прижавшись к перилам дубовым,
Вдруг завыл он, спокойный и хмурый,
И согласным ответили ревом
И медведи, и волки, и туры.

Распластались покорно удавы,
И упали слоны на колени,
Ожидая его повелений,
Поднимали свой хобот кровавый.


Консул, консул и вечные боги,
Мы такого еще не видали!
Ведь голодные тигры лизали
Колдуну запыленные ноги.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:30:27)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

А вот и яркий представитель группы акмеистов:)))


"
К началу 1910–х годов в литературном процессе возникает новое течение, отразившее новые эстетические тенденции в искусстве «серебряного века» и получившее название «акмеизм» (от греч. akme — высшая степень чего–либо; расцвет; вершина; острие). Акмеизм возник в кружке молодых поэтов, поначалу близких символизму. Стимулом к их сближению была оппозиционность к символистской поэтической практике, стремление преодолеть умозрительность и утопизм символистских теорий. К наиболее видным представителям нового течения относились Н.С. Гумилев, А.А. Ахматова, О.Э. Мандельштам, С.М. Городецкий, М.А. Зенкевич, В.И. Нарбут.

В октябре 1911 года было основано новое литературное объединение — «Цех поэтов», руководителями которого стали Н.С. Гумилев и С.М. Городецкий. Название кружка указывало на отношение участников к поэзии как к чисто профессиональной сфере деятельности. «Цех» был школой формального мастерства, безразличного к особенностям мировоззрения участников.

Творчество выдающегося поэта, одного из основателей «Цеха поэтов» стало примером преодоления эстетической доктрины акмеизма..."

http://www.habit.ru/20/88.html

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:33:58)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Что касается расстрелянного ГПУ поэта Николая Гумилева,
то все мы при упоминании его имени вспоминаем конечно же "Жирафа"
и стихотворение о мальчике, играющем на скрипке.

Долгое время сборники Гумилева были запрещены. Помню, как в аспирантские годы на день рождения один из моих университетских друзей подарил мне старинный сборник Гумилева, издания еще 20-х годов, бесценный подарок. Из библиотеки его бабушки. Пожелтевшие страницы, от которых веяло духом эпох.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   23:38:03)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Тогда добавим ещё Николая Степановича...

Николай Гумилёв
ПЯТЬ БЫКОВ

Я служил пять лет у богача,
Я стерег в полях его коней,
И за то мне подарил богач
Пять быков, приученных к ярму.

Одного из них зарезал лев,
Я нашел в траве его следы,
Надо лучше охранять крааль,
Надо на ночь зажигать костер.

А второй взбесился и бежал,
Звонкою ужаленный осой,
Я блуждал по зарослям пять дней,
Но нигде не мог его найти.

Двум другим подсыпал мой сосед
В пойло ядовитой белены,
И они валялись на земле
С высунутым синим языком.

Заколол последнего я сам,
Чтобы было, чем попировать
В час, когда пылал соседский дом
И вопил в нем связанный сосед.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (27.03.2013   23:35:34)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

По сути, это была даже не оппозиция, а наступательная борьба с символизмом. Особо это видно в статье Гумилёва "Наследие символизма и акмеизм": http://www.gumilev.ru/clauses/2/

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   00:08:54)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Все же какой возвышенной в те годы была борьба, боролись акмеизм с символизмом,
а не форумный троллинг амбициозных поэтиков-незнаек против настоящих поэтов.
Все такие первое предпочтительнее.

Было бы забавно, если бы и на сайте сражались только направления и группы креативщиков, создателей разных направлений.

Ну да ладно, отвлеклась.



И все же для тех, кому и "Жираф" не знаком, думаю, следует дать и это стихотворение Николай Степановича:

Николай Гумилев



Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...
Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (29.03.2013   10:53:03)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

"Жирафа" я знаю наизусть. Пожалуй, самое читаемое из Гумилёва.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (27.03.2013   23:36:11)

Не будет лишним привести статью, посвященную жизни Гумилева.

Из интернета:


http://www.habit.ru/20/88.html


Николай Степанович Гумилев. Жизнь и творчество

Жизнь и творчество известного русского поэта Николая Степановича Гумилева протекали в непростых исторических и социальных условиях. Будучи представителем литературного течения акмеизма, Гумилев выпустил несколько сборников стихотворений, самые известные из которых "Путь конквистадоров, "Романтическое цветы, "Жемчужина, "Чужое небо, "Колчан, "Костери "Огненный столпвошли в сокровищницу "серебряного века"



К началу 1910–х годов в литературном процессе возникает новое течение, отразившее новые эстетические тенденции в искусстве «серебряного века» и получившее название «акмеизм» (от греч. akme — высшая степень чего–либо; расцвет; вершина; острие). Акмеизм возник в кружке молодых поэтов, поначалу близких символизму. Стимулом к их сближению была оппозиционность к символистской поэтической практике, стремление преодолеть умозрительность и утопизм символистских теорий. К наиболее видным представителям нового течения относились Н.С. Гумилев, А.А. Ахматова, О.Э. Мандельштам, С.М. Городецкий, М.А. Зенкевич, В.И. Нарбут.

В октябре 1911 года было основано новое литературное объединение — «Цех поэтов», руководителями которого стали Н.С. Гумилев и С.М. Городецкий. Название кружка указывало на отношение участников к поэзии как к чисто профессиональной сфере деятельности. «Цех» был школой формального мастерства, безразличного к особенностям мировоззрения участников.

Творчество выдающегося поэта, одного из основателей «Цеха поэтов» стало примером преодоления эстетической доктрины акмеизма.

Николай Степанович Гумилев родился 3 апреля 1886 года в Кронштадте в семье морского врача. Ранее детство будущий поэт провел в Царском Селе, куда родители переехали после увольнения отца с военной службы. Там он учился в царскосельской гимназии, директором которой был И.Ф. Анненский. В эту пору завязывается дружба Николая сначала с Андреем Горенко, а затем с его сестрой Анной, будущей поэтессой Ахматовой, которой он начинает посвящать свои лирические стихи.

Гумилев начинает писать стихи с двенадцати лет и помещает в гимназическом рукописном журнале свой первый рассказ. Когда его семья в 1900 году переезжает на Кавказ, он увлеченно пишет стихи о Грузии и о ранней любви. Первое стихотворение Гумилева, напечатанное в тифлисской газете (1902), носит романтический характер и рисует устремившегося из «городов в пустыню» лирического героя, которого влекут к себе неуспокоенные «люди с пламенной душой» и с «жаждою добра» («Я в лес бежал из городов…»).

Гумилев начал свой путь в литературе в момент расцвета символистской поэзии. Не удивительно, что в его ранней лирике весьма ощутима зависимость от символизма. Интересно, что будущий акмеист следовал в своем творчестве не за хронологически ближайшим себе поколением младосимволистов, но ориентировался на поэтическую практику старших символистов, прежде всего К.Д. Бальмонта и В.Я. Брюсова. От первого в ранних стихах Гумилева — декоративность пейзажей и общая тяга к броским внешним эффектам, со вторым начинающего поэта сближала апология сильной личности, опора на твердые качества характера.

Однако даже на фоне брюсовской лирической героики позиция раннего Гумилева отличалась особой энергией. Для его лирического героя нет пропасти между действительностью и мечтой: Гумилев утверждает приоритет дерзких грез, вольной фантазии. Его ранняя лирика лишена трагических нот, более того, Гумилеву присуща сдержанность в проявлении любых эмоций: сугубо личный, исповедальный тон он оценивал в это время как неврастению. Лирическое переживание в его поэтическом мире непременно объективируется, настроение передается зрительными образами, упорядоченными в стройную, «живописную» композицию.

Гумилев и поэты его поколения гораздо больше доверяли чувственному восприятию, прежде всего зрительному. Эволюция раннего Гумилева — постепенное закрепление именно этого стилевого качества: использование визуальных свойств образа, реабилитация единичной вещи, важной не только в качестве знака душевных движений или метафизических прозрений, но и (а порой и в первую очередь) в качестве красочного компонента общей декорации.

В 1905 году в Петербурге Гумилев опубликовал первый сборник стихов «Путь конквистадоров1». Этот юношеский сборник великолепно отражал романтическую настроенность и складывающийся героический характер автора: книга была посвящена отважным и сильным героям, весело идущим навстречу опасностям, «наклоняясь к пропастям и безднам». Поэт прославляет волевую личность, выражает сою мечту о подвиге и геройстве. Он находит для себя своеобразную поэтическую маску — конквистадора, смелого покорителя дальних земель («Сонет»). Это стихотворение автор считал программным. В нем он уподобляет самого себя древним завоевателям, осваивающим новые земные пространства: «Как конквистадор в панцире железном, / Я вышел в путь…». В стихотворении воспевается мужественный поединок со смертью и неустанное движение к намеченной цели. Написанное в форме сонета, оно интересно прославлением смелого риска, отваги, преодоления преград. При этом герой Гумилева лишен хмурой серьезности, грозной сосредоточенности: он шагает «весело», «смеясь» невзгодам, отдыхая «в радостном саду».

Но в стихотворении обнаруживается и другая тема, в нем открывается его другой план. Гумилев относил к «конквистадорам» и завоевателей, «наполняющих сокровищницу поэзии золотыми слитками и алмазными диадемами». В стихотворении говорится, следовательно, об открытии новых поэтических материков, о мужестве в освоении новых тем, форм, эстетических принципов.

Сборник был замечен виднейшим поэтом–символистом В. Брюсовым, который поместил в своем журнале «Весы» рецензию на первый опыт начинающего автора. Этот отзыв, окрыливший юношу, стал поводом для начавшейся активной переписки поэтов, и дальнейший рост Гумилева в значительной степени определился воздействием В. Брюсова, которого молодой автор называл своим учителем.

В 1906 году Гумилев оканчивает гимназию и затем проводит около трех лет в Париже, где издает журнал «Сириус», пишет ряд новелл («Принцесса Зара», «Золотой рыцарь», «Скрипка Страдивариуса») и публикует сборник стихов «Романтические цветы» (1908). В сборнике было еще много поэтической пестроты, немало красивостей, искусственных цветов («сады души», «тайны мгновений»), но и было то, что заявлено в первом слове названия, — романтика. Вдохновительница поэта — Муза Дальних Странствий. Лирический герой стихов странствует «следом за Синдбадом–Мореходом», блуждаю по незнакомым водам, и ему видится орел с красным оперением, швыряющий путешественника на камень. Ему грезится «тайная пещера» Люцифера, где стоят высокие гробницы. Поэт противопоставляет современной серости красочный миро прошлого. Отсюда — обращение к далеким Ромулу и Рему, Помпею, окруженному пиратами, императору «с профилем орлиным». Здесь немало от «неоромантической сказки». Недаром именно так называется одно из стихотворений сборника. Красочность передается многочисленными определениями, обозначающими цвета.

Однако среди этих образов, рожденных пылким воображением, встречаются картины, подсмотренные в самой действительности. Многие персонажи экзотического характера увидены поэтом во время его первого африканского путешествия. Так, в сборнике оказываются стихи, посвященные каирским матросам и детям, озеру Чад, носорогу, ягуару, жирафу. Но что особенно важно, поэт учится изображать этих героев своей лирики предметно, объемно, выпукло («Гиена», «Жираф»). В. Брюсов, высоко оценивая сборник, отметил эту готовность Гумилева «определенно вычерчивать свои образы», быть точным, объективным, внимательным к форме.

По возвращении в Россию (1908) Гумилев поступил в Петербургский университет, активно сотрудничал в газетно–журнальной периодике, основал «Академию стиха» для молодых поэтов. В 1909–1913 годах совершил три путешествия в Африку. В 1910 году он женился на А.А. Горенко (разрыв с ней произошел в 1913 г., официальный развод — в 1918 г.).

Свое поэтическое развитие Гумилев продолжил в следующем сборнике — «Жемчужина» (1910), — посвященном В. Брюсову. Это тоже книга романтических стихов. Автор подчеркнул преемственность с предыдущим сборником, введя в структуру новой книги стихи из предыдущего сборника. Вновь появляются излюбленные герои поэта. Это конквистадор, скитающийся без пищи в горах, ныне постаревший, ищущий прибежища в уютном жилище, но по–прежнему дерзкий и спокойный («Старый конквистадор»), другой покоритель пространств, бредущий по скалам («Рыцарь с цепью»), экзотические животные («Кенгуру», «Попугаи»). Усиливая живописность стихов, Гумилев нередко отталкивается от произведений изобразительного искусства («Портрет мужчины», «Беатриче»), побуждающих его к описательности. Другим источником образности становятся литературные сюжеты («Дон Жуан»), мотивы стихов символистов (Бальмонта, Брюсова).

Нельзя не отметить в сборнике большей упругости стиха, отточенности поэтической мысли, которые потом будут чувствоваться в «Капитанах». Гумилев робко намечал пути, которые приведут его к сборникам «Чужое небо» и «Костер».

В начале 1910–х гг. Гумилев стал основателем нового литературного течения — акмеизма. Принципы акмеизма во многом были результатом теоретического осмысления Гумилевым собственной поэтической практики. Ключевыми в акмеизме оказались категории автономии, равновесия, конкретности. «Место действия» лирических произведений акмеистов — земная жизнь, источник событийности — деятельность самого человека. Лирический герой акмеистического периода творчества Гумилева — не пассивный созерцатель жизненных мистерий, но устроитель и открыватель земной красоты.

От пышной риторики и декоративной цветистости первых сборников Гумилев постепенно переходит к эпиграмматической строгости и четкости, к сбалансированности лиризма и эпической описательности.

На 1911–1912 гг. пришелся период организационного сплочения и творческого расцвета акмеизма. Гумилев издал в это время свой самый «акмеистический» сборник стихов — «Чужое небо» (1912). Здесь чувствуется умеренность экспрессии, словесная дисциплина, равновесие чувства и образа, содержания и формы. В книгу вошли стихи поэта, публиковавшиеся в 1910–1911 годах в «Аполлоне».

Надо сказать, что в сборнике по–прежнему ощутимы романтические мотивы. Поэт широко пользуется контрастами, противопоставляя возвышенное и низменное, прекрасное и безобразное, добро и зло, Запад и Восток. Мечта резко противостоит грубой реальности, исключительные характеры — обыденным, рядовым персонажам («У камина»). В другом стихотворении сборника — «На море» — ярко рисуется романтический пейзаж в устойчивых традициях русских поэтов–маринистов. К закатной поре морской простор постепенно меняет свой буйный облик, волны утрачивают «гневные гребешки». И все же упрямый воинственный бурун (волна, разбивающаяся о надводные или подводные препятствия в отдалении от берега) непокорно вздымается вверх, и поэт находит для его характеристики меткие определения: он «буйный», «сумасшедший». Но такой же непокорностью отличается и челнок, оснащенный парусом. Он так же «весел», как гумилевский конквистадор, он тоже завоевывает морские пространства.

В книге в целом отчетливо сказались акмеистические черты поэзии Н. Гумилева: яркая изобразительность, повествовательность, тяготение к раскрытию объективного мира, ослабленность музыкального и эмоционального начал, подчеркнута бесстрастность, выразительность описаний, множественность ликов лирического героя, ясный взгляд на мир, адамистическое мироощущение, классическая строгость стиля, равновесие объемов, точность детали. Чтобы поддержать и усилить акмеистическую тенденцию своего сборника, Н. Гумилев включил в него переводы пяти стихотворений Теофиля Готье. В книгу вошел также цикл «Абиссинские песни», который показывает, как существенно изменился подход Гумилева к передаче экзотического мира. Особняком в сборнике стоят поэмы «Открытие Америки» и «Блудный сын», а также одноактная пьеса «Дон Жуан в Египте».

В сборнике чувствуется очевидный уход автора от российской темы. Впрочем, один из разделов книги Гумилев посвятил своей соотечественнице Анне Ахматовой, которая в 1910 году стала женой поэта. К семнадцати стихотворениям этого раздела можно добавить еще одно — «Из логова змиева», которым завершается первая часть сборника. Это произведение весьма характерно для любовной лирики поэта того периода — оно создает весьма условный и иронически окрашенный образ женщины. Казалось бы, лирическому герою надо радоваться, что рядом с ним «веселая птица–певунья», но он горестно жалуется на свою злополучную судьбу.

Сборник «Чужое небо» вызвал множество положительных откликов, сделав имя его автора широко известным и принеся ему репутацию мастера.

Одной из главных характеристик творчества Гумилева можно назвать культ мужественного риска, который нашел свое воплощение в его произведениях многих жанров. Это очерки о путешествии в Африку (1913–1914), «Африканский дневник» (1913), рассказы «Африканская охота» (1916) и «лесной дьявол» (1917).

С началом первой мировой войны поэт поступил добровольцем в уланский полк, за участие в боевых действиях был награжден двумя Георгиевскими крестами. О своем участии в боях поэт рассказал в «Записках кавалериста» (1915–1916).

Жизнеутверждающий пафос живет в новом сборнике стихов «Колчан» (1916), вышедшем в разгар первой мировой войны. Здесь, как и у многих поэтов тех дет, звучат трубные зовы победоносной битвы, участие в которой автор воспринимает как высшее предназначение и благо (стихотворения «Война», «Наступление»). Но наряду с этим пафосом в сборнике Гумилева возникают страшные зарисовки военной мясорубки, человеческого месива, тления. При этом в «Колчане» были не только воинственные «стрелы». Здесь встречаются стихи, передающие жизнь души («Я не прожил, я протомился…»), близкие к интимному дневнику поэта; тут немало произведений, воссоздающих вехи мировой культуры, что было важным и значимым для акмеизма.

В сборнике «Костер» (1918), куда вошли стихи, созданные в 1916–1917 годах, поэт продолжает исследовать пласты мировой культуры. На этот раз он обращается к античному искусству, создавая гимн Нике Самофракийской, находящейся в Лувре, представляя ее «с простертыми вперед руками». В этой же книге стихов Гумилев воссоздает в своем воображении Норвегию, соотнося ее людей и пейзажи с образами Ибсена и Грига; Швецию и ее «смятенный, нестройный Стокгольм». Но здесь же вызревает и русская тема. Многие особенности этого сборника можно обнаружить в стихотворении «Осень»: «Оранжево–красное небо… / Порывистый ветер качает / Кровавую гроздь рябины». Закономерно среди стихов о родных просторах, рябиновой осени, «медом пахнущих лугов» детства возникают строки об искусстве иноков и озарениях Андрея Рублева, его иконах и фресках.

Революционные события в России застали Н. Гумилева во Франции. Оттуда он переезжает в Англию, в Лондон, где работает над повестью «Веселые братья». В этот период он по–новому подходит к вопросам литературы, считая, что русские писатели уже преодолели период риторической поэзии и ныне настала пора словесной экономии, простоты, ясности и достоверности.

