Булат Окуджава в польских переводах.


Рецензия на монографию Лидии Мазур-Межвы «Булат Окуджава в польских переводах. Когнитивные стратегии переводо-ведения» (LidiaMazur-Mierzwa. Булат Окуджава в польских переводах. Когнитивные стратегии переводоведения. WydawnictwoUniwersytetuHumanistyczno-PryrodniczegoJanaKochanowskiego, Kielce, 2008. 169 S.)
Творчество Булата Шалвовича Окуджавы широко известно во многих странах Европы и Америки, однако особенной любовью оно пользуется в Польше. Поэт неоднократно приезжал в эту страну, был близко связан с известными польскими писателями, артистами, оппозиционерами и диссидентами. Однако феномен «“польской” известности Окуджавы, почему он оказал на польскую культуру столь безусловное влияние – даже при некотором снижении популярности песен Окуджавы на его родине, в Польше его имя остается по-прежнему значимым и знакомым»1, – оставался до сих пор не исследованным. Его осмыслению, а также скрупулезному анализу польских переводов песен и стихотворений поэта, выполненному в парадигме новейших стратегий когнитивистики, и посвящена монография Лидии Мазур-Межвы «Булат Окуджава в польских переводах. Когнитивные стратегии переводоведения».
В главе первой «Булат Окуджава и Польша» Л. Мазур-Межва пытается ответить на вопрос, «почему негромкий голос русского поэта стал так дорог стране, которая ощущала своим долгом демонстрировать независимость от всего русского?» (с. 9). Исследовательница приводит не всем известные факты, свидетельствующие о том, что первая в мире пластинка с переводами баллад Окуджавы в исполнении лучших певцов и актеров появилась именно в Польше. Уже в 1962 г. в свет вышел перевод его повести «Будь здоров, школяр», а затем были изданы и переводы романов «Бедный Авросимов» (1971), «Мерси, или Похождения Шипова» (1974), «Путешествие дилетантов» (1981),. Со временем к польскому читателю пришли также издания стихотворных сборников Окуджавы: «Wiersze i piosenki» (1967), «Poezje wybrane» (1967), «Wiersze i ballady» (1974), «Zamek nadziei» (1984), а также двуязычное (на польском и русском языках) издание «Bułat Okudżawa. Pieśni. Ballady. Wiersze» (1986).
Л. Мазур-Межва с теплотой вспоминает о том, как стихи Окуджавы «широко ходили в размноженных экземплярах, передаваемых из рук в руки, упорно переписывались от руки, часто с дополнением “как их играть на гитаре”, с русским текстом, написанным латинским алфавитом» (с. 11-12), как «тексты эти проникали во все сферы общественной жизни. На школьных концертах пели ироническую “Песенку американского солдата”. В костелах раздавалась “Молитва Франсуа Вийона”, а у костра девочки, прижавшись к мальчикам, напевали “Балладу о голубом шарике” или же “Три любви…”» (с. 12). В начале 70-х популярность Окуджавы в Польше достигает своего апогея, а затем интерес и к нему самому, и к его песням ослабевает. И хотя «мода на Окуджаву» прошла, многие его помнят и поют и до сих пор. «Почему?» – спрашивает исследовательница и отвечает: «Если учесть, что к числу основополагающих черт польского характера нередко, наряду с гордостью и любовью к свободе, относят романтичность, повышенную чувствительность, особое отношение к женщине и умение вести задушевные беседы, то можно понять, как многое в творчестве Окуджавы этим чертам соответствует, и объяснить, почему поляки питают к Окуджаве столь постоянное чувство» (с. 13).
