Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Куда уходят сыновья Глава 3

[Владислав Иванов]   Версия для печати    


1
Кленов прогуливался по центральной улице города, хорошо знакомой ему с раннего детства.
Настроение было прекрасное, как и погода, которая летом всегда хороша в этом благословенном южном краю. Экзамены и войсковая практика уже позади, а впереди каникулы, последние в его курсантской поре. А еще через год будет его первый отпуск, но уже офицерский. Сколько их ему предстоит? Двадцать, двадцать пять, тридцать? Но придет и последний.
Кленов попробовал представить себя, когда ему стукнет полвека или даже лет шестьдесят, а возможно, и больше. Если его минует неизлечимая хворь или подлая пуля, тогда это будет седовласый поджарый мужчина, еще совсем не старик, любитель спорта и привлекательных женщин, конечно, тоже в годах, но обязательно сохранивших горячее сердце и стройную талию.
У перекрестка он купил пачку пломбира и остановился на краю тротуара. Зеленый свет должен был вот-вот поменяться на желтый, и Максим, как обычно, не хотел рисковать. Но пара нетерпеливых девчонок бросилась по еще свободному переходу. Одна из них показалась Максиму знакомой — ну конечно же, это Люська, бандитка, а вторая, высокая, видимо, напарница ее по уличным грабежам: именно такую, беленькую, баскетбольного роста упоминала Людмила. И тогда Максим без раздумья бросился следом, не зная еще, зачем нужна ему эта погоня. Но уже рванулась вперед стая машин, пронзительно взвизгнули тормоза, зловещий бампер стремительно надвинулся слева и едва не сбил его с ног. Кленов остановился посредине проспекта, потому что и сзади, и впереди с ревом катился железный и тоже нетерпеливый поток.
— Молодой человек, вам жить надоело? — послышалось из машины, которая его только что пощадила. — Макс, самоубийца несчастный!
Из-за опущенного стекла остановившейся «Лады» смотрело симпатичное личико Жанны Петренко, его одноклассницы, а Люська с подругой были уже на другой стороне и садились в темное БМВ со знакомыми номерами — то была машина молодого Забарова. Невероятное, мистическое стечение обстоятельств — сразу столько знакомых ему людей встретились в одной точке большого и людного города!
— Макс, побыстрей! Я же не могу здесь торчать.
Жанна приоткрыла правую дверцу, и Максим протиснулся в «Ладу» под сердитые гудки стоявших сзади машин.
— Ты можешь догнать вон ту БМВ? — спросил он, даже не успев поздороваться.
— Нет, не могу. Пока я развернусь, она будет уже далеко, да и в гонках по улицам города мне участвовать как-то не приходилось. Да и зачем?
— Конечно, зачем? — Кленов и сам удивился. — Ну здравствуй, Жанет! Я не видел тебя целую вечность.
— Здравствуй, Максим! Целуй меня вот сюда, — не останавливаясь и не отрывая глаз от дороги, она подставила щеку. — Уж не ради ли тех девчонок, короткой и длинной, ты рисковал своей жизнью?
— Интересны мне не они, а тот, который их подобрал.
— Твой дружок?
— Скорее наоборот. Сынок одного депутата.
— Слушай, пошли они…Лучше расскажи о себе, хотя я о тебе многое знаю.
— И что же ты знаешь?
— Что ты курсант, но через год будешь уже офицером, что чемпион нашего города по этому, как его…Одним словом, что-то японское, а может китайское.
— И откуда твоя информация? Ведь мы не виделись уже четыре, нет, уже целых пять лет.
— А твоя сестренка зачем? Но это наша с ней тайна.
— А ты как поживаешь?
— Вышла замуж, потом родила — обычное бабское дело.
— Жанет, я тебя поздравляю!
­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­ — ­­Спасибо, — она затормозила у светофора и внимательно посмотрела ему в лицо своими чуть раскосыми, кошачьими, таинственными глазами. ­– И совсем обо мне не жалеешь? Не ревнуешь хотя бы? Ладно, все равно правды не скажешь. Сейчас едем ко мне на дачу. Там тебя ожидает сюрприз.
Она верна себе ­– решает сама, не спрашивая его мнение и даже не интересуясь им. Красивая молодая женщина с повадками королевы – какой была, такой и осталась, другой быть не хочет и, наверно, не может. Кленов ничего не ответил, и его молчание было воспринято как согласие.
Загорелся зеленый, машина тронулась, и какое-то время Жанна тоже молчала.
— А я вот тебя не забыла. Представь себе! И хотела как-нибудь встретиться, — поразмыслив, сказала она. – Но подумала – пусть это решает судьба. Глупо? А мы, бабы, вообще странные существа. Не умные и не глупые, а просто особенные, и потому по-вашему странные.
Жанна всегда была немного философом, чем они с ней и схожи, но в отличие от него, философа молчаливого, любила поговорить, наслаждаясь собой и не сомневаясь, что и другие наслаждаются ею.
— Вот судьба и решила, — с удовольствием продолжала она. — Сегодня. Взяла и чуть ни бросила тебя под колеса моего лимузина. Эффектный жест, правда? Мол, на, получи своего кавалера со всеми его потрохами.