Возвратившись в 1918 году через Скандинавию в Петроград, Гумилев энергично включается в тогдашнюю бурную литературную жизнь, от которой уже длительное время был оторван войной. Он открыто говорил о своих монархический пристрастиях и словно не замечал разительных перемен в стране. Он тяжело пережил распад первой семьи, но напряженнейшая творческая работа помогла ему залечить душевную рану. Поэт печатает новую поэму — «Мик» — на африканскую тему, повторно издает ранние сборники стихов, увлеченно работает в издательстве «Всемирная литература», куда был привлечен Горьким и где заведует французским отделом; сам организовывает несколько издательств, воссоздает «Цех поэтов», руководит его филиалом — «Звучащей раковиной»; создает петроградское отделение «Союза Поэтов», став его председателем.

Три последних года жизни поэта (1918–1921) были необычайно плодотворны в творческом отношении. Гумилев много переводит, выступает на вечерах с чтением своих стихов, теоретически осмысляет практику акмеизма, издает в Севастополе сборник «Шатер», вновь посвященный африканской теме (это была последняя книга, напечатанная при жизни автора), создает «Поэму Начала» (1919–1921), в которой обращается к философско–космогонической теме.

Поэт подготавливает к печати и новый значительный сборник стихов — «Огненный столп». В него вошли произведения, созданные в течение трех последних лет жизни поэта, преимущественно философского характера («Память», «Душа и тело», «Шестое чувство» и др.). Название сборника, посвященного второй жене Гумилева Анне Николаевне Энгельгардт, восходит к библейской образности, ветхозаветной «Книге Неемии».

Среди лучших стихотворений новой книги — «Заблудившийся трамвай», самое знаменитое и одновременно сложное и загадочное произведение. В этом стихотворении можно выделить три основных плана. Первый из них — рассказ о реальном трамвае, которые проделывает свой необычный путь. Безостановочно мчатся вагоны по рельсам и быстрый бег трамвая превращается в полет — реальность сменяется фантастикой. Необычно уже то, что трамвай «заблудился». Символика этого «блуждания» проясняется, когда мы постигаем второй план стихотворения. Это поэтическая исповедь лирического героя о самом себе. И лирический герой, и автор пророчат свою близкую смерть. Оба намеченных плана сближаются. В своих духовных исканиях и в своей семейной жизни поэт заблудился так же, как и его трамвай, на подножку которого он вскакивает.

Третий план стихотворения носит философско–обобщенный характер. Жизнь предстает то в буднях, то в праздничном сиянии, то она выглядит прекрасной, то безобразной, то идет по прямым рельсам, то вращается по кругу и возвращается к своей исходной точке. Все три плана этого стихотворного шедевра удивительно переплетены в единое целое.

Поразительно предсказание Гумилева «своей» необычной смерти: «И умру я не на постели, / При нотариусе и враче, / А в какой–нибудь дикой щели, / Утонувшей в густом плюще…» подтвердилось.

3 августа 1921 года он был арестован органами ЧК, обвинен в участии в контрреволюционном таганцевском заговоре и 24 августа расстрелян вместе с еще шестьюдесятью привлеченными по этому делу. Однако документального подтверждения этого участия в сохранившихся материалах следствия не обнаружено.

После гибели поэта вышли его лирический сборник «К синей звезде» (1923), книга гумилевской прозы «Тень от пальмы» (1922), а много позже — собрания его стихотворения, пьес и рассказов, книги о нем и его творчестве.

Не будет преувеличением сказать, что Гумилев внес огромный вклад в развитие русской поэзии. Его традиции продолжили Н. Тихонов, Э. Багрицкий, В. Рождественский, В. Саянов, Б. Корнилов, А. Дементьев.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   00:22:32)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

И раз уж вспомнили "Волшебную скрипку", приведу и ее


Автор:
Николай Гумилёв
Дата:
2 декабря 1907 года







Волшебная скрипка
Валерию Брюсову

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!



Наина   [Саратов]    (28.03.2013   00:47:41)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Какой-нибудь предок мой был — скрипач...

Марина Цветаева (23 июня 1915)
Какой-нибудь предок мой был — скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром!

Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей — абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый.

Дивясь на пахаря за сохой,
Вертел между губ — шиповник.
Плохой товарищ он был, — лихой
И ласковый был любовник!

Любитель трубки, луны и бус,
И всех молодых соседок...
Еще мне думается, что — трус
Был мой желтоглазый предок.

Что, душу черту продав за грош,
Он в полночь не шел кладбищем!
Еще мне думается, что нож
Носил он за голенищем.

Что не однажды из-за угла
Он прыгал — как кошка — гибкий...
И почему-то я поняла,
Что он — не играл на скрипке!

И было всё ему нипочем, —
Как снег прошлогодний — летом!
Таким мой предок был скрипачом.
Я стала — таким поэтом.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   02:55:15)
(Ответ пользователю: Наина)

Благодарю, дорогая Наина, за вполне уместную перекличку Цветаевского "Скрипача"
и Гумилевской "Волшебной скрипки".
В аспирантские годы в МГУ ( а я математик) у нас были межфакультетские поэтические вечера, это мехматовские александровские вторники ( ведущий - знаменитый академик Александров, математик, любитель поэзии и музыки) и поэтическое ЛИТО Игоря Леонидовича Волгина ( сейчас профессор МГУ Волгин ведет просветительскую программу на канале "Культура".
В одной из университетских поэтических гостиных я познакомилась с Татьяной Николаевной Романовой, прекрасно читавшей на вечерах стихи Цветаевой. Это стихотворение было ее любимым. Ее сестра была актрисой а сама Татьяна сейчас доцент Бауманского университета. Судьба разбросала нас, но эти вечера и чтение Цветаевой мне памятны как кусок юности. Спасибо за такие воспоминания.
Правда, я больше любила Ахматову. Цветаевой я увлекалась в студенческие годы, а потом ее сменила в моей душе Ахматова.

Николай Бутылин   (28.03.2013   01:25:08)

Б. П. Корнилов

Моя Африка

Зима пришла большая, завывая,
за ней морозы - тысяча друзей,
и для нее дорожка пуховая
по улице постелена по всей,
не мятая,
помытая,
глухая -
она легла на улицы, дома...
Попахивая холодом,
порхая,
по ней гуляет в серебре зима.
_Война_.
Из петроградских переулков
рванулся дым, прозрачен и жесток,
через мосты,
на Зимний
и на Пулков,
на Украину,
к югу,
на Восток.
Все боевые батальоны класса
во всей своей законченной красе
с Гвоздильного,
Балтийского,
Айваза,
с Путиловского,
Трубочного...
Все...
Они пошли...
Кому судьба какая?
Вот этот парень упадет во тьму,
и воронье, хрипя и спотыкаясь,
подпрыгивая, двинется к нему.
А тот, от Парвиайнена, высокий,
умоется водицею донской,
обрежется прибрежною осокой
и захлебнется собственной тоской.
Кто принесет назад пережитое?
Шинели офицерского сукна,
почетное оружье золотое,
серебряные к сердцу ордена
и славу как военную награду,
что с орденами наравне в чести?..
Кому из них опять по Петрограду
знамена доведется понести?

И _Петроград_.
На вид пустой, хоть выжги,
ни беготней, ничем не занятой,
закрылся на замки и на задвижки,
укрылся с головою темнотой, -
темны дома,
и в темноте круглы
гранитные, тяжелые углы.
Как будто бы уснувший безобидно,
забытый всеми, вымерший до дна, -
и даже с Исаакия не видно
хоть лампой освещенного окна,
хотя б коптилкою,
хоть свечкой сальной,
хоть звездочкой рождественской сусальной.
Зима.
Война.
Метельная погода.
Всё кануло в метелицу, во тьму...
Зимою восемнадцатого года
семнадцать лет герою моему.
Семнадцати -
еще совсем зеленым,
еще такого молоком корми -
он в документах значился
_Семеном
Добычиным,
из города Перми,
учащийся...
Учащиеся_...
Что ж в них!
И дабы не - учащимся? начать,
"_Учащийся_" - зачеркнуто,
"_Художник_" - начертано...
Поставлена печать.
А на печати явственное - РОСТА {*}.
{* РОСТА - Российское телеграфное агентство.}
Всё по закону.
Правильно и просто.

Предание времен не столь старинных
дошло до нас преградам вопреки,
что клеили под утро на витринах
плакаты красочные от руки.
Вернее, то была карикатура -
кармин и тушь,
и острое перо,
и подпись сочиненная, что
_Шкура_
фамилию меняет
на _Шкуро_.
Или такая:
_Гадину Краснова
Сегодня били деятельно снова_.
Красноармеец шел, скрипя подсумком,
или в атаку конница пошла, -
под каждым обязательно рисунком
и подпись надлежащая была.
Всё это вместе называлось - РОСТА.
Всезнающа,
насмешлива,
страшна...
Казалось, это женщина,
и роста,
пожалуй, поднебесного она.
Ей видно всё - на юге, на востоке,
ей понимать незнамо кем дано,
где у войны притоки и истоки,
где потушили,
где подожжено.
Она глядела золотым и бычьим
блестящим глазом через все века,
и для нее писал Семен Добычин
Краснова,
Врангеля
и Колчака,
красноармейца,
спекулянта злого,
того, другого, пятого, любого...

Он голодал.
Натянута на ребра,
трещала кожа.
Мучило, трясло.
И всё она - сухая рыба - вобла,
всё вобла - каждодневно, как назло.
Вот обещали - выдадут конины...
Не может быть...
Когда?..
Конины?..
Где?..
И растопить бы в комнате камины,
разрезать мясо на сковороде...
Оно трещало бы в жиру,
и мякоть,
поджаренная впору с чесноком,
бы подана была...
Хотелось плакать
и песни петь на пиршестве таком.

Ему уха приснилась из налима,
ватрушки, розоваты и мягки,
несут баранину неумолимо
ему на стол родные пермяки,
на сладкое чего-то там из вишен,
посудину густого молока
и самовар.
Но самовар излишен -
ну, можно меду -
капельку...
слегка...
Теперь заснуть - часов примерно на семь,
как незаметно время пробежит, -
он падает под липу ли,
под ясень,
и сон во сне уютен и свежит.

Но всё плывет -
деревья, песня... мимо, -
не надо спать,
совсем не надо спать...
Вот кисточки
и блюдечко кармина -
опять работа,
оторопь опять...
Кармин ли?..
Не варенье ли?..
Добычин
попробовал...
Поганое - невмочь...

По-прежнему помчался день обычен -
а впрочем - день ли?
Может, вечер?
Ночь?

У нас темнеет в Ленинграде рано,
густая ночь - владычица зимой,
оконная надоедает рама,
с пяти часов подернутая тьмой.
Хозяйки ждут своих мужей усталых, -
они домой приходят до шести...
И дворники сидят на пьедесталах
полярными медведями в шерсти.

Уже нахохлился пушистый чижик,
под ним тюльпаны мощные цветут,
и с улицы отъявленных мальчишек
домой мамаши за уши ведут.
А ночь идет.
Она вползает в стены,
она берет во тьму за домом дом,
она владычествует...
Скоро все мы
за чижиком нахохлимся, уснем.
На дворнике поблескивает бляха,
он захрапел в предутреннем дыму,
и только где-то пьяница-гуляка
не спит - поет, что весело ему.

Добычин встал.
И тонкие омыл он
под краном руки.
Поглядел в окно.
А ходики, тиктикая уныло,
показывали за полночь давно.
Знобило что-то.
Ударяло в холод,
и в изморозь,
и в голод,
и в тоску.
И тонкий череп, будто бы надколот,
разваливался,
падал по куску.

Потом пошел
тяжелым снегом талым, -
кидало в сторону, валило с ног,
на лестнице Добычина шатало,
но он свое бессилье превозмог.
Он шел домой.
Да нет - куда же шел он?
Дома шагали рядом у плеча,
и снег живой под валенком тяжелым
похрустывал, как вошь,
как саранча.
Метелица гуляла, потаскуха,
по Невскому.
Морозить начало.
И ни огня.
Ни говора.
Ни стука.
Нигде.
Ни человека.
Ничего.

С немалыми причудами поземка:
то завивает змейку и венок,
то сделает веселого бесенка -
бесенок прыг...
Рассыпался у ног.
То дразнится невиданною рожей
и осыпает острою порошей,
беснуется, на выдумки хитра,
повоевать до ясной, до хорошей,
до радостной погоды,
до утра.
По всей по глади Невского проспекта
(Добычин увидал через пургу)
хлыстов радеет яростная секта,
и он в ее бушующем кругу.
Она с распущенными волосами,
она одна жива под небесами -
метет платками, вышитыми алым,
подскочит вверх
и стелется опять
и под одним стоцветным одеялом
его с собой укладывает спать.
И боги темные с икон старинных,
кровавым намалеваны,
грубы, -
туда же вниз.
На снеговых перинах
вповалку с ними божии рабы.
Скорей домой -
но улица туманна,
морозами набитая битком...
Скорей домой,
где теплота дивана
и чайника и воблы с кипятком...

Скорей домой -
но перед ним со стоном,
с ужимкою приплясывает снег...
Скорей домой -
и вдруг перед Семеном
огромный возникает человек.
Он шел вперед, тяжелый над снегами,
поскрипывая, грохоча, звеня
шевровыми своими сапогами,
начищенными сажей до огня.
Он подвигался, фыркая могуче,
шагал по бесенятам и венкам,
и галифе, лиловые как тучи,
не отставая, плыли по бокам.
Шло от него железное сиянье,
туманности, мечта, ацетилен...
И руки у него по-обезьяньи
висели, доставая до колен.
Он отряхался -
всё на нем звенело,
он оступался, по снегу скользя,
и сквозь пургу ладонь его синела,
но так синеть от холода нельзя.
Не человек, не призрак и не леший,
кавалерийской стянутый бекешей.
Ремнями, светлыми перевитая,
производя сверкание и гром,
была его бекеша золотая
отделана мерлушки серебром.
За ним, на пол-аршина отставая,
не в лад гремела шашка боевая
нарядной, золоченою ножной,
и на ремнях, от черноты горящих,
висел недвижно маузера ящик,
как будто безобидный и смешной.
Он мог убить врага
или на милость
махнуть рукой:
иди, мол, уходи...
Он шел с воины,
война за ним дымилась
и клокотала бурей впереди.
Она ему навеки повелела,
чтобы в ладонь,
прозрачна и чиста,
на злой папахе, сломанной налево,
алела пятипалая звезда.

Он надвигался прямо на Семена,
который в стены спрятаться не мог,
вместилище оружия и звона,
земли здоровье, сбитое в комок.
Казалось, это бредовое -
словом,
метель вокруг ходила колесом,
а он откуда выходец?
С лиловым,
огромным, оплывающим лицом...
Глаза глядели яростно и косо,
в ночи огнями белыми горя,
широкого приплюснутого носа
пошевелилась черная ноздря.

И дернулась, до десен обнажая
все зубы белочистые, губа
отпяченная,
жирная,
большая,
мурашками покрыта и груба.
Он шел вперед,
на памятних похожий,
на севере,
в метели,
чернокожий...

Как тучу пронесло перед Семеном
И охватило жаром и зимой,
и оглушило грохотом и звоном,
и ослепило золотом и тьмой...
Метель шумела:
- Мы тебя уложим,
постель у нас мягка и хороша...
А он глядел вослед за чернокожим,
в пургу,
не понимая, не дыша...
Хотел за ним -
а ноги как чужие...
Душило...
Надавило на плечо
и стыло,
стыло,
стыло в каждой жиле,
потом и хорошо и горячо...

Текут моря -
и вот он, берег дальний,
где отдохнуть от горести не грех -
мы ляжем под кокосового пальмой,
я принесу кокосовый орех...
Усни, усни...
Неправда, не пора ли,
забыть... Уснуть...
Всё хорошо вдали...
Виденья перепутались и врали,
и понесло.
Добычина спасли -
его полуживого подобрали
и сразу же в больницу увезли.

Тяжелый год - по-боевому грозный, -
он угрожал нам тучею-копной,
он подбирался, дикий и тифозный,
и зажигал, багровый и сыпной.
Курносая была, пожалуй, рада,
насытилась на несколько веков, -
от Киева почти до Петрограда
поленницы лежали мертвяков.
Был человек - уснул,
глядишь - не дышит...
И ни за что - костей охапка, хлам...
Температура за сорок
и выше,
и разрывало сердце пополам.

Завалены больницы до отказа,
страна больная - подчистую, сплошь, -
по ней ползет кровавая зараза,
тифозная, распаренная вошь.
На битву с нею -
люди на дозорах,
земля лежит могилою - дырой -
замучена.
Температура сорок.
И за сорок.
И пахнет камфорой.