Украинскому и российскому читателю будет интересным узнать некоторые из приводимых в данной работе фактов, свидетельствующих об особенном отношении поляков к Окуджаве. В частности, не всем известно, что во время проходящего в Кракове в 2003 году Международного фестиваля Булата Окуджавы на центральной Рыночной площади – самой большой в Европе – собралось около 80 тысяч человек. «Такого, – цитирует автор интернет-источник, – Краков не видел ни разу за всю свою богатую историю. На открытой сцене был построен небольшой фрагмент старого Арбата, укрытый
Огромным зонтом с оригинальной подписью Окуджавы. На ратуше, которая возвышалась за сценой, лазером была высвечена символическая гитара. Пробило восемь часов – и краковчане ахнули: знаменитый краковский трубач вместо фанфар заиграл “Ах, Арбат, мой Арбат…”. Краков ожидало и другое потрясение: на площади собрался весь цвет польского общества – министры, крупные политики, видные бизнесмены. У поляков было немало спонсоров, которые поддержали этот проект, отнеслись к нему как к национальному празднику» (с. 23). И еще один любопытный факт: к девятой годовщине смерти Окуджавы в Варшавском театре «Сирена» Романом Колаковски, режиссером и автором посвященной барду поэмы «Булат Окуджава – Голубой человек», был поставлен одноименный спектакль. В 2007г., спустя десятилетие после смерти поэта, этот спектакль можно было увидеть и на фестивале «Золотое средство и поэтические встречи» в Кутно. Как отмечает исследовательница, к Окуджаве «как человеку, близкому польскому народу», обращают свои взоры поляки «и в радости, и в горе». «Бесспорным свидетельством сказанного, – пишет Л. Мазур-Межва, – представляется тот факт, что в траурные дни прощания с Папой Римским Иоанном Павлом II, когда по всем польским каналам показывали специальные программы, на одном из них несколько раз передавали песни в исполнении Б. Окуджавы» (с. 26).
Л. Мазур-Межва отмечает, что Окуджава «“попал” в Польшу тогда, когда она казалась советскому человеку окном в мир, ведь через него открывалась Европа, и он сказал о Польше то, чего советские люди или не знали, или не могли произносить вслух. Польский мотив звучит у “Булата” достаточно громко: это он свыше 50-ти лет тому назад, первый среди тех, кто жил в Советском Союзе, заговорил о Катыни в своем стихотворении о ночной Варшаве» (с. 13). О поляках, о Польше Окуджава писал в стихотворениях «Путешествие по ночной Варшаве в дрожках», «Прощание с Польшей», «По Польше елочки бегут», «Мнение пана Ольбрыхского», «Шестидесятники Варшавы», и это была «единственная “заграница”, которой пел песни певец надежды, во всяком случае, ни о какой другой стране он не спел так много» (с. 27). При этом, как подчеркивает исследовательница, важно помнить, что «центральной темой, объединяющей эти стихотворения, является сложность русско-польских
Исторических отношений, чувство исторической вины. переживаемое Окуджавой как очень личное, драматическое состояние» (с. 27). «Можно говорить, – делает вывод, проанализировав эти произведения, Л. Мазур-Межва, – что именно в “польских” стихах Окуджава выразил себя как гражданин. Он воспел мужество польских диссидентов, не боящихся Хулы и пытки, их подлинный патриотизм. И его сочувственный голос соединяется со звенящими глосами людей, чьи Души жгло от черной хвори» (с. 32).
Размышляя о песнях Булата Окуджавы и об особенностях авторской песни в целом, а также говоря о специфике обусловленного социальными трансформациями отношения к ней в наши дни, автор монографии соглашается с утверждениями А. Жебровской и А. Бед-нарчик о том, что на рубеже XX-XXI веков «освобождены каналы информации, и появилась возможность непосредственного выражения общественного мнения. Песня перестала исполнять роль заменителя формы общественной коммуникации»1. «По мнению Беднар-чик, – пишет Л. Мазур-Межва, – существовавшая культурная лакуна начинает заполняться: с одной стороны, достигнута свобода публикации и распространения творчества бардов (не только русских и польских, но также западных и запрещенных ранее эмигрантов), а с другой – искусная иносказательность песни потеряла смысл в качестве носителя законспирированной информации. Кроме того, творчество певцов-бардов перестало быть сенсационным или новаторским. Ведь то, что не запрещено, как утверждает Беднарчик, не манит»2 (с. 15).
Л. Мазур-Межва справедливо отмечает, что в России «особенность бардовской песни заключалась и в том, что она находилась словно бы в “двойной оппозиции” – противопоставлялась своей тональностью официальному пафосу, патетике, с одной стороны, а с другой – бросала вызов “мещанскому благополучию”: потребности в уюте, доме, она звала в горы, “за туманом” и т. д. Сегодня, с одной
стороны, к счастью, не возрожден пафос официальной культуры, как правило, отторгаемый негромкой интонацией авторской песни (впрочем, рост патриотических настроений в России может привести к новой “патетизации” производимых в культуре текстов). С другой стороны – изменились ценностные ориентиры социума, и молодой человек общества потребления хочет ездить на роскошном автомобиле, а не “ехать за запахом тайги” – антипотребительский пафос бардовской песни ему чужд. Окуджава становится символом эпохи, носящей имя “шестидесятничество”. Ему вменяют в вину романтическое отношение к своему времени, веру в возможность увидеть человеческое лицо своей страны. Окуджаве припоминают строки о “комиссарах в пыльных шлемах”, о “единственной гражданской” и т. п. [...] К счастью, – заключает исследовательница, – в Польше не происходит глумления над шестидесятниками, подобное тому. которое имеет место в России, и русские поэты-барды, несмотря на политические катаклизмы, продолжают занимать почетное место в нашей памяти, потому что апеллируют к бессознательным вечным потребностям человека в порядочности, достоинстве, благородстве» (с. 15-16).