Рядом с ним сидела прежняя Жанна и в то же время другая. Она поправилась, видимо, после родов, и волосы из каштановых стали рыжими, и карие миндалины глаз с белками чистого голубоватого фарфора светят царственной полуулыбкой, которая предназначена не собеседнику, а всем, кто видит ее, и такая же полуулыбка на полных сочных губах, над которыми заметен легкий пушок. И во всем ее облике, в неторопливых, изящных жестах, небрежном, снисходительном тоне все та же уверенность высоко ставящего себя и хорошо думающего о себе человека. И эта ее значительность стала даже более выраженной и подчеркнутой. И Кленов по-прежнему готов ехать с ней хоть с богом в рай, хоть с чертом в ад. Хотя, может быть, это ему только кажется, и он все же избавился от сладкого наваждения по имени Жанна. Но посмотрим, что будет дальше.
Они выехали за город. Шоссе здесь было широкое, четырехрядное, с белой разделительной полосой посредине. «Пятнадцать минут Америки»— так называли этот участок дороги.
— А твой муж, — вдруг спросил Кленов, — он тоже там будет?
— А что муж? – она подумала и добавила загадочно улыбаясь. – Вы друг другу понравитесь. Тем более я ему рассказывала о тебе, представляя тебя в самом выгодном свете.
А как же иначе? Ведь он ее школьный друг, так сказать, а какой-нибудь замухрышка ей нравиться, конечно, не может.
— Впрочем, — подумав, добавила Жанна, — он улетает в Штаты.
— В командировку?
— Вроде того, но не совсем. Его там берут на работу.
— А ты?
— Может быть и я следом за ним, если он американцам понравится.
Кленов смотрел на дорогу, на встречные машины и на те машины, которые они обгоняли, и стрелка спидометра уже дрожала на цифре 120. А Жанна с гордостью рассказывала о сыне, который, конечно же, мальчик особенный, потому что обычного, как у всех, у нее и быть не могло, и о своей заочной учебе на факультете, где преподает ее муж – завкафедрой и уже доктор наук, кстати, самый молодой в институте. А как она умудрилась выйти замуж именно за того кандидата, который должен стать доктором, причем очень скоро? Чутье! Есть такое качество у некоторых людей. И это чутье ей говорит, что и Макс тоже не вполне ординарная личность и тоже станет известным, а в чем именно, она пока что не знает. А как муженька своего захомутала? О, это проще простого. Для настоящей женщины, добавил Максим. Разумеется, как же иначе! Она вела себя как прилежная, целомудренная студентка, всегда сидела в первом ряду и внимала его мудрым речам. И ела глазами начальство, как в армии говорят, и в конце концов съела? Именно, Макс, именно так. Она засмеялась. Этот образ ей явно понравился. Мужчины – пища для умных и понимающих женщин, как планктон для китов, а Кленов поправил — или плотва для прожорливых, хищных акул. И это ей тоже понравилось, хоть и было, вроде, не лестно.
— Ну, ты меня понимаешь, и всегда понимал, — сказала она. – За что я тебя и...
Она многозначительно замолчала, но не дождавшись его реакции, с гордостью заявила:
— Моя совесть чиста – чужих семей я не рушу.
— Он не был женат?
— Конечно, а это для мужчин его возраста очень опасно.
— И ты выступила в роли спасительницы. А сколько ему?
— В сентябре будет сорок.
— Вполне терпимая разница.
— Проблема не в возрасте, мой милый курсант и будущий офицер.
— А в чем же?
Она взглянула на него искоса.
— Так тебе все и скажи.
Но все же сказала:
— Плохо, когда человек погружается во что-то одно. Тогда все другое, в том числе и любимая женщина, превращается в дело десятое. Мужчина должен жениться до тридцати, иначе становится односторонним и скучным, и это неисправимо.
Он слушал ее и думал о том, что у них с Жанной совершенно разная жизнь, и она теперь ему интересна не более чем всякая симпатичная женщина, и, возможно, ему не стоит ехать в чужую компанию, потому что он не любит бывать среди незнакомых людей, которые разглядывают его, как какого-нибудь кобеля на выставке высокопородных собак. Так что зря он ей подчинился. Игра в поддавки разрушает и потому очень опасна. Главное – прямо идти к своей цели и не рыскать по курсу.
А между тем они свернули с шоссе и въезжали в дачный поселок.
— Это наш «Космос».
— Что? – не понял Максим.
— Я говорю – это «Космос», наш дачный поселок.
— А почему именно «Космос»?
— Тут копают грядки кандидаты и доктора всяких наук.
— Скажи своему ученому мужу, что в машине движок застучал.
— Хорошо, я скажу это своему ученому мужу.
Тон у нее был спокойный и ласковый, она как бы успокаивала его, как умелая дрессировщица зверя, который вдруг зарычал.
Они остановились у голубых деревянных ворот. За ними был сад и дом с мезонином средней по нынешним меркам величины. Вокруг стояли дома и меньше и больше, и бедней и богаче, временные сарайчики и сказочные терема с витиеватой резьбой и веселыми петухами, разукрашенными, как старинный лубок. Этот же рядом с ними казался скромным середнячком.
— Приехали, — сказала Жанна, — помоги мне с вещами.
Перегнувшись через спинку сидения, они укладывали в сумку то, что Жанна купила, и в салоне вкусно запахло снедью. И в этот момент Кленов увидел свою одноклассницу Устименко. Милая Нелька, их школьная поэтесса, спускалась с крыльца дачного дома, свободной рукой поддерживая живот, в котором несла как минимум двойню.