Добычина четвертая палата
совсем забита -
коек пятьдесят.
Тесемочки кофейного халата
не шелохнутся -
мертвые висят.
Запахло сукровицей.
Воздух спертый.
И, накаляя простынь добела,
опять огонь гуляет по четвертой
(четвертая предсмертная была).
Такой жары,
такого горя - вдоволь...
За что меня?
Ужели не простят?
Несет, качает в темноте бредовой,
и огненные обручи свистят -
про горький дым,
слепящий нас навеки,
про черную, могильную беду,
про то, что мало жизни в человеке...
И чудится Добычину в бреду:
текут пески куда-то золотые,
кипящие,
огнями залитые,
ни темноты,
ни ветра,
ни воды,
ни свежести, хоть еле уловимой,
и только в небо красное лавиной
ползет песок, смывая все следы.
Застынь, песок...
Остановись...
Не мучай
жарой, переходящею в туман...
Вот по песку,
по Африке дремучей,
цепочкой растянулся караван.
Курчавы негры,
кожа вся лилова.
На неграх стопудовые тюки -
они идут, не говоря ни слова,
темны,
широкоплечи,
высоки.
Их сотни три,
а может, меньше - двести...
Неважно сколько...
Главное - все вместе
носильщики,
как лошади они...
Куда идут?
На негров непохожи,
обуты в сапоги шевровой кожи,
одетые в бекеши и ремни.
Жарки кавалерийские рубахи,
клокочет сердца пламенный кусок,
тесны ремни,
и тяжелы папахи,
и шпоры задевают за песок,
Песок мерцает, шпорами изрытый,
и негры тонут в море золотом...
Широкополой шляпою покрытый,
погонщик белый гонит их кнутом.
Всё завертелось в дикой карусели,
а негры вырастают из песка, -
на них тюки, как облака, осели,
на них папахи, словно облака,
ремни скрипучи,
сапоги скрипучи,
по-львиному оскалены клыки,
и галифе лиловые, как тучи,
и лица голубые велики,
и падая
и снова вырастая,
хрипят, а дышат пылью золотой -
их всех несет жары струя густая
по Африке, огнями залитой.
Песок течет, дымясь и высыхая,
тюками душит,
солнце пепелит,
и закружилась Африка глухая,
ни жить, ни петь,
ни плакать не велит.
За что такая страшная расплата?
Добычин бредит неграми, жарой...
Открыл глаза -
четвертая палата,
сиделка дремлет,
пахнет камфарой.
На столике стакан воды отварной...
Немного воздуха,
глоток питья -
и снова бестолочь
и дым угарный
и, может, полминуты забытья.
И снова в мире грохота и воя
живет каким-то ужасом одним -
опять одно и то же бредовое,
огромное,
и гонятся за ним.
Он падает, Добычин,
уползая
в кустарники колючие...
Рывком
за ним летит пятнистая борзая
и по земле волочит языком
и нюхает.
Брыластая,
сухая,
с тяжелым клокотанием дыша,
глазами то горя,
то потухая,
найдет его звериная душа.
Нашла его.
Захохотала хрипло,
залаяла собачья голова...
Язык висит,
а на язык прилипла
какая-то поганая трава.
Глядит в глаза.
Несет невыносимой,
зловонной,
тошнотворной беленой, -
вонючее, как трупное, -
и псиной.
Нельзя дышать.
И брызгает слюной.
Ужели жизни близко увяданье?
Погибель непонятна и глупа,
и на собачье злобное рыданье
бежит осатанелая толпа.
Уже алеет небо голубое,
всё жарче солнечное колесо,
и вяжут белокурые ковбои
Добычина волосяным лассо.
Его волочат по корням еловым
и бьют прикладами наперебой,
он - не Добычин,
он - с лицом лиловым,
с отпяченной и жирною губой.
Он африканец, раб и чернокожий,
он - бедный трус,
а белые смелы...
Он кожею на белых непохожий,
и только зубы у него белы.
И волосы тяжелые курчавы,
на кулаки его пошел свинец,
под небом Африки его начало,
и здесь, в Америке, его конец.
Покрыто тело
страха острым зудом,
прощай, земля...
Его зовут: идем!
Ведут судить
и судят самосудом -
и судят Линча старого судом.
За то, что черен -
по причине этой...
И он идет -
в глазах его круги, -
в бекешу золотистую одетый,
в шевровые обутый сапоги.
Нога болит -
портянкой, видно, стерта,
немного жмут нагрудные ремни,
застегнута на горле гимнастерка, -
ему велят:
- Скорее расстегни...
Петля готова.
Сук дубовый тоже,
наверно, тело выдержит -
хорош.
И вешают.
И по лиловой коже
еще бежит веселой зыбью дрожь.
В последний раз
сквозь листья вырезные,
дубовые,
сквозь облака сквозные
в небесную глядит голубизну,
где нет людей
ни черных
и ни белых,
где ничего не знают о пределах,
где солнце опускается ко сну.
Но петля душит...
Воздуха и света!
Оставьте жить!..
И нет земли у ног,
и каплют слезы маленькие с веток,
кругом темно,
и хрустнул позвонок...
За что такая страшная расплата?
Добычин бредит неграми, жарой...
Открыл глаза -
четвертая палата,
сиделка дремлет,
пахнет камфарой.
Недели две Добычина носила,
кружила бесноватая, звеня,
сыпного тифа
пламенная сила
по берегам безумья и огня.
Недели две боролась молодая
Добычина старательная плоть
с погибелью,
тоскуя, увядая,
и все-таки хотела побороть.
Недели две - две вечности летели,
огромные,
пылающие,
две...
Всё Африка,
всё негры,
всё метели,
в больной его кружились голове.
И этот бред
единый образ выжег
соединил, как цельное, в одно
всё, что Добычин
вычитал из книжек,
из "Дяди Тома хижины" давно.
И только негры.
Будто для парада,
прошли перед Добычиным они,
обутые в шевровые -
что надо...
Одетые в бекеши и ремни.
В кавалерийских шерстяных рубахах -
всё было настоящее добро:
оружие
и звезды на папахах,
кавказское на саблях серебро.
И, всем понятиям противореча,
прошли они тяжелою стеной,
по-видимому, та ночная встреча
была тому единственной виной
(когда в тифу,
в дыму,
в буране резком
он шел домой
и чувствовал: горю...
И встретил негра
(верить ли?)
на Невском,
одетого, как выше говорю).
Знать, потому
и не было покоя
Добычину и за полночь
и в ночь,
хотя, по правде,
зрелище такое,
пожалуй, и здоровому невмочь.
На самом деле -
ночью,
в Петрограде,
в метелицу
(запомнится навек)
в бряцающем
воинственном наряде
громадный
чернокожий человек,
(У нас в России -
волки,
снег
и Волга,
дожди растят мохнатую траву,
леса...)
Добычин
сомневался долго,
что он такое видел наяву.
До самой выписки из лазарета
станковая,
цветиста,
тяжела,
молниеносная картина эта
в его воображении жила.
Чем ближе дело шло к выздоровленью,
надоедали доктора, кровать,
по твердому душевному веленью,
он знал, что - буду это рисовать,
что скоро... скоро...
Через две недели
я нарисую эту
хоть одну
про негра, уходящего в метели,
в Россию сумрачную,
на войну.
Он вышел из больницы.
Стало таять.
Есть теплота в небесной синеве.
Уже весна,
как раньше, золотая
и полыньи всё шире на Неве.
Всё зимнее и злое забывая,
весна, весна -
как весело с тобой!
И хлюпает,
и брызжет мостовая,
и всё же хорошо на мостовой.
Опять гадаю о поездке дальней
до берегов озер или морей,
о девушке моей сентиментальной,
о самой лучшей участи моей.
Веду свою весеннюю беседу
и забываю, льдинками звеня,
что из-за лени к морю не поеду,
что разлюбила девушка меня.

Окраина,
Московская застава -
бревенчатые низкие дома,
тиха, и молчалива, и устала,
а почему - не ведаешь сама.
Березы машут хилыми руками.
Ты счастья не видала отродясь,
кисейной занавеской и замками,
стеной ото всего отгородясь.
Вся в горестных и сумеречных пятнах,
тебе бы только спрятаться скорей
от непослушных,
злых
и непонятных,
веселых сыновей и дочерей.
Без боли,
без раздумий,
без сомненья,
не плача,
не жалея,
не любя,
без позволенья
и благословенья
они навек уходят от тебя.
У них любовь и ненависть другая,
а ты скорби
и скорби не таи,
и, лампой керосиновой моргая,
заплачут окна серые твои.
Здесь каждый дом к несчастиям привычен,
знать, потому печален и суров,
и неприветлив...

И когда Добычин
пришел сюда в один из вечеров -
на лестнице всё так же
сохнет веник,
видна забота,
маленький покой,
опять скрипят четырнадцать ступенек,
качаются перила под рукой.
Он постучал.
- Елена дома?
- Дома.
Крюки и цепи лязгнули спеша.
- Елена, здравствуй!
- В кои веки... Сема...
Где пропадал, пропащая душа?
Пел самовар хвалебную покою,
что тот покой - начало всех начал,
и кот ходил мохнатою дугою
и коготками по полу стучал.
Мурлыкая, он лазил на колени,
свивался в серебристое кольцо...
Опять Елена...
(Впрочем, о Елене.
Она в рассказе новое лицо.)
Шестнадцать лет.
Но плечи налитые,
тяжелые.
Глаза - как небеса,
а волосы до звона золотые,
огромные -
до пояса коса.
Нездешняя, какая-то лесная,
оборки распушились по плечам,
и непонятная.
Почем я знаю,
какие сны ей снятся по ночам,
какие песни вечером тревожат,
о чем вчера скучала у окна.
Да и сама она сказать не может,
какая настоящая она.

Вы все такие -
в кофточках из ситца,
любимые, -
другими вам не быть, -
вам надо десять раз перебеситься,
и переплакать,
и перелюбить.
И позабыть.
И снова, вспоминая,
подумаешь,
осмотришься кругом -
и всё не так,
и ты теперь иная,
поешь другое,
плачешь о другом.
Всё по-другому в этом синем мире,
на сенокосе,
в городе,
в лесу...
А я запомню года на четыре
волос твоих пушистую лису.
Запомню всё, что не было и было.
Румяна ли? Румяна и бела.
Любила ли? Пожалуй, не любила,
и все-таки любимая была.

Шестнадцать лет.
Из Петрограда родом.
Смешные стоптанные каблуки.
Служила в исполкоме счетоводом
и выдавала служащим пайки.
Стрельба машинки.
Льется кровь - чернила -
зеленая,
жирна и холодна...
Своих родных она похоронила,
жила, скучала, плакала одна.
Но молодости ясные законы
(она всегда потребует свое), -
и вот они с Добычиным знакомы,
он провожает до дому ее,
он говорит:
- Я нарисую воздух,
грозу,
в зеленых молниях орла -
и над грозою,
над орлом,
на звездах -
чтобы моя любимая была.
Я нарисую так, чтоб слышно было -
десятый вал прогрохотал у скал,
чтобы меня любимая любила,
чтобы знамена ветер полоскал.
Орел разрушит молний паутину,
и волны хлещут понизу, грубы...
И скажут люди, посмотрев картину,
что то изображение борьбы,
что образ мой велик и символичен:
то наша Революция, звеня,
летит вперед...
И назовут меня:
художник Революции Добычин.
Мечтание, как песня до рассвета,
нисколько не противное уму,
огромное и сладкое...
А это
и дорого и радостно ему.
Мила любови темная дорога,
тиха,
не утомительна,
длинна.
И много ль надо девушке?
Немного -
Которая к тому же влюблена.
Всё золотое.
Вечер непорочен
и, кажется, уже неповторим...

(Любви в рассказе воздано.
Но, впрочем,
мы о любви еще поговорим.)

Тяжелый год - по-боевому грозный, -
земля в крови, посыпана золой, -
повсюду фронт:
в Архангельске - морозный,
на Украине - пламенный и злой.
Башлык, черкеска, галифе - наряды...
Война, война...
И песни далеки...
Идут на бой дроздовские отряды
и Каппеля отборные полки.
И побежали к морю, завывая
дурным, истошным голосом, леса...
Греми, лети, тачанка боевая,
во все свои четыре колеса.
Гуляй вовсю по родине красивой,
носи расшитый золотом погон,
в Орле воруй,
в Бердичеве насилуй,
зеленым трупом пахнет самогон.
Ты, родина, в огне великом крепла.
Идут дроздовцы, воя и пыля,
и где прошли - седая туча пепла,
где ночевали - мертвая земля,
заглохшее, кладбищенское место,
осина обгорела,
тишина...
И нет невесты - где была невеста,
и нет жены - где плакала жена.
Так нет же,
не в покорности спасенье
(запомни это правило земли),
мы покидали и любовь и семьи
во имя славы, радости, семьи!
Седлали чистокровных полукровок -
седые степи, белая трава,
на бархатных полотнищах багровых
мы написали страшные слова.
Такое позабудется едва ли, -
посередине зарева и тьмы
мы за любовь за нашу воевали,
и ненависть приветствовали мы.
Ни сожаленье,
ни тоска
ни разу,
что, может быть,
судьба - кусок свинца...

(Но мы вернемся все-таки к рассказу,
которому недолго до конца.)

Мурлычет кот - кусок седого пуха.
Молчит Елена.
Самовар горит.
И о разлуке тягостно и глухо
вполголоса Добычин говорит:
- Я не могу...
Она неотвратима...
Пойми меня,
уж несколько недель,
как я рисую -
эта же картина
про негра, уходящего в метель,
и всё не то...
Он шел тогда, сверкая,
покачиваясь,
фыркая,
звеня,
и шашка и бекеша не такая,
какая на картине у меня.
И всё не так,
всё пакостно,
всё худо...
Ужели это мне не по плечу?
Хоть раз его увидеть.
Кто?
Откуда?
Всё разузнать, поговорить хочу.
Ты отпусти меня, не беспокоясь, -
я никогда не попаду в беду,
приеду скоро...
Сяду в агитпоезд...
Его на фронте всё-таки найду...
Не плачь, моя...
Всё чепуха пустая...

Добычин встал.
Добычин говорит.
Мурлычет кошка, когти выпуская.
Елена плачет.
Самовар горит.
Страна летела, дикая, лесная -
бои,
передвижение,
привал,
тринадцатая армия,
восьмая...
И только где Добычин не бывал!
Выспрашивал, мечту оберегая.
Война была совсем невесела,
и конница Шкуро и Улагая
еще вовсю хоругвями цвела.
Еще горели села и местечки
со всем своим накопленным добром,
но все-таки погоны на уздечке
уздечку украшали серебром.
И говорили конники:
- Деникин,
валяй, мотай,
не наводи тоску,
из головы, собака, сука, выкинь
Россию, православную Москву...
А мы тебя закончим на амине,
на Страшном, гад, покаешься суде...
И только негра не было в помине,
как говорили конники, нигде.
- Китайцы здесь, конечно, воевали,
офицеров закапывали в грязь...

И только раз,
однажды на привале,
с конноармейцами разговорясь...

Конноармеец, маленький и юркий,
веселой рожею румян и бел,
за полчаса стоянки и закурки
рассказывал,
захлебывался,
пел...
Он говорил на стороны, на обе,
шаманя,
декламируя слегка,
о смерти,
о победе
и о злобе,
о командире своего полка.

- За командира нашего милого
я расскажу, товарищи, два слова.
Я был при нем,
когда его убили,
и беляков я видел торжество.
Ему приятно, земляки, в могиле,
что не забыли все-таки его,
что поминаем добрыми словами
и отомстить клянемся подлецам,
казачьими качаем головами,
а слезы протекают по усам.
Он был черен,
с опухшими губами,
он с Африки - далекой стороны,
но, как и мы,
Донские и с Кубани,
стремился до свободы и войны.
Не за награды
и не за медали -
за то, чтоб африканским буржуям,
капиталистам африканским дали,
как и у нас в России, по шеям,
он с нами шел -
на белом,
на буланом,
погиб за нас
от огнестрельных ран...
Его крестили в Африке Виланом,
что правильно по-русскому Иван.
Ушла его усмешка костяная,
перешагнул житейскую межу...
Теперь, бойцы,
тоскуя и стеная,
я за его погибель расскажу.
Когда пришло его распоряженье,
что надо для разбития оков,



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   02:56:49)
(Ответ пользователю: Николай Бутылин)

Большое спасибо за новое для многих имя.

Лека Нестерова   [Краснодар]    (28.03.2013   20:10:21)
(Ответ пользователю: Николай Бутылин)

Спасибо, Николай, за публикацию этого прекрасного произведения Корнилова,надеюсь, это полная его версия? Забрала к себе. С теплом -

Николай Бутылин   (28.03.2013   21:52:40)
(Ответ пользователю: Лека Нестерова)

Думаю, да.
В 1965, в Монголии, мне попалась старенькая книжка стихов, неизвестного
тогда поэта. Из прочитанного, меня особенно поразила поэма "Моя Африка".
Книжка была потеряна (о чём очень сожалею), но память кое-что сохранила.
Теперь, с помощью интернета,мне удалось найти стихи Бориса Корнилова,
и выложить здесь, чтобы познакомить Избушку с его стихами.
Очень рад, что и Вас восхищают стихи этого замечательного поэта.

Лека Нестерова   [Краснодар]    (28.03.2013   23:07:13)
(Ответ пользователю: Николай Бутылин)

Интересная предыстория книги... На самом деле, какой ещё огромный пласт поэзии и прозы, оставшийся , как говорится, по ту сторону баррикад, неизвестен большому кругу людей... открывать и открывать.

Геннадий Ростовский   (01.04.2013   09:28:09)
(Ответ пользователю: Николай Бутылин)

БОРИС КОРНИЛОВ (1907 – 1938)


КАЧКА НА КАСПИЙСКОМ МОРЕ

За кормою вода густая –
Солона она, зелена.
Неожиданно вырастая,
На дыбы поднялась она.
И, качаясь, идут валы
От Баку до Махачкалы.

Мы теперь не поём, не спорим,
Мы водою увлечены –
Ходят волны Каспийским морем
Небывалой величины.
А потом затихают воды.
Ночь каспийская, мёртвая зыбь.
Знаменуя красу природы,
Звёзды высыпали, как сыпь.
От Махачкалы до Баку
Луны плавают на боку.

Я стою себе, успокоясь,
Я насмешливо щурю глаз –
Мне Каспийское море по пояс,
Нипочём.… Уверяю вас.
Нас не так на земле качало.
Нас мотало кругом во мгле –
Качка в море берёт начало,
А бесчинствует на земле.

Нас качало в казачьих сёдлах,
Только стыла по жилам кровь,
Мы любили девчонок подлых –
Нас укачивала любовь.
Водка, что ли, ещё? И водка –
Спирт горячий, зелёный, злой, -
Нас качало в пирушках вот как –
С боку на бок и с ног долой…

Только звёзды летят картечью,
Говорят мне: «Иди, усни!...»
Дом, качаясь, идёт навстречу,
Сам качаешься, чёрт возьми…

Стынет соль девятого пота
На протравленной коже спины,
И качает меня работа
Лучше спирта и лучше войны.
Что мне море?
Какое дело
Мне до этой зелёной беды?
Соль тяжёлого, сбитого тела
Солонее морской воды.
Что мне (спрашиваю я), если
Наши зубы, как пена, белы –
И качаются наши песни
От Баку до Махачкалы.

Николай Бутылин   (01.04.2013   20:21:53)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Борис Корнилов

***
Я замолчу, в любови разуверясь, -
она ушла по первому снежку,
она ушла - какая чушь и ересь
в мою полезла смутную башку.

Хочу запеть, но это словно прихоть,
я как не я, и всё на стороне, -
дымящаяся папироса, ты хоть
пойми меня и посоветуй мне.

Чтобы опять от этих неполадок,
как раньше, не смущаясь ни на миг,
я понял бы, что воздух этот сладок,
что я во тьме шагаю напрямик.

Что не пятнал я письма слёзной жижей
и наволочек не кусал со зла,
что всё равно мне, смуглой или рыжей,
ты, в общем счёте подлая, была.

И попрощаюсь я с тобой поклоном.
Как хорошо тебе теперь одной -
на память мне флакон с одеколоном
и тюбики с помадою губной.

Мой стол увенчан лампою горбатой,
моя кровать на третьем этаже.
Чего ещё? - Мне только двадцать пятый,
мне хорошо и весело уже.

1933

Песня о встречном

Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Весёлому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

И радость поёт, не скончая,
И песня навстречу идёт,
И люди смеются, встречая,
И встречное солнце встаёт —

Горячее и бравое,
Бодрит меня.
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

Бригада нас встретит работой,
И ты улыбнёшься друзьям,
С которыми труд, и забота,
И встречный, и жизнь — пополам.

За Нарвскою заставою,
В громах, в огнях,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

И с ней до победного края
Ты, молодость наша, пройдёшь,
Покуда не выйдет вторая
Навстречу тебе молодёжь.

И в жизнь вбежит оравою,
Отцов сменя.
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

...И радость никак не запрятать,
Когда барабанщики бьют:
За нами идут октябрята,
Картавые песни поют.