Исследуя в первой главе своей монографии специфику восприятия песен Окуджавы в Польше, Л. Мазур-Межва эпиграфом к ней берет слова из выпускной работы «О воспитательном значении песенного творчества Булата Окуджавы» Ф. Борковского, написанной на богословско-педагогических курсах при отделении религиозного образования и духовного просвещения, обществе при Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. Ее автор – «выходец из атеистической семьи, пришедший к Богу, как он считает, не без посредства песен Булата Окуджавы, [...] человека, чье творчество стоит на христианских заповедях смирения, покаяния и прежде всего любви к ближнему» (с. 18). Ф. Борковский об Окуджаве пишет, что «Его голос для нас был гласом священника / В те безбожные годы к совести нашей взывал / Без надрыва Володи, без злобы, без осуждения / Сам, не зная Христа, нас для Господа уберегал» (с. 9). Подобный эпиграф к данной главе отнюдь не случаен. Анализируя широко известную в Польше «Песенку о моей жизни» поэта, исследовательница «как представитель католической страны» объясняет ее популярность среди поляков тем, что «песни – скрытые проповеди-заповеди
Окуджавы – это не только православное, но в целом глубоко христианское явление (несмотря на его вполне “атеистические высказывания” в адрес Всевышнего)» (с. 19), а говоря о, «пожалуй, самой популярной и самой любимой» в ее стране песне поэта «Молитва» и о песне «Путешествие памяти», подчеркивает, что «для польского [...] религиозного сердца, для которого факт существования Бога есть залог существования добра в мире, вера в это добро, надежда и готовность к прощению, даримые Окуджавой, оказываются близкими впитанным с детства заповедям» (с. 21).
Анализируя значительное количество произведений поэта, Л. Мазур-Межва приходит в выводу, что «христианская триада Вера – Надежда – Любовь (как говорят поляки: trzy muzy – три музы) проходит лейтмотивом через все творчество Окуджавы. Три сестры, Три жены, три судьи милосердных – Так персонифицирует поэт ценности, завещанные нам со времен апостола Павла и столь близкие польскому религиозному мироощущению. Польские исследователи творчества Окуджавы, впрочем, как и русские, усматривают в этом “тройственном союзе” слова-ключи к окуджавовской поэзии. Таким образом, мы можем сказать, что одна из причин популярности творчества Окуджавы в Польше (возможно, главная) заключается в близости его ценностных установок ценностям христианской религии, несмотря на неоднозначные отношения поэта с Богом [...] и в той доверительной интонации, которая близка польскому национальному характеру» (с. 22). И с этим нельзя не согласиться.
Вторая глава «Булат Окуджава в польских переводах. Стратегии польского переводоведения» монографии Л. Мазур-Межвы помимо анализа публикаций польских (А. Беднарчик, Т. Климович, М. Шимо-нюк, Я. Шимак-Рейферова, П. Фаст) и российских (С. Бойко, В. Новиков, С. Рассадин, Р. Чайковский, Л. Шилов и др.) исследователей, посвященных творчеству Б. Окуджавы, содержит также обзор теоретических работ в области переводоведения польских (Э. Бальцежан, С. Бараньчак, О. Войтасевич, Б. Келяр, Р. Левицки, Э. Табаковска, Б. То-каж, Т. Томашкевич, А. Писарска, Е. Пенькос и др.), российских (В. Виноградов, В. Огнев, В. Россельс П. Топер, А. Федоров, А. Швейцер и др.) и литовских (А. Диомидова) ученых, а также представителей «зарубежного» по отношению к Польше и России переводоведе-ния (И. Левый, А. Попович, О. Каде, А. Нойберт, Г. Егер, Ж. Мунен,
А. Менье, Э. Кари, Т. Савори, Дж. Кэтфорд, Ю. Найда и др.), в том числе тех, кого принято относить к «геттингенской школе» (Г. Тури, Ф. Пауль, В. Коллер и др.). Сразу же следует отметить, что в отличие от работ большинства польских исследователей, посвященных пере-водоведению, главный акцент в которых делается на оценке качества перевода и его тождества оригиналу, в рецензируемой монографии намечается новый подход как к теории перевода, так и к интерпретации индивидуальных переводческих практик. В частности, новаторской чертой монографии Л. Мазур-Межвы является представляемая в ней попытка «рассмотреть модификации текста в переводе, обусловленные содержанием национального когнитивного пространства принимающей культуры, и выделить модификации текста, причиной которых являются особенности индивидуального когнитивного пространства переводчика» (с. 43).