— Вот тебе и сюрприз, — веселясь, сказала хозяйка. — Ведь ты за ней тоже ухлестывал, кажется в восьмом классе, а потом запал на меня. Или ты обожал нас обеих? И обеих, увы, упустил. Не везет тебе с дамами, Макс. Зато везет, наверное, в воинской службе, и потому быть тебе генералом.
Нелли в длинном бардовом халате и в комнатных тапочках медленно подходила к машине и всматривалась в Максима, узнавая и улыбаясь ему. Когда-то это была худенькая стройная девушка, легкая, как одуванчик, а теперь неуклюжая пышка, с опухшими икрами и одутловатым лицом, но с прежними огромными доверчивыми глазами.
— А мужа ее Иваном зовут, — добавила Жанна, вытаскивая из багажника еще какие-то сумки, — кстати, афганец.
—Он у меня, — Нелли на мгновенье запнулась, — он у меня инвалид. В Афганистане потерял обе ноги.
Она уже много раз говорила об этом, привыкла и потому обходилась без особых эмоций.
Кленов перетаскал на веранду сумки с провизией и вернулся к женщинам, которые устроились во дворе на скамейке.
— Нелли всегда была у нас девушкой романтической, — сказала Жанна своим обычным снисходительным тоном и обняла ее плечи, — а теперь стала и героической.
— Жанна, пожалуйста, перестань.
— Нет уж, пусть знает наших. Герои бывают не обязательно в камуфляже, но и в таких вот домашних халатах. Она, молодая, красивая и очень талантливая, вышла замуж за инвалида, который уже…
— Прекрати! Я тебя умоляю!
Нелли уже чуть не плакала, но Жанна между тем продолжала:
— …который уже загибался, себя потеряв. Ну ты ведь знаешь судьбу многих афганцев, особенно инвалидов. Война изломала их душу, а Нелька одного из них подняла и поставила на ноги, говоря не только образно, но и буквально. Однако ты сам все увидишь.
— Вами можно гордиться!
Кленов сидел между ними и, разволновавшись, обнял их за плечи.
— Вот ею можно годиться, а мной-то за что? Хотя, — Жанна гордо вскинула голову, желая и здесь подчеркнуть свою роль, — Эту дачу они строили вместе с моим мужиком и теперь в ней живут и стерегут заодно. А мы здесь бываем только наездом в роли гостей, так сказать. Иван парень станичный, в городе без жилья, а у Нельки и без них пятеро — родители, бабушка, брат с сестрой — ступить некуда. Да и характер у Ивана не сахар.
Нелли вздохнула.
— А где он, твой суженный? — спросил Кленов.
— У соседей, что-то там мастерит.
— Руки у него золотые, а голова светлая. Все может. Этого у нашего Ванечки не отнимешь. И не только этого. Правда, Нелли? Ведь бабы мужиков любят не только за их умелые руки. А ты его любишь. Ну, признавайся, мамочка ты моя!
Жанна шутила и осторожно обнимала подругу.
— Макс, а ты когда женишься? Такой классный скакун и до сих пор без седока. И куда девки смотрят? Но ничего, у Нельки теперь другие заботы, а я тебя к рукам приберу.
Она сказала это со скрытым намеком, и хотя губы ее по-прежнему улыбались, но взгляд стал серьезным.
— Жанка, не хулигань, а то все расскажу твоему ученому мужу.
Нелли погрозила ей пальцем.
— Во-первых, настоящие подруги не предают, а во-вторых, со своим благоверным я как-нибудь разберусь и сама. Так что учти, без пяти минут лейтенант, я тебя честно предупредила.
— Предупрежден, значит вооружен, — отшутился Максим.
А женщины ушли на кухню готовить ужин, потому что скоро придут рыбаки, муж Жанны с приятелем, как всегда с пустыми ведрами и желудками. Они появились минут через тридцать со стороны огорода и пока шли через посадки картофеля, Кленов определил, что муж — это плотный, солидный, лысеющий господин, потому что второй, весь обросший рыжими, светлыми до желтизны волосами, с козлиной бородкой, сутулый, с какой-то разболтанной, нервной походкой, для такой разборчивой дамы, как Жанна, в мужья не годился.
Первый мужчина мельком взглянул на Максима, молча кивнул и с достоинством проследовал в дом, а второй задержался, протянул Кленову руку (ладонь у него была влажная и холодная, а с тыльной стороны в густом рыжем пуху и в веснушках), назвал себя Левой и стал рассказывать, какая рыба еще недавно водилась в здешних местах. Рассказывая это, он будто ощупывал лицо Кленова своими серыми быстрыми бесцеремонными глазками, держал себя раскованно и даже развязно, но это не задевало, потому что было естественно, добродушно и очень ему подходило, как будто другим и представить его невозможно. Козлиная бородка Левы смешно выставлялась вперед, жирно и плотоядно блестели в зарослях рыжих, будто ржавых, волос толстые губы, а за частоколом крепких желтых, наверно, от табака, зубов ворочался большой мясистый язык. И губы и язык были сочными, яркими, будто с них сняли кожу и проступила свежая кровь.
Обедали на веранде за большим и старым, в прошлом канцелярским столом с зеленым сукном, на который постелили клеенку. Пили водку, а Жанна вино, закусывали колбасой, сыром, копченой рыбой, салатами, ели борщ и жаркое. Все было сытно, добротно и вкусно.
Верховодил разговорчивый Лева. Поскольку Кленов был среди них в первый раз, основное внимание уделялось ему. Лева расспрашивал о состоянии армии, презрительно высказывался о правительстве, которое загоняет военных в тупик, рассуждал о Чечне, назвал политику Ельцина дуростью, и, слава богу, что этот недалекий пьяница сдал Путину пост президента, а насколько Путин хорош в этом качестве, покажет ближайшее будущее.