Отважные, картавые,
Идут, звеня.
Страна встаёт со славою
На встречу дня!

Такою прекрасною речью
О правде своей заяви.
Мы жизни выходим навстречу,
Навстречу труду и любви!

Любить грешно ль, кудрявая,
Когда, звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня.

1932

В нашей волости
По ночам в нашей волости тихо,
Незнакомы полям голоса,
И по синему насту волчиха
Убегает в седые леса.
По полям, по лесам, по болотам
Мы поедем к родному селу.
Пахнет холодом, сеном и потом
Мой овчинный дорожный тулуп.
Скоро лошади в мыле и пене,
Старый дом, донесут до тебя.
Наша мать приготовит пельмени
И немного поплачет любя.
Голова от зимы поседела,
Молодая моя голова.
Но спешит с озорных посиделок
И в сенцах колобродит братва.
Вот и радость опять на пороге -
У гармошки и трели, и звон;
Хорошо обжигает с дороги
Горьковатый первач-самогон.
Только мать поглядит огорчённо,
Перекрестит меня у дверей.
Я пойду посмотреть на девчонок
И с одною уйду поскорей.
Синева... И от края до края
По дорогам гуляет луна...
Эх ты, волость моя дорогая
И дорожная чашка вина!..

1927

Лошадь
Дни-мальчишки, вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

Гладил уши, морду тихо гладил
И глядел в печальные глаза.
Был с тобой, как и бывало, рядом,
Но не знал, о чём тебе сказать.

Не сказал, что есть другие кони,
Из железа кони, из огня...
Ты б меня, мой дорогой, не понял,
Ты б не понял нового меня.

Говорил о полевом, о прошлом,
Как в полях, у старенькой сохи,
Как в лугах немятых и некошеных
Я читал тебе свои стихи...

Мне так дорого и так мне любо
Дни мои любить и вспоминать,
Как, смеясь, тебе совал я в губы
Хлеб, что утром мне давала мать.

Потому ты не поймёшь железа,
Что завод деревне подарил,
Хорошо которым землю резать,
Но нельзя с которым говорить.

Дни-мальчишки, вы ушли, хорошие,
Мне оставили одни слова, -
И во сне я рыженькую лошадь
В губы мягкие расцеловал.

1925

Лека Нестерова   [Краснодар]    (28.03.2013   02:14:01)

К.Р.
ххх

Смеркалось; мы в саду сидели,
Свеча горела на столе.
Уж в небе звезды заблестели,
Уж смолкли песни на селе...
Кусты смородины кивали
Кистями спелых ягод нам,
И грустно астры доцветали,
В траве пестрея здесь и там.
Между акаций и малины
Цвел мак махровый над прудом,
И горделиво георгины
Качались в сумраке ночном.
Тут и березы с тополями
Росли, и дуб, и клен, и вяз,
И ветви с зрелыми плодами
Клонила яблоня на нас;
Трещал кузнечик голосистый
В кусте осыпавшихся роз...
Под этой яблоней тенистой
В уме столпилось столько грез
И столько радужных мечтаний,
Живых надежд, волшебных снов
И дорогих воспоминаний
Былых, счастливейших годов!
. . . . . . . . . . . . . . .
Сад задремал; уже стемнело,
И воцарилась тишина...
Свеча давно уж догорела,
Всходила полная луна, -
А мы... мы все в саду сидели,
Нам не хотелось уходить!
Лишь поздней ночью еле-еле
Могли домой нас заманить.

Мыза Смерди
15 августа 1885

Любопытная перекличка, не правда ли? Но те, кто восхищается пастернаковской зимней ночью, мало, кто знает, что стержневая строчка "Свеча горела на столе..." принадлежит Великому князу Константину Романову, знаменитому К.Р.

Б Пастернак

Зимняя ночь

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   03:06:13)
(Ответ пользователю: Лека Нестерова)

Елена, благодарю за интересную тему - аналогии и схожесть, импульс к творчеству. Творчество Великого Князя Константина Романова. Назвать его большим вряд ли будет правильным, его стихи салонны. В отличие от великих стихов Бориса Пастернака. И одна строка не делает стихотворение. У Великого Князя она не заиграла, но как запела, какой снежной и трагической музыкой обреченной любви в стихах их романа "Док Живаго" великого поэта Бориса Леонидовича.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   03:09:31)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

И раз мы вспомнили роман "Доктор Живаго",
пусть здесь прозвучат еще стихи из этого воистину знакового романа эпохи.

1
ГАМЛЕТ

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.

наверх

2
МАРТ

Солнце греет до седьмого пота,
И бушует, одурев, овраг.
Как у дюжей скотницы работа,
Дело у весны кипит в руках.

Чахнет снег и болен малокровьем
В веточках бессильно синих жил.
Но дымится жизнь в хлеву коровьем,
И здоровьем пышут зубья вил.

Эти ночи, эти дни и ночи!
Дробь капелей к середине дня,
Кровельных сосулек худосочье,
Ручейков бессонных болтовня!

Настежь все, конюшня и коровник,
Голуби в снегу клюют овес,
И всего живитель и виновник,-
Пахнет свежим воздухом навоз.

наверх

3
НА СТРАСТНОЙ

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.

Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.

Еще земля голым-гола,
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.

И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.

И лес раздет и непокрыт,
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.

А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.

И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград,
Колеблется земли уклад:
Они хоронят Бога.

И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица -
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.

И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.

И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.

И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или Апостол.

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь,
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.

наверх

4
БЕЛАЯ НОЧЬ

Мне далекое время мерещится,
Дом на Стороне Петербургской.
Дочь степной небогатой помещицы,
Ты - на курсах, ты родом из Курска.

Ты - мила, у тебя есть поклонники.
Этой белою ночью мы оба,
Примостясь на твоем подоконнике,
Смотрим вниз с твоего небоскреба.

Фонари, точно бабочки газовые,
Утро тронуло первою дрожью.
То, что тихо тебе я рассказываю,
Так на спящие дали похоже!

Мы охвачены тою же самою
Оробелою верностью тайне,
Как раскинувшийся панорамою
Петербург за Невою бескрайней.

Там вдали, по дремучим урочищам,
Этой ночью весеннею белой,
Соловьи славословьем грохочущим
Оглашают лесные пределы.

Ошалелое щелканье катится.
Голос маленькой птички ледащей
Пробуждает восторг и сумятицу
В глубине очарованной чащи.

В те места босоногою странницей
Пробирается ночь вдоль забора,
И за ней с подоконника тянется
След подслушанного разговора.

В отголосках беседы услышанной
По садам, огороженным тесом,
Ветви яблоновые и вишенные
Одеваются цветом белесым.

И деревья, как призраки, белые
Высыпают толпой на дорогу,
Точно знаки прощальные делая
Белой ночи, видавшей так много.

наверх

5
ВЕСЕННЯЯ РАСПУТИЦА

Огни заката догорали.
Распутицей в бору глухом
В далекий хутор на Урале
Тащился человек верхом.

Болтала лошадь селезенкой,
И звону шлепавших подков
Дорогой вторила вдогонку
Вода в воронках родников.

Когда же опускал поводья
И шагом ехал верховой,
Прокатывало половодье
Вблизи весь гул и грохот свой.

Смеялся кто-то, плакал кто-то,
Крошились камни о кремни,
И падали в водовороты
С корнями вырванные пни.

А на пожарище заката,
В далекой прочерни ветвей,
Как гулкий колокол набата
Неистовствовал соловей.

Где ива вдовий свой повойник
Клонила, свесивши в овраг,
Как древний соловей-разбойник
Свистал он на семи дубах.

Какой беде, какой зазнобе
Предназначался этот пыл?
В кого ружейной крупной дробью
Он по чащобе запустил?

Казалось, вот он выйдет лешим
С привала беглых каторжан
Навстречу конным или пешим
Заставам здешних партизан.

Земля и небо, лес и поле
Ловили этот редкий звук,
Размеренные эти доли
Безумья, боли, счастья, мук.

наверх

6
ОБЪЯСНЕНИЕ

Жизнь вернулась так же беспричинно,
Как когда-то странно прервалась.
Я на той же улице старинной,
Как тогда, в тот летний день и час.

Те же люди и заботы те же,
И пожар заката не остыл,
Как его тогда к стене Манежа
Вечер смерти наспех пригвоздил.

Женщины в дешевом затрапезе
Так же ночью топчут башмаки.
Их потом на кровельном железе
Так же распинают чердаки.

Вот одна походкою усталой
Медленно выходит на порог
И, поднявшись из полуподвала,
Переходит двор наискосок.

Я опять готовлю отговорки,
И опять все безразлично мне.
И соседка, обогнув задворки,
Оставляет нас наедине.
Не плачь, не морщь опухших губ,
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.

Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током,
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.

Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной - великий шаг,
Сводить с ума - геройство.

А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею.

Но как ни сковывает ночь
Меня кольцом тоскливым,
Сильней на свете тяга прочь
И манит страсть к разрывам.

наверх

7
ЛЕТО В ГОРОДЕ

Разговоры вполголоса
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка.

Из-под гребня тяжелого
Смотрит женщина в шлеме,
Запрокинувши голову
Вместе с косами всеми.

А на улице жаркая
Ночь сулит непогоду,
И расходятся, шаркая,
По домам пешеходы.

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.

Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят.

А когда светозарное
Утро знойное снова
Сушит лужи бульварные
После ливня ночного,

Смотрят хмуро по случаю
Своего недосыпа
Вековые, пахучие,
Неотцветшие липы.

наверх

8
ВЕТЕР

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.

наверх

9
ХМЕЛЬ

Под ракитой, обвитой плющом,
От ненастья мы ищем защиты.
Наши плечи покрыты плащом,
Вкруг тебя мои руки обвиты.

Я ошибся. Кусты этих чащ
Не плющом перевиты, а хмелем.
Ну так лучше давай этот плащ
В ширину под собою расстелем.

наверх

10
БАБЬЕ ЛЕТО

Лист смородины груб и матерчат.
В доме хохот и стекла звенят,
В нем шинкуют, и квасят, и перчат,
И гвоздики кладут в маринад.

Лес забрасывает, как насмешник,
Этот шум на обрывистый склон,
Где сгоревший на солнце орешник
Словно жаром костра опален.

Здесь дорога спускается в балку,
Здесь и высохших старых коряг,
И лоскутницы осени жалко,
Все сметающей в этот овраг.

И того, что вселенная проще,
Чем иной полагает хитрец,
Что как в воду опущена роща,
Что приходит всему свой конец.

Что глазами бессмысленно хлопать,
Когда все пред тобой сожжено,
И осенняя белая копоть
Паутиною тянет в окно.

Ход из сада в заборе проломан
И теряется в березняке.
В доме смех и хозяйственный гомон,
Тот же гомон и смех вдалеке.

наверх

11
СВАДЬБА

Пересекши край двора,
Гости на гулянку
В дом невесты до утра
Перешли с тальянкой.

За хозяйскими дверьми
В войлочной обивке
Стихли с часу до семи
Болтовни обрывки.

А зарею, в самый сон,
Только спать и спать бы,
Вновь запел аккордеон,
Уходя со свадьбы.

И рассыпал гармонист
Снова на баяне
Плеск ладоней, блеск монист,
Шум и гам гулянья.

И опять, опять, опять
Говорок частушки
Прямо к спящим на кровать
Ворвался с пирушки.

А одна, как снег, бела,
В шуме, свисте, гаме
Снова павой поплыла,
Поводя боками.

Помавая головой
И рукою правой,
В плясовой по мостовой,
Павой, павой, павой.

Вдруг задор и шум игры,
Топот хоровода,
Провалясь в тартарары,
Канули, как в воду.

Просыпался шумный двор.
Деловое эхо
Вмешивалось в разговор
И раскаты смеха.

В необъятность неба, ввысь
Вихрем сизых пятен
Стаей голуби неслись,
Снявшись с голубятен.

Точно их за свадьбой вслед,
Спохватясь спросонья,
С пожеланьем многих лет
Выслали в погоню.

Жизнь ведь тоже только миг,
Только растворенье
Нас самих во всех других
Как бы им в даренье.

Только свадьба, в глубь окон
Рвущаяся снизу,
Только песня, только сон,
Только голубь сизый.

наверх

12
ОСЕНЬ

Я дал разъехаться домашним,
Все близкие давно в разброде,
И одиночеством всегдашним
Полно все в сердце и природе.

И вот я здесь с тобой в сторожке,
В лесу безлюдно и пустынно.
Как в песне, стежки и дорожки
Позаросли наполовину.

Теперь на нас одних с печалью
Глядят бревенчатые стены.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно.

Мы сядем в час и встанем в третьем,
Я с книгою, ты с вышиваньем,
И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем.

Еще пышней и бесшабашней
Шумите, осыпайтесь, листья,
И чашу горечи вчерашней
Сегодняшней тоской превысьте.

Привязанность, влеченье, прелесть!
Рассеемся в сентябрьском шуме!
Заройся вся в осенний шелест!
Замри или ополоумей!

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

Ты - благо гибельного шага,
Когда житье тошней недуга,
А корень красоты - отвага,
И это тянет нас друг к другу.

наверх

13
СКАЗКА

Встарь, во время оно,
В сказочном краю
Пробирался конный
Степью по репью.

Он спешил на сечу,
А в степной пыли
Темный лес навстречу
Вырастал вдали.

Ныло ретивое,
На сердце скребло:
Бойся водопоя,
Подтяни седло.

Не послушал конный
И во весь опор
Залетел с разгону
На лесной бугор.

Повернул с кургана,
Въехал в суходол,
Миновал поляну,
Гору перешел.

И забрел в ложбину
И лесной тропой
Вышел на звериный
След и водопой.

И глухой к призыву,
И не вняв чутью,
Свел коня с обрыва
Попоить к ручью.

У ручья пещера,
Пред пещерой - брод.
Как бы пламя серы
Озаряло вход.

И в дыму багровом,
Застилавшем взор,
Отдаленным зовом
Огласился бор.

И тогда оврагом,
Вздрогнув, напрямик
Тронул конный шагом
На призывный крик.

И увидел конный,
И приник к копью,
Голову дракона,
Хвост и чешую.

Пламенем из зева
Рассевал он свет,
В три кольца вкруг девы
Обмотав хребет.

Туловище змея,
Как концом бича,
Поводило шеей
У ее плеча.

Той страны обычай
Пленницу-красу
Отдавал в добычу
Чудищу в лесу.

Края населенье
Хижины свои
Выкупало пеней
Этой от змеи.

Змей обвил ей руку
И оплел гортань,
Получив на муку
В жертву эту дань.

Посмотрел с мольбою
Всадник в высь небес
И копье для боя
Взял наперевес.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.

Конный в шлеме сбитом,
Сшибленный в бою.
Верный конь, копытом
Топчущий змею.

Конь и труп дракона
Рядом на песке.
В обмороке конный,
Дева в столбняке.

Светел свод полдневный,
Синева нежна.
Кто она? Царевна?
Дочь земли? Княжна?

То в избытке счастья
Слезы в три ручья,
То душа во власти
Сна и забытья.

То возврат здоровья,
То недвижность жил
От потери крови
И упадка сил.

Но сердца их бьются.
То она, то он
Силятся очнуться
И впадают в сон.

Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.

наверх

14
АВГУСТ

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по-старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, нетронутый распадом:

"Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса,
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины!
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я - поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство".

наверх

15
ЗИМНЯЯ НОЧЬ

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле,
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

наверх

16
РАЗЛУКА

С порога смотрит человек.
Не узнавая дома.
Ее отъезд был как побег,
Везде следы разгрома.

Повсюду в комнатах хаос.
Он меры разоренья
Не замечает из-за слез
И приступа мигрени.

В ушах с утра какой-то шум.
Он в памяти иль грезит?
И почему ему на ум
Все мысль о море лезет?

Когда сквозь иней на окне
Не видно света Божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.

Она была так дорога
Ему чертой любою,
Как морю близки берега
Всей линией прибоя.

Как затопляет камыши
Волненье после шторма,
Ушли на дно его души
Ее черты и формы.

В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.

Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,
Волна несла ее, несла
И пригнала вплотную.

И вот теперь ее отъезд,
Насильственный, быть может.
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.

И человек глядит кругом:
Она в момент ухода
Все выворотила вверх дном
Из ящиков комода.

Он бродит, и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.

И, наколовшись об шитье
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.

наверх

17
СВИДАНИЕ

Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.

Одна в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада
Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки
За рукава в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.

И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка и фигура
И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.

И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.

И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?

наверх

18
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры...
...Все злей и свирепей дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
- Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,-
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
- А кто вы такие? - спросила Мария.
- Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
- Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы

Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

наверх

19
РАССВЕТ

Ты значил все в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о тебе
Ни слуху не было, ни духу.

И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я твой завет
И как от обморока ожил.

Мне к людям хочется, в толпу,
В их утреннее оживленье.
Я все готов разнесть в щепу
И всех поставить на колени.

И я по лестнице бегу,
Как будто выхожу впервые
На эти улицы в снегу
И вымершие мостовые.

Везде встают, огни, уют,
Пьют чай, торопятся к трамваям.
В теченье нескольких минут
Вид города неузнаваем.

В воротах вьюга вяжет сеть
Из густо падающих хлопьев,
И, чтобы вовремя поспеть,
Все мчатся недоев-недопив.

Я чувствую за них за всех,
Как будто побывал в их шкуре,
Я таю сам, как тает снег,
Я сам, как утро, брови хмурю.

Со мною люди без имен,
Деревья, дети, домоседы.
Я ими всеми побежден,
И только в том моя победа.

наверх

20
ЧУДО

Он шел из Вифании в Ерусалим,
Заранее грустью предчувствий томим.

Колючий кустарник на круче был выжжен,
Над хижиной ближней не двигался дым,
Был воздух горяч, и камыш неподвижен,
И Мертвого моря покой недвижим.

И в горечи, спорившей с горечью моря,
Он шел с небольшою толпой облаков
По пыльной дороге на чье-то подворье,
Шел в город на сборище учеников.

И так углубился он в мысли свои,
Что поле в уныньи запахло полынью.
Все стихло. Один он стоял посредине,
А местность лежала пластом в забытьи.
Все перемешалось: теплынь и пустыня,
И ящерицы, и ключи, и ручьи.

Смоковница высилась невдалеке,
Совсем без плодов, только ветки да листья.
И он ей сказал: "Для какой ты корысти?
Какая мне радость в твоем столбняке?

Я жажду и алчу, а ты - пустоцвет,
И встреча с тобой безотрадней гранита.
О, как ты обидна и недаровита!
Останься такой до скончания лет".

По дереву дрожь осужденья прошла,
Как молнии искра по громоотводу.
Смоковницу испепелило до тла.

Найдись в это время минута свободы
У листьев, ветвей, и корней, и ствола,
Успели б вмешаться законы природы.
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.