Разделяя главные принципы современной теории художественного перевода: «1) отказ от “нормативного” аксиологического подхода к переводу [...], 2) понимание перевода как интерпретации, 3) отказ от традиционного сравнительного анализа отдельных элементов оригинала и перевода в пользу сопоставления не текстов, а их моделей, 4) учет творческой личности переводчика как фактора модификации оригинала» (с. 47) и осмысляя переводческую деятельность как «вписываемую» в коммуникативный процесс, частью которого и является процесс порождения текста, Л. Мазур-Межва выдвигает гипотезу, суть которой заключается в том, что «во-первых, поскольку перевод есть интерпретация текста оригинала, сколь разными переводчиками бы он ни осуществлялся в принимающей культуре, его текст будет обязательно отличаться от текста оригинала в силу различий национальных когнитивных пространств, диктующих свои способы обработки информации о мире; во-вторых, у разных переводчиков, относящихся к одной принимающей культуре, при всем различии их личностных и художественных установок, будет наблюдаться общность в модификации оригинала, обусловливаемая общей частью их сознания – национальным когнитивным пространством» (с. 49). Исходя из этой гипотезы, исследовательница утверждает правомерность научного разговора о польском дискурсе переводов Окуджавы, который «должен неизбежно отличаться, например, от французских переводов поэта (французского дискурса)
По причине различия когнитивных пространств польской и французской культуры. Мы, – подчеркивает Л. Мазур-Межва, – говорим о французских переводах, поскольку во Франции творчество Окуджавы также пользуется популярностью, но, возможно, по иным причинам» (с. 49).
Автор монографии справедливо отмечает, что «популярность того или иного автора в принимающей культуре определяется тем, насколько национальное когнитивное пространство принимающей культуры совместимо с индивидуальным когнитивным пространством автора» (с. 49). При этом в качестве следующей из проверяемых далее наблюдениями над переводами предлагается гипотеза, согласно которой «индивидуальное когнитивное пространство творца культуры может совмещаться с когнитивным пространством разных культур в разных его точках: так, если для поляков близок христианский вектор творчества Окуджавы, то для французов, известных своей куртуазностью, певец может быть близок своим отношением к женщине (“Ваше Величество Женщина…”)» (с. 49).
В своем исследовании Л. Мазур-Межва делает акцент на сопоставлении смысловых моделей авторского и переводного текстов, выявляя тем самым специфику содержащейся в них информации об объекте повествования. Выбор такого подхода, с ее точки зрения, «связан с актуальной для современного периода развития лингвистики проблематикой когнитивной науки, аппарат которой позволяет описать содержание сознания в достаточно строгих терминах» (с. 50) с помощью обращений к таким единицам, как фреймы, концептуальные метафоры и концепты. В центре внимания автора монографии оказываются такие базовые концепты русской культуры, на которых основывается творчество Б. Окуджавы, как Вера, надежда, судьба И Любовь, Причем из внимания не упускается то, что именно «оценочный компонент концепта как ментального образования, разнящегося у представителей разных культур, объясняет возможность различного взгляда на исходную денотативную ситуацию, представляемую субъектом в терминах этого концепта, а целевой деятельно-стный аспект концепта предполагает возможность различных сценариев ее осмысления у носителей разных сознаний» (с. 52).

http://www.testsoch.net/o-poete-s-lyubovyu-chast-2/


Количество просмотров: 686
Количество комментариев: 0
Метки: Окуджава
© 22.12.2015 Ковальчук Ан

Эдуард Иванов       24.12.2015   18:20:55

Премьера ожидаемого фильма онлайн










1