— Но самое печальное во всей этой истории то, что у нас создана такая система, которая благословляет, а значит и поощряет самые отвратительные и опасные для будущего страны качества человека — глупость и подлость. А рычаг влияния прост и надежен — размеры доходов. Кто у нас процветает? Прохиндеи и дураки. Так в какой-то мере было всегда, но особенно в последнее время. Вместе с приватизацией пошел процесс подлетизации общества. Неплохо устраиваются и дураки, но настырные, а также бесталанность, но наглая.
Эту фразу Лева произнес с особой патетикой и торжеством, словно ученый, который объявляет о сделанном им открытии.
— Вот, например, рекламные ролики на ТВ — эти выкидыши врожденной глупости…
И тут его прервал Жаннин муж, который до этого отрешенно помалкивал:
— Лева, пожалей наши уши, нам еще не хватало, чтобы мы обсуждали рекламу. Тебе мало, что она нас везде достает?
Сказано было спокойно, но довольно категорично, и разговор сразу пошел о другом. В отличие от болтливого Левы хозяин дома был сдержан и полон достоинства. Похоже, он осмысливал каждое слово и каждый жест, взгляд, поворот головы. Кажется, что даже непроизвольное моргание век или дыхание для него имеют значение, осознаны и управляемы им, а поскольку управляемы, как он считает, правильно и, стало быть, хорошо, то это рождает у него чувство уверенности, основательность и довольство собой.
Он ел неторопливо, тщательно и с наслаждением пережевывая салат, промокал бумажной салфеткой черные, как сажа, усы и сухие, аскетичные губы, откинувшись на спинку стула, несколько минут отдыхал от работы по употреблению пищи, перекинулся парой фраз с Левой и Жанной, похвалил Нелли, которая готовила сегодня обед, а пить кофе устроился на тахте у стены и сидел там, закинув ногу на ногу с видом постороннего наблюдателя, которого мало интересуют люди, его окружающие. Казалось, что он был очень доволен и едой, и своей дачей, и своей молодой и красивой женой, и своими друзьями, а более всего самим собой — своей сытостью, своим здоровьем, своим умением жить, делая все умно, добротно, удачно, а главное, удобно для потребления. И Жанну, жену свою, он тоже употребляет, когда пожелает того, как пищу, которую она готовит ему. И кажется, что от этих щедрот своих он готов поделиться, выделив толику и другим, если они, другие, приятны и угодны ему.
Жанна держала себя радушной хозяйкой и, кажется, тоже была вполне довольна собой. Ее полные бедра были туго обтянуты джинсами, а высокая грудь тяжело колыхалась при каждом шаге — молодая, сильная, цветущая женщина, от нее словно аромат исходил или свет, или что-то еще, невидимое, но мощное, как радиация. Лева кружил над ней, словно муха над медом, а муженек оставался невозмутимым, видимо, ему это было даже приятно, как ребенку, если кто-то восхищается его любимой игрушкой.
В конце обеда, наконец, появился Иван. Поскрипывая протезами, он тяжело поднимался по ступенькам веранды, обнаженный до пояса, мускулистый, с густой черной порослью на загоревшей груди, мужественный и колоритный, похожий на героя вестерна. Ему бы еще широкополую шляпу, надвинутую на глаза.
— Ваня, а мы тебя уже заждались, — сказала Нелли особым, внимательно-ласковым голосом, каким она говорит, видимо, только с ним, и, с усилием поднявшись со стула, пошла навстречу ему, словно желая помочь подняться по лестнице.
Наверное, эта привычка осталась у нее еще с той поры, когда она его опекала и когда без ее поддержки он не мог обойтись. Иван положил руку ей на плечо, но, не опираясь, а лишь слегка приобняв, и сказал с добродушной ворчливостью:
— Да сядь ты, наконец.
Голос у него был глухой, с хрипотцой, лицо жесткое, словно вырубленное из камня, над верхней губой чернела полоска усов, а в серых глазах теплела смущенная, несвойственная его облику мягкость. Он окинул взглядом компанию, подошел к Кленову и протянул ему руку.
— Иван Панин, сержант, конечно, в отставке.
— Максим Кленов, сержант, но еще не в отставке, — улыбаясь, и в тон ему ответил Максим.
Иван понравился ему сразу и, видимо, навсегда.
— Надо было проводку закончить, — сказал он, отвечая на немой вопрос в глазах Нелли. — У них там все на соплях, удивляюсь, как до сих пор не сгорели.
— Проводка, проводка, а там хозяйка молодка, — встрял рыжий Лева, но Иван пропустил его шутку мимо ушей.
— Иди руки хоть вымой, да оденься к столу, — сказала Нелли тоном ворчливой жены, но никто в эту ее ворчливость не верил.
Пока Иван не вернулся, она отвела Кленова в угол веранды, где стояли два кресла, и рассказывала ему о нем, о том, что сейчас ему все еще трудно после Афганистана, хотя с тех пор прошло уже много лет, что никак не смирится с тем, что калека.