наверх

21
ЗЕМЛЯ

В московские особняки
Врывается весна нахрапом.
Выпархивает моль за шкапом
И ползает по летним шляпам,
И прячут шубы в сундуки.
По деревянным антресолям
Стоят цветочные горшки
С левкоем и желтофиолем,
И дышат комнаты привольем,
И пахнут пылью чердаки.

И улица запанибрата
С оконницей подслеповатой,
И белой ночи и закату
Не разминуться у реки.

И можно слышать в коридоре,
Что происходит на просторе,
О чем в случайном разговоре
С капелью говорит апрель.
Он знает тысячи историй
Про человеческое горе,
И по заборам стынут зори,
И тянут эту канитель.

И та же смесь огня и жути
На воле и в жилом уюте,
И всюду воздух сам не свой,
И тех же верб сквозные прутья,
И тех же белых почек вздутья
И на окне, и на распутье,
На улице и в мастерской.

Зачем же плачет даль в тумане,
И горько пахнет перегной?
На то ведь и мое призванье,
Чтоб не скучали расстоянья,
Чтобы за городскою гранью
Земле не тосковать одной.
Для этого весною ранней
Со мною сходятся друзья,
И наши вечера - прощанья,
Пирушки наши - завещанья,
Чтоб тайная струя страданья
Согрела холод бытия.

наверх

22
ДУРНЫЕ ДНИ

Когда на последней неделе
Входил он в Иерусалим,
Осанны навстречу гремели,
Бежали с ветвями за ним.

А дни все грозней и суровей,
Любовью не тронуть сердец.
Презрительно сдвинуты брови,
И вот послесловье, конец.

Свинцовою тяжестью всею
Легли на дворы небеса.
Искали улик фарисеи,
Юля перед ним, как лиса.

И темными силами храма
Он отдан подонкам на суд,
И с пылкостью тою же самой,
Как славили прежде, клянут.

Толпа на соседнем участке
Заглядывала из ворот,
Толклись в ожиданье развязки
И тыкались взад и вперед.

И полз шепоток по соседству,
И слухи со многих сторон.
И бегство в Египет и детство
Уже вспоминались, как сон.

Припомнился скат величавый
В пустыне, и та крутизна,
С которой всемирной державой
Его соблазнял сатана.

И брачное пиршество в Кане,
И чуду дивящийся стол,
И море, которым в тумане
Он к лодке, как по суху, шел.

И сборище бедных в лачуге,
И спуск со свечою в подвал,
Где вдруг она гасла в испуге,
Когда воскрешенный вставал...

наверх

23
МАГДАЛИНА
I

Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут
Воспоминания разврата,
Когда, раба мужских причуд,
Была я дурой бесноватой
И улицей был мой приют.

Осталось несколько минут,
И тишь наступит гробовая.
Но раньше чем они пройдут,
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд,
Перед тобою разбиваю.

О, где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель,
Когда б ночами у стола
Меня бы вечность не ждала,
Как новый, в сети ремесла
Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.

Когда твои стопы, Исус,
Оперши о свои колени,
Я, может, обнимать учусь
Креста четырехгранный брус
И, чувств лишаясь, к телу рвусь,
Тебя готовя к погребенью.

наверх

24
МАГДАЛИНА
II

У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю миром из ведерка
Я стопы пречистые твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами,
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд.
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до Воскресенья дорасту.

наверх

25
ГЕФСИМАНСКИЙ САД

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: "Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной".

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом он молил отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: "Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст".

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди - Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: "Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана.
Столетья поплывут из темноты".



Борис Пастернак,
"Доктор Живаго"
( стихи из романа)

Лека Нестерова   [Краснодар]    (28.03.2013   11:23:10)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Я согласна, что в стихах Пастернака эта строка "заиграла", но смущает другое: в контексте романа как-то несовсем тактично обыграна эта строка. Герой видит сквозь тьму горящую свечу и в его(!) голове рождается: "Свеча горела на столе..." Это при том, что стихи К.Р. и сам Великий князь как поэт был довольно популярен в дореволбюционной России. Почему бы Пастернаку не отдать должное и устами героя не вспомнить одну единственную строчку, рождённую другим поэтом, к тому же в его стихах чувствуется явный отсыл к стихам К.Р.: "Как летом роем мошкара летит на пламя..." Ведь у К.Р. речь идёт о лете. Такая параллель в романе, повествующем о всех перипетиях революционной поры в России, только вознесла бы это произведение. Но тут осекусь. Видимо,неослабевающий реолюционный настрой эпохи создания романа не дал провести такую параллель... хочется думать так. Дап, кстати - одна строка сделала стихотворение, это именно эта строка ИМХО.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   19:55:14)
(Ответ пользователю: Лека Нестерова)

Интересные размышления, не знаю, соглашусь ил я, это скорее догадка, но как догадка имеет право на жизнь. Ну а за Пастернака трудно что-либо ответить. Как он относился к стихам КР, Бог ведает.
Спасибо, Елена,
за яркое участие в теме, яркое и интересное.
С уважением,

Лека Нестерова   [Краснодар]    (28.03.2013   20:05:46)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Мне тоже понравилась Ваша тема: некоторые произведения "утянула" к себе на сайт. Спасибо.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   08:17:52)

ВЕСНА НА БЕРЕГУ БИИ

Сколько сору прибило к березам
Разыгравшейся полой водой!
Трактора, волокуши с навозом,
Жеребята с проезжим обозом,
Гуси, лошади, шар золотой,
Яркий шар восходящего солнца,
Куры, свиньи, коровы, грачи,
Горький пьяница с новым червонцем
У прилавка
и куст под оконцем -
Все купается, тонет, смеется,
Пробираясь в воде и в грязи!

Вдоль по берегу бешеной Бии
Гонят стадо быков верховые -
И, нагнувши могучие выи,
Грозный рев поднимают быки.
Говорю вам:- Услышат глухие!-
А какие в окрестностях Бии -
Поглядеть - небеса голубые!
Говорю вам:- Прозреют слепые,
И дороги их будут легки.

Говорю я и девушке милой:
- Не гляди на меня так уныло!
Мрак, метелица - все это было
И прошло,- улыбнись же скорей!

- Улыбнись!- повторяю я милой.-
Чтобы нас половодьем не смыло,
Чтоб не зря с неизбывною силой
Солнце било фонтаном лучей!
1966
Николай Рубцов.

Геннадий Ростовский   (28.03.2013   08:28:03)

Всё же в этой теме цитируется довольно много стихотворений, которые малоизвестными назвать трудно.
Заведу кое-что из малоизвестных кому-то или просто полузабытых(по моему разумению), но их - море разливанное!


Леонид Мартынов:

ПТИЦЫ

А птицей стать я не хотел бы,
Быть соловьём я не желаю.

Сама подумай, - прилетел бы,
На подоконник сел бы с краю,
И ты б сказала: - Что за птица
На подоконнике томится,
Стучит в окно летучим телом?
А я в стремленье неумелом
Царапал перьями стекло бы.
К чему всё это привело бы?
Ты форточку бы приоткрыла.
Влетел бы я. Как это мило!
В твою ладонь упал бессильно.
Ты к чёрту выгнала бы кошку,
Подумала, поймала мошку,
Схватила булочную крошку
И в клюв мне всунула насильно
И досыта бы накормила,
И, повторив: - Как это мило! -
Поцеловала бы губами.

Так мы становимся рабами.
…Я никогда не буду птицей!


Варлам Шаламов:

* * *

Говорят, мы мелко пашем,
Оступаясь и скользя.
На природной почве нашей
Глубже и пахать нельзя.
Мы ведь пашем на погосте,
Разрыхляем верхний слой.
Мы задеть боимся кости,
Чуть прикрытые землей.


Ярослав Смеляков:

НА ПОВЕРКЕ

Бывают дни без фейерверка,
Когда огромная страна
Осенним утром на поверке
Все называет имена.
Ей нужно собственные силы
Ума и духа посчитать.
Открылись двери и могилы,
Разъялась тьма, отверзлась гладь.
Притихла ложь, умолкла злоба,
Прилежно вытянулась спесь.
И Лермонтов встаёт из гроба
И отвечает громко: «Здесь!»
О, этот Лермонтов опальный,
Сын нашей собственной земли,
Чьи строки, как удар кинжальный,
Под сердце самое вошли!
Он, этот Лермонтов могучий,
Сосредоточась, добр и зол,
Как бы светящаяся туча,
По небу русскому прошёл.


Михаил Луконин:

* * *
Отлегло. Забываю.
А всё-таки грустно.
Опять кружись, как ветер в поле.
А, может, чтобы жило искусство,
Нужны на свете такие боли?
Свет мой, зачем так внезапно гаснуть?
Нехорошо так, как ночью в роще.
Ослепила такая ясность,
Что ухожу на память, на ощупь.
Я оглохший. И спящий город.
Стоим вдвоём, ни назад, ни вперёд.
Я, - открыв удушливый ворот,
Он – с открытыми ртами ворот.
Мне тяжело. И если правда,
Что поэзии это сродни,
То бросить стихи обязательно надо,
Слишком дорого стоят они.

Василий Фёдоров:

* * *
Весёлый,
С грустными раздумьями
О трудном хлебе и железе,
Сижу я с вами, слишком умными,
И рассуждаю о поэзии.
Смешна мне ваших фраз
Значительность,
Слащавость вашей инфантильности
И ваша бедная начитанность,
Самовлюблённость до умильности.
Не соблазнюсь
Лужёной глоткою.
Но нет вредней и бесполезнее,
Чем замыкание короткое
На этой самой… на Поэзии.
Поэзия – не строчка ловкая,
Что Музой томною подарена,
Поэзия – железо ковкое,
Когда с него слетит окалина.
Не та, чернильная, бумажная,
Не та,
Виньетками увитая,
Поэзия – душа отважная.
Для всех семи ветров
Открытая.

Давид Самойлов:

* * *
Вот и всё. Смежили очи гении,
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.
Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло. И темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И всё разрешено.


Борис Шаховский:

НА БЕЗЖАЛОСТНОМ ВЕТРУ

Рассвет над Волгою осенней,
И не понять – туман иль дым.
И вспоминается Есенин:
«…Не буду больше молодым».

У нас сложнее всё и проще
В полсотне метров от врага.
Который день в прибрежной роще
Метёт свинцовая пурга!

Мы очень молодые люди,
Но здесь, на огненном ветру,
Не знаем, будем иль не будем
Во взводных списках поутру.

Кого-то вычеркнет неслышно
Вот этот хмурый день войны.
А ведь никто из нас не лишний,
Мы все любимы и нужны…



Николай Доризо:

* * *
Я поэт для читателей,
Не для поэтов.
Я не жду от поэтов
Особых похвал.
А когда-то
Под говор вокзальных буфетов,
На почтамтах,
В метро
Я стихи им читал.
Я хватал их за пуговицы
Убежденно,
Я неистово, нервно
Дымил табаком.
Но товарищ хвалил
Как-то так отчужденно,
Будто думал при этом
О чем-то другом.
А потом оживлялся,
Коль речь заходила,
Где, когда и какую
Он рифму нашел,
И глядел мне в зрачки,
Будто мерился силой,
Будто два наших локтя
Впечатаны в стол.
Нет, не ради себя
Я хочу быть старателем.
Я пишу для читателя.
Хоть одного.
Если есть у поэта
Тот редкий талант —
Быть читателем,
Я пишу для него.

Маргарита Агашина:

* * *
Поэты пишут: «Посвящается…»
Всё чаще пишут. Почему?
Как будто кто-то с кем прощается
И всё, в чём перед кем-то кается,
Сказать торопится ему.

Как будто кто-то не надеется
На всё, чем властвовал вчера.
Не благоденствует: - Успеется!
А точно чувствует: - Пора.

Что впереди – звезда неясная
Иль тот последний смертный бой?
Но всё святое, всё прекрасное
Успеть отдать, не взять с собой.

…Вот мы и пишем: «Посвящается…»

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   09:32:41)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Замечательная подборка, Геннадий. Ярослав Смеляков и Давид Самойлов - это читано еще в юности. Николай Доризо.
Есть еще Юрий Левитанский.

БЕЛАЯ БАЛЛАДА

Снегом времени нас заносит - все больше белеем.
Многих и вовсе в этом снегу погребли.
Один за другим приближаемся к своим юбилеям,
белые, словно парусные корабли.

И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные.
И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед.
Пятидесяти орудий залпы неслышные.
Пятидесяти невидимых молний свет.

И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья.
И вечным прощеньем пахнущая трава.
...Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья.
Последней Надежды туманные острова.

И снова подводные рифы и скалы опасные.
И снова к глазам подступает белая мгла.
Ну, что ж, наше дело такое - плывите, парусные!
Может, еще и вправду земля кругла.

И снова нас треплет качка осатанелая.
И оста и веста попеременна прыть.
...В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая.
Неведомо, сколько кому остается плыть.

Белые хлопья вьются над нами, чайки летают.
След за кормою, тоненькая полоса.
В белом снегу, как в белом тумане, медленно тают
попутного ветра не ждущие паруса.

1977.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   09:34:40)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

БЕЛЫЙ СНЕГ

В ожидании дел невиданных
из чужой страны
в сапогах, под Берлином выданных,
я пришел с войны.

Огляделся.
Над белым бережком
бегут облака.
Горожанки проносят бережно
куски молока.

И скользят,
на глаза на самые
натянув платок.
И скрежещут полозья санные,
и звенит ледок.

Очень белое все
и светлое -
ах, как снег слепит!
Начинаю житье оседлое -
позабытый быт.

Пыль очищена,
грязь соскоблена -
и конец войне.
Ничего у меня не скоплено,
все мое - на мне.

Я себя в этом мире пробую,
я вхожу в права -
то с ведерком стою над прорубью,
то колю дрова.

Растолку картофель отваренный -
и обед готов.
Скудно карточки отоварены
хлебом тех годов.

Но шинелка на мне починена,
нигде ни пятна.
Ребятишки глядят почтительно
на мои ордена.

И пока я гремлю,
орудуя
кочергой в печи,
все им чудится:
бьют орудия,
трубят трубачи.

Но снежинок ночных кружение,
заоконный свет -
словно полное отрешение
от прошедших лет.

Ходят ходики полусонные,
и стоят у стены
сапоги мои, привезенные
из чужой страны.

Юрий Левитанский. 1959.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   09:45:14)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Вдали полыхнула зарница.
Качнулась за окнами мгла.
Менялась погода —
смениться
погода никак не могла.

И все-таки что-то менялось.
Чем дальше, тем резче и злей
менялась погода,
менялось
строенье ночных тополей.

И листьев бездомные тени,
в квартиру проникнув извне,
в каком-то безумном смятенье
качались на белой стене.

На этом случайном квадрате,
мятежной влекомы трубой,
сходились несметные рати
на братоубийственный бой.

На этой квадратной арене,
где ветер безумья сквозил,
извечное длилось боренье
издревле враждующих сил.

Там бились, казнили, свергали,
и в яростном вихре погонь
короткие сабли сверкали
и вспыхивал белый огонь.

Там, памятью лета томима,
томима всей памятью лет,
последняя шла пантомима,
последний в сезоне балет.

И в самом финале балета,
его безымянный солист,
участник прошедшего лета,
последний солировал лист.

Последний бездомный скиталец
шел по полю, ветром гоним,
и с саблями бешеный танец
бежал задыхаясь за ним.

Скрипели деревья неслышно.
Качалась за окнами мгла.
И музыки не было слышно,
но музыка все же была.

И некто
с рукою, воздетой
к невидимым нам небесам,
был автором музыки этой,
и он дирижировал сам.

И тень его палочки жесткой,
с мелодией той в унисон,
по воле руки дирижерской
собой завершала сезон...

А дальше
из сумерек дома,
из комнатной тьмы выплывал
рисунок лица молодого,
лица молодого овал.

А дальше,
виднеясь нечетко
сквозь комнаты морок и дым,
темнела короткая челка
над спящим лицом молодым.

Темнела, как венчик терновый,
плыла, словно лист по волнам.
Но это был замысел новый,
покуда неведомый нам.
1976
Ю. Левитанский

Геннадий Ростовский   (28.03.2013   11:08:15)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Николай Рубцов

РАЗЛАД

Мы встретились у мельничной запруды.
И я ей сразу прямо всё сказал!
-Кому, - сказал, - нужны твои причуды?
-Зачем, - сказал, - ходила на вокзал?
Она сказала: - Я не виновата.
-Ответь, - сказал я, - кто же виноват?
Она сказала: - Я встречала брата.
-Ха-ха, - сказал я, - разве это брат?
Она сказала: - Ты чего хохочешь?
-Хочу, - сказал я, - вот и хохочу!
Она сказала: - Мало ли что хочешь!
Я это слушать больше не хочу!
Конечно, я ничуть не напугался,
Как всякий, кто ни в чём не виноват.
И зря в ту ночь пылал и трепыхался
В конце безлюдной улицы закат…


МАЖЛИС УТЕЖАНОВ

ПОСЛЕДНЯЯ СТАЯ

Памяти Геннадия Колесникова

Осень пустыми садами листает,
Ёжится в лужах осенних заря.
Из Понизовья последнюю стаю
Гонят на юг холода ноября.
Что же вы, птицы, сейчас не поёте?
Иль захлебнулись прощальной тоской?
Так и поэты уходят на взлёте,
Над непокорной последней строкой.
Вот и тебя, как последнюю стаю,
Ветром предзимним уже унесло.
Как ни крути, а без нас убывают
В душах людских доброта и тепло.
И всё равно, слава белому свету
За неизбежность прощаний и встреч…
В памяти, люди, храните поэтов,
Коль на земле не сумели сберечь!

Перевод Ю. Щербакова


АРТУР КОРНЕЕВ

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Я у тебя выпрашивал богатство:
Тепло в июле, снег среди зимы…
От многих бед не стоит зарекаться,
Но зарекаться должно от сумы!
И как я мог так долго и серьёзно
Просить тебя о свете и тепле,
Когда всё то, чем были наши вёсны,
Принадлежало мне, а не тебе…
И чтобы жить, мне надо было, надо,
Твою измену вымерив до дна,
Понять, что ты
Ни в чём не виновата,
В любом желанье в сущности скромна.
С таких, как ты, не спрашивают много,
И я б шутя от прошлого ушёл,
Да только жаль,
Что ничего смешного
Не видно в том, что был я так смешон!
Я сделался спокойным, но не праздным,
Я возмужал, оставшись молодым,
Я стал таким, что буду не напрасно
Хорошею девчонкою любим.
Тобою я нисколько не унижен:
Твоя судьба ведь не в моей судьбе…
…Лишь потому тебя я ненавижу,
Что, умирая, вспомню о тебе.