— Ведь он очень сильный, — шелестел ее взволнованный голос, — он кандидат в мастера спорта по самбо, привык, что все может, а тут упал с лестницы и заплакал — не от боли, а от неловкости, плачет и колотит кулаком по протезам. Но сейчас самое худшее уже позади. Протезы достали немецкие, ходит нормально, даже пробует танцевать, как Мересьев, нашел работу на фирме, думаю подтолкнуть его в институт — пусть учится, хоть уже и не мальчик. Но без помощи Жанны, Левы, других я бы не справилась.
— И все-таки главное — это ты, — сказал Кленов и обнял ее, подчиняясь теплому чувству к ней и восхищаясь ею.
А Лева между тем витийствовал, расхаживая вдоль стола и размахивая руками:
— Говорят, что религия — это чистый идеализм, но парадокс уже в том, что идеализм живет в сознании даже тех, кто его проклинает. У Гегеля — мировой дух, мировой разум, а Хрущева, например, сняли за волюнтаризм, то есть за то, что он слушал свой личный дух и свой личный разум. Да и весь наш бывший социализм — есть благое стремление строить общество в соответствии с красивой и благородной идеей. А как это называется с точки зрения основного вопроса классической философии? — Лева оглядел комнату торжествующим взглядом. — Правильно — идеализм.
Кленов был с этим согласен, и все-таки Лева его раздражал настырным желанием спорить, опровергать и поучать.
Подошла Жанна и села рядом с ним на тахту.
— Ну, как, не скучаешь?
— С нами не поскучаешь, — вместо нее ответила Нелли, — особенно с Левой.
— Видишь, какие мы семейные, степенные тетки, — сказала Жанна, улыбаясь и словно дразня его.
— Я поеду, наверно, — Кленов поднялся, — у меня ведь дома не знают, куда я пропал.
— Хорошо, я тебя отвезу. Мне все равно надо в город.
Кленов догадался, чем это может кончиться, и сердце его сжалось тревожно и радостно.
— А когда ты вернешься? — обеспокоился Лева.
— Завтра, Левушка, завтра, ты уж как-нибудь потерпи без меня.
— Аркадий, твоя жена уезжает и, между прочим, с ночевкой.
— Что поделаешь, надо кому-то. Завтра утром должен явиться сантехник. У нас ремонт, а я этой грязи терпеть не могу. Сама затеяла, пусть и возится.
— Ну, смотри, друг Аркадий. Но жена нам дана для того, чтобы держать ее при себе.
— Вот когда женишься, я посмотрю, как ты выдержишь, чтобы кто-то круглые сутки маячил перед тобой, — сказала Жанна и потянула его за бороду. — Женщину можно стреножить, если она сама того пожелает, но таких я еще не встречала. Разве что Нелли, но она у нас исключение из общего правила.
Жанна балагурила, а Нелли была серьезной и смотрела на Кленова внимательным, изучающим взглядом. Максим за руку попрощался с Иваном и пообещал, что они еще обязательно встретятся.
— Ты где был в Афгане? — спросил он, уже уходя.
— В Шинданте, недалеко от Герата.
— А Новикова помнишь?
— Лейтенанта Новикова? А как же!
— Сейчас он майор и командует нашей ротой.
— Слушай, мне бы встретиться с ним, поговорить.
— Он в отпуске, вернется, я тебя с ним сведу.
Жанна была уже за рулем и сигналила нетерпеливо. Иван проводил Кленова до машины, и они еще раз попрощались крепким мужским пожатием.
— Рыбак рыбака видит издалека, — сказала Жанна, — все, можно ехать? Как быстро вы с Иваном друг друга признали.
— Мы с ним одной крови.
Уже когда выехали на шоссе и набрали скорость, и встречный воздушный поток, врываясь в окно, трепал рыжие волосы Жанны, и они были, как огонь костра на ветру, Кленов спросил:
— Как мне теперь вас величать, гражданка Вербицкая?
— Как и прежде, Жанна Вербицкая. Фамилию я не меняла.
— А мужа?
— Аркадий Евгеньевич Соколов. И чтобы ты больше не мучился, соображая, какие задать мне вопросы о моей автобио, вот тебе необходимая информация. Сын сейчас гостит у свекрови. Бабушка и дедушка Соколовы его обожают, потому что внук долгожданный и очень похож на деда — так они говорят, но я так не считаю. Семейство образованное, академики. Это о них. А что касается моего… Папа скончался. У него всегда было слабое сердце, и до пятидесяти лет он не дожил. Мама продолжила его бизнес и, знаешь, неплохо, да и вообще процветает. Завела даже бой-френда, который мне в братья годится и… — она засмеялась, — старается держать его от меня встороне. Ну и что? Молодец! Моя мамуля настоящая бизнеследи и образец для меня.
— А как ты?
— Все прекрасно. Оканчиваю институт под колпаком у Аркаши. У него там все преподаватели – друзья и знакомые, так что я и на лекции почти не хожу. Ладно, обо мне хватит. А теперь мой вопрос, — она остановилась, свернув на обочину у кустов иживики. — Ты почему меня кинул?
Кленов только собирался с мыслями, но она, не дождавшись ответа, продолжила:
— Молчишь… Потому что тебе нет оправданий, — в ее голосе звучала обида. — Да, да, я тоже вела себя… — она неопределенно помахала рукой и повела глазками, кокетливо и очень по-женски, — ну гонор, ну взбрыкнула, ну пофлиртовала немножко с этим дюжим, но, согласись, дебильным баскетболистом. И как ты мог даже подумать, что у меня с ним что-то получится! Это наше, женское — вас подразнить, поиграть с вами, как большая и мудрая мышка с несмышленым котенком. А ты меня кинул. И даже в армию сбежал от меня. Ну, признайся же в этом. Давай, сейчас уже можно… Обиделся, видишь ли, глупенький мальчик. Хоть сейчас ты меня понимаешь?