ВЕРОНИКА ДОЛИНА

* * *
А не по кроне – по корню
пришелся удар тогда.
Видишь, как я покорна.
Не бегу никуда.
Молюсь очагу и крову,
и гладким морским камням.
Это молния бьет в крону.
А лопата бьет по корням.


АНАТОЛИЙ КОБЕНКОВ

* * *
До чего же я жил бестолково!
Захотелось мне жить помудрей:
вот и еду в музей Кобенкова,
в самый тихий на свете музей.
Открывайте мне дверь побыстрее!
И, тихонько ключами звеня,
открывает мне сторож музея,
постаревшая мама моя...



ВЛАДИМИР МОЛЧАНОВ

* * *
То не роща наряд свой роняет –
Это детство меня догоняет.
Говорит: «Наплевать на усталость,
Посмотри, сколько листьев осталось!..»

То не дождь над землёю осенней –
Это юность пришла, как спасенье.
Говорит: «Набирайся отваги,
Как земля набирается влаги…»

То не иней упал на дорогу –
Это зрелость спешит на подмогу.
Говорит, как всегда, о насущном:
«Ты не прошлым живи, а грядущим».

То не землю укрыли сугробы –
Это старость, подруга до гроба,
Говорит, будто листья роняет:
«Это детство тебя догоняет…»


Феликс Чуев

* * *
Шли дожди в Кишинёве.
Над рюмкой ругаясь,
Пели «Стеньку» пилоты всю ночь за стеной.
Я поэму писал про Москву и про Галю.
Вырываясь, поэма прощалась со мной…
Я приехал в Москву. Я пошёл к Смелякову.
Он сидел в кабинете в осеннем пальто.
Он стихи перелистывал, как участковый,
И свирепо милел, если нравилось что.
И сказал Ярослав, князь поэтов московских:
- Вот про лётчиков – да!
А любовь – не пиши…
Почему ж мне так дороги эти наброски,
Эти – сам понимаю – стихи-малыши?
Не хочу удивить, не хочу ошарашить,
Просто очень спешу и боюсь опоздать
По-мальчишьи порадовать светлым, вчерашним
И кому-нибудь «можешь!» сегодня сказать.


ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ


АТОМНАЯ СКАЗКА

Эту сказку счастливую слышал
Я уже на теперешний лад.
Как Иванушка во поле вышел
И стрелу запустил наугад.
Он пошёл в направленье полёта
По сребристому следу судьбы.
И попал он к лягушке в болото,
За три моря от отчей избы.
-Пригодится на правое дело!-
Положил он лягушку в платок.
Вскрыл ей белое царское тело
И пустил электрический ток.
В долгих муках она умирала,
В каждой жилке стучали века.
И улыбка познанья играла
На счастливом лице дурака.


* * *
Звякнет лодка оборванной цепью,
Вспыхнет яблоко в тихом саду,
Вздрогнет сон мой, как старая цапля
В нелюдимо застывшем пруду.
Сколько можно молчать? Может, хватит?
Я хотел бы туда повернуть,
Где стоит твоё белое платье,
Как вода, по высокую грудь.
Я хвачусь среди замершей ночи
Старой дружбы, сознанья и сил,
И любви, раздувающей ноздри,
У которой бессмертья просил.
С ненавидящей, тяжкой любовью
Я гляжу, обернувшись назад.
Защищаешься слабой ладонью:
-Не целуй. Мои губы болят.
Что ж, прощай! Мы в толпе затерялись.
Снилось мне, только сны не сбылись.
Телефоны мои надорвались,
Почтальоны вчистую спились.
Я вчера пил весь день за здоровье,
За румяные щёки любви.
На кого опустились в дороге
Перелётные руки твои?
Что за жизнь – не пойму и не знаю.
И гадаю, что будет потом.
Где ты, девочка? Я погибаю
Над твоим пожелтевшим письмом.


* * *
Не поминай про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.
На то дороженька заказана
И не поставлена свеча.
Была погодушка недоброю,
Ты наломал немало дров.
И намахался ты оглоблею
Посереди родных дворов.
Уж нет дворов – одни растения,
Как будто ты в краю чужом
Живёшь, и мерзость запустения
Разит неведомым козлом.
Куда ты дел мотор, орясина?
Аль снёс за четверть первача?
И всё поёшь про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.
Трудись, душа ты окаянная!
Чтобы когда-нибудь потом
Свеча горела поминальная
Во граде Китеже святом.

ОТСУТСТВИЕ

Ты придёшь, не застанешь меня
И заплачешь, заплачешь.
В подстаканнике чай,
Догорая, чадит и чадит.
Стул в моём пиджаке
Тебя сзади обнимет за плечи.
А когда ты приляжешь,
Он рядом всю ночь просидит.
Догорит этот чай, догорит!
Ты уйдёшь потихоньку.
Станешь ждать: потащу
По театрам, что там ни идёт.
Стул в моём пиджаке
Подойдёт к телефону;
Скажет: - Вышел. Весь вышел.
Не знаю, когда и придёт.


МАРКИТАНТЫ

(отрывок)

Вот сошлись против неба они
И разбили два стана.
Тут и там загорелись огни,
Поднялись два тумана.
Маркитанты обеих сторон –
Люди близкого круга.
Почитай, с легендарных времён
Понимали друг друга.
Через поле в ничейных кустах
К носу нос повстречались,
Столковались на совесть и страх,
Обнялись и расстались.
Воротился довольный впотьмах
Тот и этот крапивник
И поведал о тёмных местах
И чем дышит противник.
……………………………….
А наутро, как только с куста
Засвистала пичуга,
Зарубили и в мать и в креста
Оба войска друг друга.
А живые воздали телам,
Что погибли геройски.
Поделили добро пополам
И расстались по-свойски.


РОМАН СОЛНЦЕВ

* * *
Ах, знакомые мои – просто золото.
Эти критики мои – просто прелесть.
Всё твердят мне они – «Выше голову!».
Так, наверное, легче бить в челюсть…


* * *
Большие перемены на Руси.
В умах и закромах те измененья.
Сегодня каждый – подойди, спроси, -
Имеет каждый собственное мненье.
Своё – о гордости и о презренье.
О напечатанном произведенье.
И надо же – о форме управленья!
(Большие перемены на Руси).
Ведь очень важно: собственное мненье
Иметь, пусть не имея положенья,
Пусть не имея сил для претворенья
Тех мнений в жизнь, Господь меня прости…


Игорь Шкляревский

* * *
Когда тоска за глотку схватит,
Для лучшей песни слов не хватит.
С другим любимая уйдёт,
А ночью дворник заскребёт
Своей железною лопатой
По дну бессонницы проклятой, -
Страданьями не упивайся.
Не расслабляйся, не сдавайся, -
Окно морозное открой,
Чтоб хлынул воздух ледяной,
Чтоб в душу свежести нагнало
И с головой под одеяло,
Под одеяло с головой!
Не горькой водкою и дымом,
А чистым холодом лечись,
Назло беде своей проснись
Весёлым и непобедимым!


Владимир Леонович

ОДУВАНЧИКИ

В сторонке от поселка дачного
живет старуха вместе с кошкой.
И десять тысяч одуванчиков
молчат у низкого окошка.

Стоит изба над самым озером,
На днях ее снесут бульдозером.
Но знают птицы и зверье,
Что есть защита у нее.

За дом, за кошку на диванчике,
за бабку, что устала жить,
все десять тысяч одуванчиков
готовы головы сложить.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   19:49:49)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Юрий Кузнецов, Вероника Долина, которую помню еще девочкой с гитарой, выступавшей у нас в Клубе Ученых МГУ, и другие - у нас много общих любимых поэтов. Спасибо, Геннадий.

Наина   [Саратов]    (28.03.2013   12:57:25)

Николай Михайлович Рубцов

РУССКИЙ ОГОНЕК

Погружены
в томительный мороз,
Вокруг меня снега оцепенели.
Оцепенели маленькие ели,
И было небо темное, без звезд.
Какая глушь! Я был один живой.
Один живой в бескрайнем мертвом поле!

Вдруг тихий свет (пригрезившийся, что ли?)
Мелькнул в пустыне,
как сторожевой...

Я был совсем как снежный человек,
Входя в избу (последняя надежда!),
И услыхал, отряхивая снег:
- Вот печь для вас и теплая одежда... -
Потом хозяйка слушала меня,
Но в тусклом взгляде
Жизни было мало,
И, неподвижно сидя у огня,
Она совсем, казалось, задремала...

Как много желтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе!
И вдруг открылся мне
И поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:

Огнем, враждой
Земля полным-полна,
И близких всех душа не позабудет...
- Скажи, родимый,
Будет ли война? -
И я сказал: - Наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...
Ведь всем не угодишь,
А от раздора пользы не прибудет... -
И вдруг опять:
- Не будет, говоришь?
- Нет, - говорю, - наверное, не будет.
- Дай Бог, дай Бог...

И долго на меня
Она смотрела, как глухонемая,
И, головы седой не поднимая,
Опять сидела тихо у огня.
Что снилось ей?
Весь этот белый свет,
Быть может, встал пред нею в то мгновенье?
Но я глухим бренчанием монет
Прервал ее старинные виденья...
- Господь с тобой! Мы денег не берем!
- Что ж, - говорю, - желаю вам здоровья!
За все добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся любовью...

Спасибо, скромный русский огонек,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далек,
За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле - и нет тебе покоя...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (28.03.2013   19:50:54)
(Ответ пользователю: Наина)

Какие все-таки у Рубцова чистые родниковые стихи, читаешь как чистую воду пьешь.
Спасибо, дорогая Наина!

Андрей Бениаминов   [Псков]    (29.03.2013   00:44:08)
(Ответ пользователю: Наина)

Ну, "Русский огонёк" - скорее самое известное из стихов Рубцова...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (29.03.2013   08:04:20)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Многое опубликовано.
А что плохо в том, что мы еще раз перечитаем настоящие стихи?

Андрей, была бы вам признательна, если бы еще выставили что-то хорошее и редкое.

Андрей Бениаминов   [Псков]    (29.03.2013   09:34:42)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Ничего плохого. Просто тема звучит иначе. Впрочем, Вы правы - это условности.
Подумаю, что выставить.

Наина   [Саратов]    (29.03.2013   09:42:29)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

Известное для литераторов) Уверена, на сайте далеко не все знакомы с творчеством Н.М. Рубцова. Его творчество не изучали в школе...

Трубин Александр   (28.03.2013   22:03:19)

Сообщение удалено автором темы...

Наина   [Саратов]    (29.03.2013   10:50:28)

А.С. Пушкин - вспомним известные его стихи под настроение

Деревня
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.
Я твой: я променял порочный двор цирцей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубров, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья.

Я твой: люблю сей темный сад
С его прохладой и цветами,
Сей луг, уставленный душистыми скирдами,
Где светлые ручьи в кустарниках шумят.
Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озер лазурные равнины,
Где парус рыбаря белеет иногда,
За ними ряд холмов и нивы полосаты,
Вдали рассыпанные хаты,
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крилаты;
Везде следы довольства и труда...
Я здесь, от суетных оков освобожденный,
Учуся в истине блаженство находить,
Свободною душой закон боготворить,
Роптанью не внимать толпы непросвещенной,
Участьем отвечать застенчивой мольбе
И не завидывать судьбе
Злодея иль глупца - в величии неправом.

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!
В уединенье величавом
Слышнее ваш отрадный глас.
Он гонит лени сон угрюмый,
К трудам рождает жар во мне,
И ваши творческие думы
В душевной зреют глубине.
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное судьбой,
Здесь барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея.
Опора милая стареющих отцов,
Младые сыновья, товарищи трудов,
Из хижины родной идут собой умножить
Дворовые толпы измученных рабов.
О, если б голос мой умел сердца тревожить!
Почто в груди моей горит бесплодный жар
И не дан мне судьбой витийства грозный дар?
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная заря?

Как известно, ещё царь Николай I завещал своим потомкам освободить страну от рабства...

Андрей Бениаминов   [Псков]    (29.03.2013   10:51:53)

Ярослав Смеляков.
Поэт более чем известный читающему поколению... Думал, что поставить. Чаще цитируют его "Хорошая девочка Лида...", да и то, благодаря Шурику, читающему это стихотворение в фильме "Наваждение" из микросериала Гайдая "Операция «Ы» и другие приключения Шурика". Иногда вспоминают "Жидовку" и "Любку". А вот, "Разговор о поэзии", как мне кажется, незаслуженно забыт.

Разговор о поэзии

Ты мне сказал, небрежен и суров,
что у тебя - отрадное явленье!-
есть о любви четыреста стихов,
а у меня два-три стихотворенья.

Что свой талант (а у меня он был,
и, судя по рецензиям, не мелкий)
я чуть не весь, к несчастью, загубил
на разные гражданские поделки.

И выходило - мне резону нет
из этих обличений делать тайну,-
что ты - всепроникающий поэт,
а я - лишь так, ремесленник случайный.

Ну что ж, ты прав. В альбомах у девиц,
средь милой дребедени и мороки,
в сообществе интимнейших страниц
мои навряд ли попадутся строки.

И вряд ли что, открыв красиво рот,
когда замолкнут стопки и пластинки,
мой грубый стих томительно споет
плешивый гость притихшей вечеринке.

Помилуй бог!- я вовсе не горжусь,
а говорю не без душевной боли,
что, видимо, не очень-то гожусь
для этакой литературной роли.

Я не могу писать по пустякам,
как словно бы мальчишка желторотый,-
иная есть нелегкая работа,
иное назначение стихам.

Меня к себе единственно влекли -
я только к вам тянулся по наитью -
великие и малые событья
чужих земель и собственной земли.

Не так-то много написал я строк,
не все они удачны и заметны,
радиостудий рядовой пророк,
ремесленник журнальный и газетный.

Мне в общей жизни, в общем, повезло,
я знал ее и крупно и подробно.
И рад тому, что это ремесло
созданию истории подобно.

1958
Ярослав Смеляков.
Избранные произведения в двух томах.
Москва, "Художественная литература", 1970.

Геннадий Ростовский   (29.03.2013   21:52:47)
(Ответ пользователю: Андрей Бениаминов)

А вот стихотворение Я. Смелякова, из-за которого даже изымали из продажи и уничтожали альманах "Поэзия" № 10, 1973 года:

* * *

Ты себя под Лениным чистил,
душу, память и голосище,
и в поэзии нашей нету
до сих пор человека чище.

Ты б гудел, как трёхтрубный крейсер,
в нашем общем многоголосье,
но они тебя доконали,
эти лили и эти оси.

Не задрипанный фининспектор,
не враги из чужого стана,
а жужжавшие в самом ухе
проститутки с осиным станом.

Эти душечки-хохотушки,
эти кошечки полусвета,
словно вермут ночной сосали
золотистую кровь поэта.

Ты в боях бы её истратил,
а не пролил бы по дешёвке,
чтоб записками торговали
эти траурные торговки.

Для того ль ты ходил, как туча,
медногорлый и солнцеликий,
чтобы шли за саженным гробом
вероники и брехобрики!?

Как ты выстрелил прямо в сердце,
как ты слабости их поддался,
тот, которого даже Горький
после смерти твоей боялся?

Мы глядим сейчас с уваженьем,
руки выпростав из карманов,
на вершинную эту ссору
двух рассерженных великанов.

Ты себя под Лениным чистил,
чтобы плыть в Революцию дальше.
Мы простили тебе посмертно
револьверную ноту фальши.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (30.03.2013   07:17:35)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

В 1973 году написать такое надо было иметь смелость.
Спасибо, Геннадий.

Наина   [Саратов]    (29.03.2013   11:25:09)

А теперь стихи А.С.Пушкина по теме - в переводе с французского языка:


МОЙ ПОРТРЕТ

Мой друг, примите сей портрет, –
С меня он списан верно.
Он, правда, мал, в том спору нет,
Но выполнен мгновенно.

Я – шалопай, – и тем я люб, –
Скажу без подготовки.
Но в классах я совсем не глуп, –
Добавлю без рисовки.

Я так кричу, хоть прочь беги, –
Силён в кривляньи ноне
Со мной сравниться не с руки
И доктору в Сорбонне.

Я – невысокий господин,
Собой довольно бравый.
Я свеж лицом, притом – блондин,
Совсем, совсем кудрявый.

Мне спора, ссоры тошен вид,
Толпа – моё влеченье, –
Мне одиночество претит,
Отчасти и – ученье.

Люблю театр, что есть сил,
Балы мне – панацея.
Ещё сказал бы, что любил…
Коль не было б Лицея.

Вот я каков со всех сторон, –
Сказать все могут хором.
Таким уж, видно, сотворён
Создателем предобрым.

В своих проказах – чистый чёрт,
От пяток – до макушки.
И одновременно сойдёт
За обезьяну Пушкин

(1814 г.)

Стихотворение переведено А.С.Папшевым 7 апреля 1998 года. (Из дневников Пушкинского общества Саратова).
http://www.sojuzrus.lt/rarog/stihi/379-maloizvestnyy-aspushkin.html



Наина   [Саратов]    (29.03.2013   11:38:35)

А.С. Пушкин
Стансы

Одеты в утренние росы,
Не раз встречали, видно, вы
Едва раскрывшиеся розы,
Цветы весны, цветы любви.

Но я ценю красы другие.
Вы, дорогая, в том виной, –
Вы краше розы, Евдокия, –
И краше с каждою весной.

Увы, увы, – примчатся грозы,
И упадут потом снега,
И беспощадные морозы
Скуют всё будто на века.

Зимы раскинутся владенья
Над всей природою тогда,
И розы нежного цветенья
Не будет даже и следа.

Ах, Евдокия! – как вы милы, –
Пока час грозный не пробил,
Не в старости, не у могилы,
Любите до последних сил!

(1814 г.)

Стихотворение переведено А.С.Папшевым 12 апреля 1998 года. (Из дневников Пушкинского общества Саратова).

Наина   [Саратов]    (29.03.2013   12:01:42)

Павел Антокольский
(Из журнала "Семь искусств" № 11 (24) - ноябрь 2011г.)
Л. Антокольскому
Мы живём. Мы проходим во сне
Мимо древних церквей, мимо башен,
Мимо ваших селений и пашен
И тоскуем о нашей стране.

О полях золотого Сарона,
О веках, что гремя отошли,
И о девушках, что умерли,
И о песнях царя Соломона.

Мы умрём. Мы пройдем мимо вас,
Как забытая вечность. Но каждый
Обернется взглянуть хоть однажды
В непроглядную мглу наших глаз.
Зима – весна 1916. Публ. впервые.

***
Я вынул из подвала ржавый меч,
Картонный шлем на глупый лоб надвинул
И вышел в путь искать весёлых встреч,
Как это подобает паладину.

И хлещет дождь. И бьётся за спиной
Пустая и дырявая котомка.
А на груди – цветочек полевой,
Печальный герб, понятный и ребёнку.

Вы встретили меня у фонаря,
Когда ушли от сумрачной обедни.
О, жизнь моя! О, нищая заря!
Пустые, романтические бредни.
Весна 1916. Публ. впервые.

***

Марине Цветаевой
Пусть варвары господствуют в столице
И во дворцах разбиты зеркала, –
Доверил я шифрованной странице
Твой старый герб девический – орла.

Когда ползли из Родины на Север
И плакали ночные поезда,
Я судорожно сжал севильский веер
И в чёрный бунт вернуться опоздал.

Мне надо стать лжецом, как Казанова,
Перекричать в палате Мятежей
Всех спорщиков – и обернуться снова
Мальчишкой и глотателем ножей.

И серебром колец, тобой носимых,
Украсить казнь – чужую и мою, –
Чтобы в конце последней Пантомимы
Была игра разыграна вничью.

И в новой жизни просвистит пергамент,
Как тонкий хлыст по лысым головам:
Она сегодня не придет в Парламент
И разойтись приказывает вам.
1918

http://www.7iskusstv.com/2011/Nomer11/Toom1.php

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (30.03.2013   07:19:02)
(Ответ пользователю: Наина)

Спасибо за поддержку темы, Наина.

Конечно, Павла Антокольского надо было вспомнить, это верно.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (30.03.2013   07:22:30)

Какой ностальгией веет от этих строк,
ставших всенародно любимой и широко известной песней из одноименного кинофильма.

А я иду, шагаю по Москве...


Геннадий Шпаликов

Бывает все на свете хорошо,-
В чем дело, сразу не поймешь,-
А просто летний дождь прошел,
Нормальный летний дождь.

Мелькнет в толпе знакомое лицо,
Веселые глаза,
А в них бежит Садовое кольцо,
А в них блестит Садовое кольцо,
И летняя гроза.

А я иду, шагаю по Москве,
И я пройти еще смогу
Соленый Тихий океан,
И тундру, и тайгу.

Над лодкой белый парус распущу,
Пока не знаю, с кем,
Но если я по дому загрущу,
Под снегом я фиалку отыщу
И вспомню о Москве.

Геннадий Шпаликов.

Но кто помнит другие стихи Шпаликова.
А они искренни, свежи и чисты!


Например
Геннадий Шпаликов

Рано утром волна окатит
Белоснежной своей водой,
И покажется в небе катер
Замечательно молодой.

Мимо пристаней и черешен,
Отделенный речной водой,
Появляется в небе леший
Замечательно молодой.

Драют палубу там матросы,
Капитана зовут на «ты»,
И на девочек там подросток
Сыплет яблоки и цветы.

Ах, как рады марины и кати
В сентябре или там — в феврале,
Что летает по небу катер,
По веселой, по круглой земле.

Не летучим себе, не голландцем,
А спокойно, средь бела дня,
Он российским летит новобранцем,
Он рукою коснулся меня.

Пролетая в траве или дыме,
Успевает трубой проорать —
Молодыми жить, молодыми —
Молодыми — не умирать.

Ах, ты катер, ты мой приятель
Над веселием и бедой,
В белом небе весенний катер
Замечательно молодой.

Виктор Ратьковский   [Великий Новгород]    (30.03.2013   16:47:29)

А я напомню ещё об одной поэтессе,ныне многими забытой,
и не потому, что её страницу ведёт моя родственница, а потому, что Светлана Кузнецова достойна упоминания в одном ряду с нашими известными поэтами:
1977

***

Нет, не зря моя доля томилась
В ожиданье жестоких даров.
На исходе зимы я сломилась
Под напором февральских ветров.

В заповедной запроданной чаще,
В захолустье, где всякий богат,
Мне явилось задешево счастье —
Застолбить свой законный закат.

Застолбить затухающий ало,
Чтоб потом, у других на виду,
Промотать, как когда-то бывало,
Как положено было в роду.

Все равно, темнота неизбежна
За закатом, гадай не гадай.
Но заявка моя безнадежна.
Ибо высох и вымер Клондайк.

1977

***

Мощный пласт зеленоватой глины
Студит ноги мне издалека.
Сладостью кладбищенской малины
Родина далекая сладка.

Сладким было давнее рожденье.
Верую, что сладкой будет смерть.
Постигая это постиженье,
Я посмела многое посметь.

Допоздна долги перебираю,
Долгий дом дозором обхожу.
Вновь рождаюсь я и умираю
На земле, которой дорожу.

Как добра добычливая тризна,
Как добротны доводы ее.
Пала в долю мне дороговизна,
Дорого оплачено житье.

Посреди домашнего гулянья
Скоро осень догорит дотла.
Не вернуть былого достоянья
Деревам, раздетым догола.

Не вернуть доверчивому саду
Те цветы, что я боготворю.
Это не в докуку, не в досаду,
Это я в догадку говорю.

Дорогая даль моя нахмурена.
Долголетье светит впереди.
Сигарета тонкая докурена.
На долины падают дожди.

1977

ОДИНОЧЕСТВО

Мы считаем — беда не про нас.
Да и что еще может случиться?
Но приходит он, горестный час,
Не уйти, не сбежать, не закрыться.

Одиночество — гибель в ночи.
Одиночество — голые нивы.
На снегах твоих мокрых грачи
Остроклювы и торопливы.

Одиночество — злая метель.
Одиночество — строгие судьи.
Одиночество — сладостный хмель
Постижения собственной сути.

У твоих удивительных дней
На пути — ни застав, ни затворов.
С каждым днем все больней и больней
Ощущенье родимых просторов.

Нет мучительней в мире любви.
Нет порочнее в мире порока.
И распахнуты двери твои
В неизбежность вселенского рока.

1977

http://stihi.ru/avtor/alyaplohova

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (30.03.2013   19:56:37)
(Ответ пользователю: Виктор Ратьковский)

Спасибо, Виктор, у Светланы - замечательные стихи.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (31.03.2013   06:25:33)

Улетели листья
с тополей -
Повторилась в мире неизбежность...
Не жалей ты листья, не жалей,
А жалей любовь мою и нежность!
Пусть деревья голые стоят,
Не кляни ты шумные метели!
Разве в этом кто-то виноват,
Что с деревьев листья
улетели?

Николай Рубцов

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (01.04.2013   08:38:55)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Олег Чухонцев


Слова все сказаны споры разрешены
а после того как сказаны все слова
окаменелость какая-то чувство вины
или бесчувствие не поймешь уже как трава
как песок под лопатой и не поймешь по ком
глуховатые как судьба эти комья глины
отдающие в позвоночнике а потом
только редкие облака только куст крушины
все что искрою Божьей было пока она
у небес разверстых разом лишилась плоти
и мелка ль глубока ли смертная глубина
ей уже все равно в астральном ее полете

Геннадий Ростовский   (01.04.2013   09:07:18)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Олег Чухонцев.

ПО ВОДУ

Мы в деревне за светлой Окою,
Мама знает – не буду упрямиться.
Ты сходил бы, сынок, за водою,
А то вовремя мне не управиться.
Я пойду за палатку, за церковь,
Буду вёдра на дужках раскачивать,
А потом зацеплю на зацепку,
Стану медленно ворот раскручивать.
Вот качну я, а сам вспоминаю
Всё о ней и о ней - на беду мою,
И пока я ведро подымаю,
Обо всём, обо всём передумаю.
Изменить ничего не изменишь,
Крутишь ручку – она уже тёплая.
Ах, колодец, тебя не измеришь -
Тёмен сруб, как душа её тёмная.
Подымать – это надо привычку.
Расплескаешь…. А к слову заметится:
Не поймать, если выпустишь, ручку -
Как ошпаренная, завертится.
Я ведро подымаю руками,
А бока запотевшие, потные.
Я к ведру прилипаю губами -
Словно губы её: холодные.
Ходит в горле кадык, льёт за ворот.
Рукавом – не подумайте: плачу я -
Утираюсь и снова за ворот,
Жму на ручку – а ручка горячая.
Я спешу: мама ждёт не дождётся,
А ведро так и ходит по проводу,
Так и бьётся о стенки колодца!
…Не пускай меня, мама, по воду.

Геннадий Ростовский   (01.04.2013   09:11:19)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

ВЛАДИМИР КОРНИЛОВ (1928 – 1997)

* * *
Когда просили каши сапоги,
Наполеон в армейском простодушье
Замазывал белёсые чулки
Казённой, наспех разведённой тушью.
Сжевав сухарь, что Робеспьер послал,
И не занявши храбрости в графине,
Шёл молодой опальный генерал
К своей лихой зазнобе – Жозефине.
Средь наших бардов я – не Бонапарт.
Смиренье из меня не просто выбить.
И до поры, когда сам чёрт не брат,
Необходимо мне порядком выпить.
Я занимаю денег на вино.
Иду к тебе и здорово глупею.
Товарищам моим с тобой везло.
А я тебя поцеловать робею…
Не поднимай ощипанную бровь.
Я знаю время, как швейцарский анкер.
Сейчас моя смущённая любовь
Тебе всего нужней, мой падший ангел.
…Одни храбры, другие влюблены.
Одним страшны, другим нужны победы.
Одни растопчут женщин, как слоны,
Другие их поднимут, как поэты.


БОРИС СЛУЦКИЙ (1919 – 1986)


ЦЕННОСТИ

Ценности сорок первого года:
я не желаю, чтобы льгота,
я не хочу, чтобы броня
распространялась на меня.

Ценности сорок пятого года:
я не хочу козырять ему.
Я не хочу козырять никому.

Ценности шестьдесят пятого года:
дело не сделается само.
Дайте мне подписать письмо.

Ценности нынешнего дня:
уценяйтесь, переоценяйтесь,
реформируйтесь, деформируйтесь,
пародируйте, деградируйте,
но без меня, без меня, без меня.

1970–е

ПРО ЕВРЕЕВ

Евреи хлеба не сеют,
Евреи в лавках торгуют,
Евреи раньше лысеют,
Евреи больше воруют.

Евреи – люди лихие,
Они солдаты плохие:
Иван воюет в окопе,
Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства,
Скоро совсем постарею,
Но все никуда не деться
От крика: «Евреи, евреи!»

Не торговавши ни разу,
Не воровавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала,
Чтоб говорили нелживо:
«Евреев не убивало!
Все воротились живы!»


ЕВГЕНИЙ ВИНОКУРОВ (1925 – 1992)


МОИМИ ГЛАЗАМИ

Я весь умру. Всерьёз и бесповоротно.
Я умру действительно.
Я не перейду в травы, в цветы,
В жучков. От меня ничего
Не останется. Я не буду участвовать
В круговороте природы.
Зачем обольщаться? Прах,
Оставшийся после меня, - это не я.
Лгут все поэты! Надо быть
Беспощадным. «Ничто» - вот что
Будет лежать под холмиком
На Ваганькове.
Ты придёшь, опираясь на зонтик,
Ты постоишь над холмиком,
Под которым лежит «Ничто»,
Потом вытрешь слезу…
Но мальчик, прочитавший
Моё стихотворение,
Взглянет на мир
Моими глазами.


* * *
Когда мы просыпались на постели
В чужой каморке, в тот рассветный час,
Когда весь мир лилов, как мы хотели
Не этих губ совсем, не этих глаз.
Мы верили, что где-то есть другая,
Несхожа с той, что рядом на боку.
Холодное плечо отодвигая,
Вставали и бросались к пиджаку.
Всерьёз мы принимали всё едва ли;
Да это случай! Анекдот. Пустяк!
И всё ж тоскливо недоумевали:
Мечтатель, что же ты?
Мечтатель, как же так?


КОГДА НЕ РАСКРЫВАЕТСЯ ПАРАШЮТ

Коль дёргаешь ты за кольцо запасное
И не раскрывается парашют,
А там, под тобою, безбрежье лесное –
И ясно уже, что тебя не спасут,
И не за что больше уже зацепиться,
И нечего встретить уже на пути –
Раскинь свои руки покойно, как птица,
И, обхвативши просторы, лети.
И некуда пятиться, некогда спятить,
И выход один только, самый простой:
Стать в жизни впервые спокойным и падать
В обнимку с всемирною пустотой.


* * *

Когда-нибудь однажды в гастрономе
Я выбью сыра двести грамм и, руку
Протягивая с чеком продавщице,
Увижу вдруг, что рядом – это ты.
Я руку с чеком опущу. В сторонку
Мы к кассе тут же отойдём и будем
О том, о сём, о пятом, о десятом
Средь толчеи негромко говорить.
И ты заметишь, что давно не брита
Седая на щеках моих щетина,
Что пуговица кое-как пришита
И обмахрились рукава пальто.
Я ж про себя отмечу, что запали
Глаза твои, что неказиста шляпка
С тряпичной маргариткой и что зонтик
Давно пора отдать бы починить.
Простимся. И когда в толпе исчезнешь,
Мне вслед тебе захочется вдруг крикнуть,
Что разошлись, ей-богу же, напрасно
С тобой мы тридцать лет тому назад.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2013   15:39:42)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

С интересом прочитала эту предоставленную вами подборку, Геннадий.
да, ест о чем подумать.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2013   12:58:19)
(Ответ пользователю: Геннадий Ростовский)

Спасибо, Геннадий. Очень люблю стихи Олега Чухонцева.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (02.04.2013   13:01:29)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Мое любимое стихотворение Олега Чухонцева

Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колес нарастающий.
Вот и погас красный фонарь - юность, курящий вагон.
Вот и опять вздох тишины веет над ранью светающей,
и на пути с черных ветвей сыплется гомон ворон.

Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина,
ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, -
кажется, все, что улеглось, талой водой взбаламучено,
всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.

Это весна все подняла, все потопила и вздыбила -
Бестолочь дней, мелочь надежд - и показала тщету.
Что ж я стою, оторопев? Или нет лучшего выбора,
чем этот край, где от лугов илом несет за версту?

Гром ли гремит? Гроб ли несут? Грай ли висит над просторами?
Что ворожит над головой неугомонный галдеж?
Что мне шумит, что мне звенит издали рано пред зорями?
За семь веков не оглядеть! Как же за жизнь разберешь?

Но и в тщете благодарю, жизнь, за надежду угрюмую,
за неуспех и за пример зла не держать за душой.
Поезд ли жду или гляжу с насыпи - я уже думаю,
что и меня кто-нибудь ждет, где-то и я не чужой.

На эти стихи есть песня Сергея Никитина

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2013   09:21:52)

Олег Чухонцев

Этот город деревянный на реке ...

Этот город деревянный на реке -
словно палец безымянный на руке;
пусть в поречье каждый взгорок мне знаком
как пять пальцев - а колечко на одном!

Эко чудо - пахнет лесом тротуар,
пахнет тесом палисадник и амбар;
на болотах, где не выстоит гранит,
деревянное отечество стоит.

И представишь: так же сложится судьба,
как из бревен деревянная изба;
год по году - не пером, так топором -
вот и стены, вот и ставни, вот и дом.

Стой-постой, да слушай стужу из окон,
да поленья знай подбрасывай в огонь;
ну а окна запотеют от тепла -
слава Богу! Лишь бы крыша не текла!

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2013   09:23:31)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Олег Чухонцев

Что там? Босой и сонный, выберус ...

Что там? Босой и сонный, выберусь из постели,
дверь распахнув, услышу, как на дворе светает:
это весенний гомон - на лето прилетели,
это осенний гогот - на зиму улетают.

Круг завершен, и снова боль моя так далёка,
что за седьмою далью кажется снова близкой,
и на равнине русской так же темна дорога,
как от глуши мазурской и до тайги сибирской.

Вот я опять вернулся, а ничего не понял.
Боль моя, неужели я ничего не значу,
а как последний олух все позабыл, что помнил,
то ли смеюсь от горя, то ли от счастья плачу?

Бог мой, какая малость: скрипнула половица,
крикнул петух с нашеста, шлепнулась оземь капля.
Это моя удача клювом ко мне стучится,
это с седьмого неба наземь спустилась цапля.

Вот уже песня в горле высохла, как чернила,-
значит, другая повесть ждет своего сказанья.
Снова тоска пространства птиц подымает с Нила,
снова над полем брезжит призрачный дым скитанья...

Татьяна Frego   [Москва]    (03.04.2013   09:50:21)

Спасибо большое за тему...
С уважением, Татьяна.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (03.04.2013   12:34:58)
(Ответ пользователю: Татьяна Frego)

Рада, что вам тема показалась интересной.

С уважением,

Писарев   [Москва]    (03.04.2013   15:55:16)

Не знаю, возможно, для кого-то это стихотворение А.А. Ахматовой и не покажется малознакомым, но, скажем так - извне я его слышал единственный раз - благодаря героине И. Савиной в фильме "Продлись, продлись, очарованье..."

Кого когда-то называли люди
Цаpeм в насмешку, Богом - в самом деле,
Кто был убит - и чье орудье пытки
Согрето теплотой моей груди...

Познали смерть Свидетели Христовы,
И сплетницы-старухи, и солдаты,
И Прокуратор Рима - все прошли.

Там, где когда-то возвышалась арка,
Где море билось, где чернел утес,
Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
И с запахом бессмертных роз.

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор - к смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней - царственное слово.

1945. Фонтанный Дом

Фото мое. Осуществил все же давнюю мечту - побывать в Комарово. Фото 2009 г. (не выставили правильно дату на фотоаппарате).



Астсергей   (03.04.2013   16:01:02)
(Ответ пользователю: Писарев)

-- Да.. мысль первична, в Поэзии - это просто очевидно..

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (04.04.2013   02:12:25)
(Ответ пользователю: Астсергей)

По поводу мысли как доминанты в поэзии, согласна. Никакие пустые рифмовки с банальным содержанием и искусственной внешней "красивость" ( синоним пошлостью), кои привычно в интернете называют "прекрасные стихи у вас, дорогая... ( имя)" ( сколько раз читала подобные рецензии на стихи, которые читать было скучно и стыдно за автора, так вот никакие пустые, не имеющие глубинной мысли рифмовки стихами назвать нельзя. Сколь же концентрирована мысль в настоящей поэзии, будь то Пастернак, Бродский, Рубцов или Чухонцев, да любого настоящего поэта возьми - концентрация смыслов куда больше, чем где -либо. Плохие же стихи, особенно авторов в интернете,
часто имеют банальный смысл, чем и отличаются.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (04.04.2013   02:10:11)
(Ответ пользователю: Писарев)

Я уже писала выше, что из всех женщин-поэтов, ( не поэтесс, коих не признаю, а именно поэтов) выделяю именно Ахматову. Так что, наши вкусы в этом плане близки.




Ия Савина ведь наша, МГУшная. Она бывшая жена моего бывшего шефа-зав. кафедрой гидрогеологии Всеволода Михайловича Шестакова, у которого работала после защиты диссертации. По профессии я - математик МГУшный, но после защиты диссертации распределилась на геологический факультет МГУ. Фильм кстати грустный и замечательный.