Кленов кивнул. Он чувствовал, как от нее исходит поток горячей энергии, который постепенно обволакивает и подчиняет его, и он больше не думает ни о чем, а только, наслаждаясь и радуясь, плывет в этом потоке.
— Вот мне тогда действительно было обидно. Я тебя даже возненавидела на какое-то время! Ведь, кажется, не последняя девушка в нашем городе! А со мною вот так! Мол, переспали и отвали!
Казалось, она сердится, но на самом деле она не сердилась. Она открылась ему, ждала и звала его, властная и уверенная в том, что он отзовется, не может не отозваться, и он рванулся к ней, и стал целовать ее щеки, глаза и, наконец, эти влажные, теплые, не пассивно послушные, а ищущие, жадные губы. Мимо по шоссе проносились машины, одна издала долгий сигнал, видимо, это водитель позавидовал им и приветствовал их.
Жанна оторвалась от него и повернулась к рулю.
— Ну вот, теперь ты живой, а то явился, как каменный гость к донне Анне. А сейчас мы поедем ко мне. Ты много мне задолжал за все эти годы.
Она торжествовала, довольная, что может распоряжаться своей и чужою судьбой.

Около двенадцати ночи Кленов, наконец, выбрал минуту, позвонил домой и сказал матери, что заночует у одноклассника. У кого именно, он не придумал. Видимо, по его счастливому голосу мать догадалась о чем-то подобном, потому что не стала ни допытываться, ни упрекать за то, что он, не предупредив, исчез неизвестно куда.
— Мы тут попереживали немного, но ведь ты уже взрослый, и я знала, что обязательно позвонишь, — только и сказала она.
— До завтра, спокойной вам ночи.
— Теперь-то ночь будет спокойной.

2
Уже утром, когда они завтракали, явился сантехник и за уточнением предстоящей работы обратился к Максиму, приняв его за хозяина. Естественно, Жанна тут же вмешалась, но потом они хохотали над этим, разгоняя ночную усталость и сон крепчайшим горячим кофе.
— А ты не боишься, что Аркадий что-то узнает?
— Исключено. Он поглощен только собой. Я нужна ему разве на кухне или в постели, когда он пожелает, а такое желание у него возникает не часто.
— А Лева? Очень любопытный товарищ.
— Продавать меня ему совершенно не выгодно. Он тоже озабочен сейчас только одним — уехать с нами в Америку. У них давний тандем: муж работает, а он пробивает, что-то вроде продюсера при Аркаше.
— А ты так вот возьмешь и уедешь?
— Макс, давай не будем об этом. Надо жить здесь и сейчас, а не там и потом.
Кленов почувствовал, что романтический аромат, который витал вокруг них, быстро уносится ветром реальности, и отвернулся, трезвея душой. Жанна уловила изменение его настроения и сказала с легкой усмешкой:
— А ведь и у тебя кое-что было и, наверно, не раз. Ты не монах, а парень что надо, не красавец, но у девчонок всегда нарасхват. Для мужчины ведь важно не то, что на лице, а то, что в штанах.
— А в голове?
Она засмеялась.
— И в голове, разумеется, тоже. Но у тебя с этим полный порядок.
— С головой? — горько насмешничал Кленов.
— Господи! Так тебе все и скажи. И с головой, видимо, тоже. Но о ней пока не сужу. Так был роман или нет?
— Был, угомонись.
— Получается, мы с тобой квиты.
— Выходит, что так, если хочешь.

Это было в мотострелковом полку, только что вышедшем из Чечни, куда Кленов попал после учебки. Недолго командовал отделением, а потом стал старшиной роты. Он прошел там тяжелую и полезную школу, усвоил уроки, которые в институтах и академиях не получишь, и потому вспоминает о той поре с удовольствии. И не только поэтому.
Отморосили мартовские дожди, и явилась весна-красна в изумрудном сарафане из молодой листвы, с высоким и ясным небом. Мир расширился, словно раздался в богатырских плечах, далеко видно вокруг, и сладко мечтается в эту прекрасную пору. Выбегающие на зарядку солдаты, обнаженные до пояса, побледневшие за зиму, ежатся от росистой прохлады, на другой стороне реки перекликаются петухи, сизые дымки поднимаются над крышами и тополями, женщины полощут белье в белопенном потоке и смотрят из-под руки на солдат, строем бегущих вдоль берега.
Городок этот был знаменит когда-то своим богатством и многолюдьем и своими базарами. Но уже в новые времена он захирел и будто усох от болезненной старости и окончательно зарос бы садами и огородами, если бы ни карьер, где добывали строительный камень и где работали заключенные, и если бы ни тюрьма, где эти зэки и содержались.
А потом какая-то умная голова распорядилась построить здесь и ткацкую фабрику, но хоть и строили долго, едва ли ни десять лет, однако за все это время никто не озаботился тем, кто же будет работать на той чудо-фабрике, потому что когда, наконец, ее запустили под гром речей и оркестра, местные дамы идти в цеха или не захотели, или их не пустили туда местные кавалеры. Пришлось завозить ткачих из других, порой отдаленных мест, сооружать для них общежитие с решетками на окнах, постом милиции и почти тюремным режимом, потому что кавалеры, слетающие сюда, как пчелы на мед, горячи и любвеобильны.