Писарев   [Москва]    (04.04.2013   11:33:05)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

В свое время для меня было открытием, что она не профессиональная актриса и имеет образование МГУ. Если не изменяет память, журналистское?
А фильм действительно замечательный.
Спасибо!

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (04.04.2013   15:13:06)
(Ответ пользователю: Писарев)

Да, журфак МГУ.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (06.04.2013   08:00:01)

Все помнят и любят Новеллу Матвееву,зная ее в основном по песне "Девушка из Харчевни".


А вот еще одно стихотворение, также ставшее песней

Новелла Матвеева
Бездомный домовой


БЕЗДОМНЫЙ ДОМОВОЙ

Кораблям в холодном море ломит кости белый пар,
А лунный свет иллюминаторы прошиб.
А первый иней белит мачты, словно призрачный маляр,
И ревматичен шпангоутов скрип...

Говорят, на нашей шхуне объявился домовой —
Влюбленный в плаванья, бездомный домовой!
Его приметил рулевой,
В чем поручился головой,
И не чужой, а своей головой!

Домовой
Заглянул к матросу в рубку,
Закурил на юте трубку
И журнал облизнул судовой
(Ах, бездомный домовой,
Корабельный домовой!) —
И под завесой пропал дымовой...

...Перевернутый бочонок,
на бочонке первый снег.
Куда-то влево уплывают острова.
Как с перевязанной щекою истомленный человек,
Луна ущербная в небе крива.
Кок заметил: «Если встретил
домового ты, чудак,

То не разбалтывай про это никому!»
А рулевой про домового разболтал,
и это знак,
Что домовой не являлся ему.

Что не ходил к матросу в рубку,
Не курил на юте трубку,
Не мелькал в хитрой мгле за кормой...

Корабельный домовой,
Ах, подай нам голос твой!
Ау! Ау!
Ай-ай-ай!
Ой-ой-ой!

Загляни к матросу в рубку!
Закури на юте трубку!
Рукавичкой махни меховой!..

Волны пенные кипят,
И шпангоуты скрипят,
И у штурвала грустит рулевой...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (09.04.2013   17:50:52)

И снова мой любимый поэт Николай Рубцов.

Когда говорят о нем, вспоминают, как правило, "В горнице моей...", "Звезда полей", "В минуты музыки..." или " Я буду долго гнать велосипед".


И конечно "Тихая моя родина"...

Но этим не ограничивается творчество Рубцова.


Менее известные его стихи отнюдь не хуже


Николай Рубцов


из лирики



Николай Рубцов - стихи
Антология русской поэзии В твоих глазах
Для пристального взгляда
Какой-то есть
Рассеянный ответ...
Небрежно так
Для летнего наряда
Ты выбираешь нынче
Желтый цвет.
Я слышу голос
Как бы утомленный,
Я мало верю
Яркому кольцу...
Не знаю, как там
Белый и зеленый,
Но желтый цвет
Как раз тебе к лицу!
До слез тебе
Нужны родные стены,
Но как прийти
К желанному концу?
И впрямь, быть может,
Эго цвет измены,
А желтый цвет
Как раз тебе к лицу...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (10.04.2013   14:50:29)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Николай Рубцов


ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ



ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Я уеду из этой деревни...
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь на дворе глубока.

Мать придет и уснет без улыбки...
И в затерянном сером краю
В эту ночь у берестяной зыбки
Ты оплачешь измену мою.

Так зачем же, прищурив ресницы,
У глухого болотного пня
Спелой клюквой, как добрую птицу,
Ты с ладони кормила меня?

Слышишь, ветер шумит по сараю?
Слышишь, дочка смеется во сне?
Может, ангелы с нею играют
И под небо уносятся с ней...

Не грусти! На знобящем причале
Парохода весною не жди!
Лучше выпьем давай на прощанье
За недолгую нежность в груди.

Мы с тобою как разные птицы!
Что ж нам ждать на одном берегу?
Может быть, я смогу возвратиться,
Может быть, никогда не смогу.

Ты не знаешь, как ночью по тропам
За спиною, куда ни пойду,
Чей-то злой, настигающий топот
Все мне слышится, словно в бреду.

Но однажды я вспомню про клюкву,
Про любовь твою в сером краю
И пошлю вам чудесную куклу,
Как последнюю сказку свою.

Чтобы девочка, куклу качая,
Никогда не сидела одна.
— Мама, мамочка! Кукла какая!
И мигает, и плачет она...

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (11.04.2013   10:20:06)

Кто не знает "Короля поэтов" Игоря Северянина?
Разве что штатные сотрудники нынешнего бестолкового
и малокультурного телевидения, ну да "ток-шоу" им в руки:)

Вспоминая Игоря Северянина, у каждого из нас всплывают строки "Ананасы в шампанском"


Приведем в этой теме и это легендарное стихотворение Короля Поэтов.

Но дальше- конечно мы пойдем дальше! - будет и изюминка! Менее часто встречающиеся стихи Северянина:)




ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН

АНАНАСЫ В ШАМПАНСКОМ



УВЕРТЮРА



Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс...
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!


Январь 1915. Петроград.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (11.04.2013   10:21:09)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

А читали ли вы

ТАКОГО СЕВЕРЯНИНА?

Игорь Северянин

ГРАНДИОЗ


Грааль-Арельскому.

Все наслажденья и все эксцессы,
Все звезды мира и все планеты
Жемчужу гордо в свои сонеты, -
Мои сонеты - колье принцессы!

Я надеваю под взрыв оркестра,
Колье сонетов (размах измерьте!)
Да, надеваю рукой маэстро
На шею Девы. Она - Беcсмертье!

Она вне мира, она без почвы,
Без окончанья и без начала:
Ничто святое ее зачало:
Кто усомнится - уйдите прочь вы!

Она безместна и повсеместна,
Она невинна и сладкогрешна,
Да, сладкогрешна, как будто бездна,
И точно бездна - она безбрежна.

Под барабаны, под кастаньеты,
Все содроганья и все эксцессы
Жемчужу гордо в колье принцессы,
Не знавшей почвы любой планеты:

1910. Июнь.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (11.04.2013   10:21:46)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Игорь Северянин


В КОЛЯСКЕ ЭСКЛАРМОНДЫ.

Я еду в среброспицной коляске Эсклармонды
По липовой аллее, упавшей на курорт,
И в солнышках зеленых лучат волособлонды
Зло-спецной Эсклармонды шаплетку-фетроторт:

Мореет: шинам хрустче. Бездумно и беcцельно.
Две раковины девы впитали океан.
Он плещется дессертно, - совсем мускат-люнельно, -
Струится в мозг и в глазы, по человечьи пьян:

Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь, пены блонды!
Нет больше океана, умчавшегося в ту,
Кто носит имя моря и солнца - Эсклармонды,
Кто на земле любезно мне заменил мечту!

Екатеринослав.1914. Февраль.

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (11.04.2013   10:22:30)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Игорь Северянин



БАРБАРИСОВАЯ ПОЭЗА.

Гувернантка - барышня
Вносит в кабинет
В чашечках фарфоровых
Creme d`epine vinette.

Чашечки неполные
Девственны на вид.
В золотой печеннице
Английский бисквит.

В кабинете общество
В девять человек.
Окна в сад растворены,
В сад, где речи рек.

На березах отсветы
Неба. О, каприз! -
Волны, небо, барышня
Цвета "барбарис".

И ее сиятельство
Навела лорнет
На природу, ставшую
Creme d`epine vinette:

Мыза "Ивановка".1914. Июль.

Creme d`epine vinette: - барбарисовый ликер (фр.)

Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (11.04.2013   10:25:26)
(Ответ пользователю: Виолетта Викторовна Баша)

Биографическая справка:

Игорь Северянин (большую часть литературной деятельности автор предпочитал написание Игорь-Северянин; настоящее имя — Игорь Васильевич Лотарёв[1]; 4 мая (16 мая н.ст.) 1887, Санкт-Петербург — 20 декабря 1941, Таллин) — русский поэт «Серебряного века».

(1860—1904). По материнской линии являлся троюродным братом русской революционерки и советского государственного деятеля А. М. Коллонтай (урождённая Домонтович), а также приходился дальним родственником историку Н. М. Карамзину, поэту А. А. Фету. Первые 9 лет провёл в Петербурге. После разрыва родителей жил у тётки и дяди в их имении Владимировке в Новгородской губернии (ныне Вологодская область, под Череповцом, в этом имении сейчас находится музей Игоря Северянина). Закончив четыре класса Череповецкого реального училища, в 1904 году уехал с отцом на Дальний Восток. Затем вернулся назад в Петербург, к матери.
Первые публикации появились в 1904 году (за свой счёт), в дальнейшем на протяжении девяти лет Северянин издавал тонкие брошюры со стихами, приносившие долгое время лишь скандальную известность (например, растиражированный возмущённый отзыв Льва Толстого на одно из его стихотворений в начале 1910 года). Из поэтов старшего поколения поначалу обратил внимание на молодого Северянина лишь Константин Фофанов (впоследствии его и Мирру Лохвицкую Северянин объявил учителями и предтечами эгофутуризма).


На пике популярности

Успех пришёл к поэту после выхода сборника «Громокипящий кубок» (1913, предисловие к которому было написано Ф. Сологубом). В течение 1913—1914 гг. Северянин выступал со многими вечерами («поэзоконцертами») в Москве и Петербурге, встречая огромную популярность у публики и сочувственные отзывы критиков разной ориентации, в том числе критиков, скептически относившихся к футуризму. Для его лирики характерна смелая для тогдашнего вкуса (до грани пародийности) эстетизация образов салона, современного города («аэропланы», «шоффэры») и игра в романтический индивидуализм и «эгоизм»[2], условные романтически-сказочные образы. Стих Северянина музыкален (во многом он продолжает традиции Бальмонта), поэт часто использует длинные строки, твёрдые формы (некоторые изобретены им самим), аллитерацию, диссонансные рифмы.
Северянин был основателем литературного движения эгофутуризма (начало 1912), однако, поссорившись с претендовавшим на главенство в движении Константином Олимповым (сыном Фофанова), осенью 1912 года покинул «академию Эго-поэзии» (о выходе из движения объявил знаменитой «поэзой», начинающейся словами «Я, гений Игорь-Северянин…»). Впоследствии ездил в турне по России в 1914 г. с кубофутуристами (Маяковским, Кручёных, Хлебниковым).

Вышедшие после «Громокипящего кубка» сборники 1914—1915 гг. («Victoria regia», «Златолира», «Ананасы в шампанском») воспринимались критикой более прохладно, чем «Кубок»: Северянин включал в них в большом количестве ранние, незрелые «поэзы», а новые тексты из этих книг во многом эксплуатировали образность «Кубка», не добавляя ничего нового. В 1915—1917 гг. Северянин поддерживал (совместные выступления, турне, сборники) ряд молодых авторов, большинство из которых никакого следа в литературе не оставили; самым заметным учеником Северянина этого периода был Георгий Шенгели, который сохранил признательность учителю и после смерти Северянина посвятил его памяти несколько стихотворений. Поэтика Северянина этого периода оказала также определённое влияние на раннее творчество таких известных поэтов, как Георгий Иванов, Вадим Шершеневич, Рюрик Ивнев, впоследствии примкнувших к другим направлениям.
27 февраля 1918 года в Большой аудитории московского Политехнического музея прошел «поэзовечер», на котором состоялось «Избрание Короля поэтов». Венком и мантией «Короля поэтов» публика увенчала Игоря Северянина. Вторым был Владимир Маяковский, третьим — Василий Каменский.



В эмиграции в Эстонии (1918—1941)

Из тридцати восьми лет литературной деятельности Северянин почти двадцать четыре года прожил в Эстонии, где ещё до революции купил дачу в местечке Тойла и куда переехал в 1918 г. В 1921 г женился на эстонке Фелиссе Круут (единственный его зарегистрированный брак). Ездил в дальнейшем с выступлениями во Францию и в Югославию.
Поздняя лирика Северянина во многом отходит от его стиля 1910-х годов. Самые заметные его произведения этого периода — несколько получивших большую известность стихотворений («Соловьи монастырского сада», «Классические розы»), автобиографические романы в стихах «Колокола собора чувств», «Роса оранжевого часа», «Падучая стремнина» и сборник сонетов «Медальоны» (портреты писателей, художников, композиторов, как классиков, так и современников Северянина).


Могила Игоря Северянина в Таллине.


Переводил стихотворения А. Мицкевича, П. Верлена, Ш. Бодлера, эстонских и югославских поэтов.
Ни один другой русский поэт не отразил столь широко в своих стихах природу и жизнь Эстонии, как Игорь Северянин. Он же стал крупнейшим переводчиком эстонской поэзии на русский язык. Среди эстонских поэтов, чьи произведения Северянин перевёл на русский язык, — Хенрик Виснапуу, Мария Ундер, Алексис Раннит, Фридрих Рейнхольд Крейцвальд, Фридрих Кульбарс, Лидия Койдула, Юхан Лийв, Густав Суйтс, Фридеберт Туглас, Иоганнес Барбарус и Иоганнес Семпер.
После присоединения Эстонии к Советскому Союзу в 1940 году возобновил творческую активность, пытаясь публиковаться в советской печати.
Умер в оккупированном немцами Таллине от сердечного приступа, в присутствии Валерии, младшей сестры своей гражданской жены Веры Борисовны Коренди (девичья фамилия — Запольская, Коренди — эстонизированная фамилия её первого мужа Коренова).
Похоронен на Александро-Невском кладбище в Таллине.
Доходчивая музыкальность его стихотворений, часто при довольно необычной метрике, соседствует у Северянина с любовью к неологизмам. Смелое словотворчество Северянина создаёт его стиль. В его неологизмах есть многое от собственной иронической отчуждённости, скрывающей подлинную эмоцию автора за утрированной словесной игрой.[3]


Википедия

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B5%D1%80%D1%8F%D0%BD%D0%B8%D0%BD



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (19.04.2013   06:10:46)

Из бардовской поэзии 70-х.

Юрий Устинов

Каравелла


Am7 F C7+ Co# Dm7 G A7 A7+5
Серая мгла редела, ветер хлестал волну
Dm7 G C7+ F7+ Dm6 E7 Gm (A6+)
Шла моя каравелла в сказочную страну
Dm7 G C7+ F7+ Dm6 E7 Gm (A6+)
Шла моя каравелла в сказочную страну

Было компасом сердце, было тепло огней
Вечное лето - детство ветер дарило ей
Вечное лето - детство ветер дарило ей

Снова бегу на берег - утро мое прости
Больше никто не верит, песням моим простым
Больше никто не верит, песням моим простым

январь 1973 г.



Дина Немировская   [Астрахань]    (19.04.2013   07:13:52)

Дмитрий Кедрин

Кукла


Ни слова сквозь грохот не слышно!..
Из дома, где мирно спала,
В убежище девочка вышла
И куклу с собой принесла.

Летят смертоносные птицы,
Ослепшие в прожекторах!
У женщин бескровные лица,
В глазах у них горе и страх.

И в этой семье сиротливой,
Что в щели отбоя ждала,
По совести, самой счастливой
Тряпичная кукла была!

О чем горевать этой кукле?
Ей тут безопаснее всех:
Торчат ее рыжие букли,
На толстых губах ее смех...

"Ты в силах, - спросил я, - смеяться?"
И, мнится, услышал слова:
"Я кукла. Чего мне бояться?
Меня не убьют. Я мертва".

24 сентября 1941



Дина Немировская   [Астрахань]    (19.04.2013   07:16:04)
(Ответ пользователю: Дина Немировская)

Семён Кирсанов

ТБЦ

Роза, сиделка и россыпь румянца.
Тихой гвоздики в стакане цвет.
Дальний полет фортепьянных романсов.
Туберкулезный рассвет.

Россыпь румянца, сиделка, роза,
крашенной в осень палаты куб.
Белые бабочки туберкулеза
с вялых тычинок-губ.

Роза, сиделка, румянец... Втайне:
"Вот приподняться б и "Чайку" спеть!.."
Вспышки, мигания, затуханья
жизни, которой смерть.

Россыпь румянца, роза, сиделка,
в списках больничных которой нет!
(Тот посетитель, взглянув, поседел, как
зимний седой рассвет!)

Роза. Румянец. Сиделка. Ох, как
в затхлых легких твоих легко
бронхам, чахотке, палочкам Коха.
Док-тора. Кох-ха. Коха. Кохх...



Анна Токарева   [Москва]    (23.04.2013   01:04:24)

НИКОЛАЙ РУБЦОВ


ЦВЕТЫ

По утрам умываясь росой,
Как цвели они! Как красовались!
Но упали они под косой,
И спросил я: - А как назывались? -
И мерещилось многие дни
Что то тайное в этой развязке:
Слишком грустно и нежно они
Назывались - "анютины глазки".



Виолетта Викторовна Баша   [Москва]    (25.04.2013   05:19:31)
(Ответ пользователю: Анна Токарева)

Анна, я жюрю сейчас конкурс на Литзоне,и поэтому не сразу ответила вам, прошу прощения за запоздавший ответ.

Спасибо за участие в теме. Стихи Рубцова можно читать бесконечно и не уставая, они как вода родниковая, сколько не пьешь, все хочется еще.

Татьяна Frego   [Москва]    (25.04.2013   06:57:36)

Лев Лосев.

ПО ДОРОГЕ

В какой ты завел меня лес?
Какую траву подминаю?

"Ты веришь, что Лазарь воскрес?"
"Я верю, но не понимаю..."
"Что ж, после поймешь".
"Отольешь, уж если того конвоира
цитировать *. Все это ложь".
"Ты веришь, что дочь Иаира
воскресла, и дали ей есть,
и, вставши, поела девица?
В благую ты веруешь весть?"
"Не знаю, все как-то двоится..."

В ответах тоскливый сквозняк,
но розовый воздух в вопросах.
Цветет вопросительный знак,
изогнут, как странничий посох.

* В шестидесятые годы поймали и приговорили к расстрелу уникального нацистского пособника – еврея (ему удалось скрыть свое еврейство от немцев). Рассказывали, что негодяй вел себя до конца браво – когда его вели на расстрел, заявил: "Имею последнее желание – отлить". "Там отольешь", – ответил конвоир.

Сергей Лыков   [Москва]    (25.04.2013   13:51:34)

Если следовать теме -
Там,где капустные грядки,
Красной водой поливает восход,
Клененочек,маленький,матке
Зеленое вымя сосет.
С.Есенин.
Юный еще...
Или -
Листья падают,листья падают,
Стонет ветер протяжен и глух.
Кто же сердце порадует,
Кто его успокоет,мой друг?

С отягченными веками
Я гляжу и гляжу на луну;
Вот опять петухи кукарекнули
В обосиненную тишину!

Незнакомое,близкое,дальнее
И летающих звезд благодать.
Загадать бы желание,
Да не знаю чего пожелать...

Это более поздний.
Если покопаться - можно отыскать
бриллианты,взамен заезженных и нализанных
строк.














1