Но старый город, карьер с тюрьмой, ткацкая фабрика с общежитием и Дворец культуры с колонами и фигурами женщин у входа, похожими на штангистов тяжелого веса — все это на одном берегу реки, а на другом еще с давних времен разместился мотострелковый, а по-старому пехотный полк, на том самом месте, где до революции стояла казачья сотня.
Полковые кавалеры тоже горячи и решительны, и для их охлаждения в часы увольнения у общежития маячил военный патруль. А чтобы те молодцы с бляхами не груди служили порядку, а не девицам, сюда постоянно наезжали их командиры — не ради удовольствия, разумеется, а для контроля, потому что как-то попал один солдатик в то общежитие, так и сгинул бесследно.
Случались и романтические истории. Некоторые военные, особенно молоденькие офицеры, женились на приезжих ткачихах.
И вот однажды той цветущей весной сержант Кленов возвращался в полк из увольнения, и, обгоняя девушку, поскользнулся на краю тротуара, нечаянно задел сумку, которую она несла, естественно, извинился и пошел было дальше, но…
— Только извиняются, — весело сказала она, — а нет бы помочь. Тоже мне мужики!
Кленов остановился.
— Ну если вопрос стоит именно так…
— Именно, именно, — она улыбалась, не отводя смелого взгляда и протягивая ему пузатую сумку. — Ну же, берите… Смелее.
Они поднимались по узкой улице старого города с одноэтажными каменными домами и цветущими деревьями вокруг них. Кленов шагал широко, а девушка или женщина, но очень молоденькая, почти девочка, худенькая и маленькая, семенила рядом, а порой забегала вперед, внимательно, изучающее вглядывалась в него своими быстрыми темными глазками и говорила, не умолкая. Ее голосок был напорист, слова текли свободно и убаюкивали, словно шум морского прибоя или шорох деревьев в лесу.
Казалось, ей и не нужно было, чтобы с ней светски беседовали, достаточно и того, что слушали и несли ее сумку. За полчаса, что они добирались до общежития, он узнал, что зовут ее Розой, что она из Сухиничей и имеет ребенка, что дочка осталась у мамы в Сухиничах, потому что нельзя же тащить двухлетнюю крошку в такую дальнюю даль.
— Ну а зачем самой-то ехать в такую даль? — спросил Кленов из праздного любопытства.
— Как зачем? — искренно удивилась Роза. — Пока молода и не связана мужем, надо мир посмотреть. Я уже и на севере побывала, теперь здесь, а еще хочу съездить на Дальний Восток. Ведь я и не ткачихой могу… Кем угодно могу — хоть уборщицей, хоть секретаршей.
Лицо у нее было подвижным, нельзя сказать, что красивым, но очень живым, беззаботным и милым и только глаза оставались трезвыми и пристально цепкими. Она назначила ему свидание, и это получилось у нее легко и естественно, словно иначе и быть не могло. Встречались они в старом доме, наполовину уже не жилом. Роза сказала, что это квартира ее близкой подруги. В комнате даже весной топилась чугунная печь, пахло дровами и дымом, было сумрачно и тепло. Кленовым овладевало здесь бездумное безразличие, всплывали какие-то смутные представленья о том, что с ним никогда не бывало.
Странно, но именно ей он рассказывал о себе нечто такое, что никому и никогда не рассказывал — ни в прошлом, ни в будущем. Так иногда бывает с попутчиками в дальней дороге, с которыми больше никогда не увидишься.
— Ты славный парень, — Роза приподнялась на локте и провела кончиком пальца по его губам, из покрывала высунулись ее худенькие смуглые плечики и маленькие упругие грудки. — Ты думаешь, я так со всеми? Ошибаешься! После отца моей дочки у меня был только один, — она подумала, — нет, два. И вот теперь ты… Можешь не верить, пожалуйста, я не обижусь. Ты хороший, но ты не мой. Жаль, конечно. Уж я бы смогла тебя удержать, но вот не хочу. Ты слишком сложный и непонятный, я бы тебя опасалась, хоть ты и хороший.
Он тоже с самого первого дня был уверен, что скоро все это кончится. Ее маленькое легкое и сильное тело было жадным и любопытным. Ему иногда казалось, что в любви она проделывает с ним какие-то опыты, наблюдает за ним и за собой, желая узнать и испытать то, что еще не знала и не испытала.
— За таких, как ты, замуж выходят, а мне еще погулять хо-чет-ся…
Она потянулась, отбрасывая одеяло.
Кленов поднялся и стал одеваться.
— Ты уходишь? А я посплю еще пару часов.
Он наклонился к ней. Ее маленькая рука коснулась его лица.
— А давай встретимся лет через пять-семь, — предложила она. — Уж тогда-то я тебя точно не выпущу… Хотя нет, не встретимся…Ты уже женишься… Скорее так — тебя уже женят. Милый, надо быть бдительным. Девки сегодня хит-ры-е… Раз — и захомутали! Ну, иди, иди… Мне нельзя к тебе привыкать: тяжелое расставание будет.
Потом началась проверка, и Кленов в город не выходил. Розу он вспоминал редко, как приятный сон, который не повторится, о котором не сожалеешь и которого не ждешь в жизни, потому что это только лишь сон. Летом перед тем, как уехать учиться, он увидел ее в окне общежития, но решил, что устраивать сцену прощания, пожалуй, не стоит. Он помахал ей рукой и она помахала ему.
— Как дела? — крикнула Роза, высовываясь из окна.
Кленов поднял большой палец.
— Когда уезжаешь?
— Скоро.
Она сказала что-то еще, но он не расслышал, потому что проезжала машина.
— Счаст-ли-во! — по слогам повторила она и еще раз помахала ему.
Вот такая была та история, которую Жанна хотела уровнять со своей.

3
Любовь женщины либо окрыляет мужчину, либо сбивает его на обочину, как случайное ДПП. А наши планы, чтобы осуществиться, не должны зависеть от прихотей дам, даже самых желанных.
Кленов думал хотя бы пару недель провести у Черного моря, однако Жанна не хотела его отпускать и сама не могла с ним поехать, потому что затеяла квартирный ремонт. «Закончу, тогда и отправимся вместе, — заявила она, а потом уточнила. — Поеду я, конечно, с подругой, а с тобой мы встретимся в Сочи». Он удивился, зачем ей ремонт, если они уезжают. «Значит, надо… И вообще тебе нужны эти проблемы? Мне главное отправить Аркашу, а я поеду не скоро… Если поеду…Может, с тобой не захочу расставаться». Конечно, это была ее шутка. Она обняла его по-хозяйски, как свою собственность и нетерпеливо стащила с него тесные плавки.
Они лежали в спальне на втором этаже. Был еще день, и Жанна задернула темные шторы, чтобы создать полумрак. Нелли готовила на кухне обед. Кленов знал наверняка, что она уже обо всем догадалась да и Левка, видимо, тоже, но Жанну это не беспокоит. Мужа она уже проводила и будет одна, как минимум, несколько месяцев. Любовь у них коротка, не длиннее этого лета. Ну и что из того? Все на свете когда-то проходит, и любовь в том числе. А пока… «Милая моя, зажигательная, сумасшедшая…» «Говори, говори, какая еще… Такие слова тоже сладки, как и все остальное в мужчине…»
Когда во дворе загудела машина (видимо, явился ожидавшийся Лева), Кленов встал и быстро оделся, а Жанна пока осталась в постели. Спускаясь по лестнице, он встретил Нелин осуждающий взгляд, смутился и предложил ей свою помощь.
— Накрыл бы стол, а то мне что-то не очень, — сказала она, присаживаясь на диван.
— Командуй, хозяйка.
— Я-то здесь не хозяйка. Хозяйка вон там, — она показала наверх. — Максимушка, ты уверен, что вы поступаете правильно?
Кленов молча принес из кухни стопку тарелок, расставил их на столе и только потом ответил:
— Я не знаю, во что это выльется.
— Смотри, с нее-то как с гуся вода…
Она не договорила, потому что вслед за Левкой явился Иван, навеселе.
— Значит, опять, — сказала она, но без упрека, переживая и понимая.
— Я же тебе обещал, — сказал Иван, упрямо набыча голову, — обещал завязать и завяжу. У соседа закончил работу, сегодня последний день и хозяин налил мне последний стакан.
— Предпоследний, — поправил его Лева.
Он достал из своей сумки коньяк и поставил бутылку на стол.
— Выпьем с высоким смыслом. Например, за детей, которые будут.
Уселись за стол, и Нелли сказала:
— Я-то рожу, куда мне деваться! — она гладила смуглую мускулистую руку сидевшего рядом Ивана. — А вот ему тоже надо родить, — все засмеялись, — говоря фигурально, конечно, то есть сдать экзамены в институт.
— В институте я буду, — уверенно ответил Иван.
А Лева все порывался позвать хозяйку, но она появилась сама. Жанна спустилась по лестнице, потягиваясь и зевая, словно от долгого и сладкого сна.
— Наконец-то! — воскликнул Лева и бросился ей навстречу, чтобы подать свою руку, как паж королеве. — Если спишь днем, тогда чем занимаешься ночью?
— Любовью, дорогой мой, любовью. Чем же еще! Муж уехал, и самый раз этим заняться.
Она с вызовом посмотрела на него и на всех, а он только руками всплеснул. За столом засмеялись, а Кленов опустил голову, чтобы не видеть пристальных глаз Нелли. Он отметил манеру Жанны — смело говорить то, что надо скрывать, но говорить так, чтобы в это трудно было поверить, и потому в это обычно не верили. Чтобы не провалиться, надо вести себя на грани провала — опасная и рискованная привычка, но Жанне, похоже, нравится этот риск, такая игра доставляет ей удовольствие. Она чувствует себя в ней, как рыба в воде, тренируя таким образом свою выдержку и навык актрисы, полагая что в жизни это ей пригодится.
Но Кленову не по нутру эта двусмысленная ситуация, чреватая совершенно ненужным скандалом. Ему плохо, неловко и стыдно. Молчаливый и отрешенный, он механически поглощал обед, мысленно ругая себя за то, что уступил, пошел на поводу у Жанны, что участвует таким образом в этой смешной и нелепой комедии. Совершенно спокойно и безопасно можно встречаться и в городе, на квартире, но Жанне захотелось остроты ощущений — наставлять мужу рога почти на глазах у друзей, утверждая тем самым свою смелость, независимость и умение делать все, что пожелает. Не нравилось ему и то, как она сейчас держала себя, позволяя беременной Нелли ухаживать за собой, словно служанке за барыней, — подавать и уносить тарелки с едой, наливать кофе.
Жанна наслаждалась жизнью, и сейчас, за столом, и в спальне чуть раньше, была совершенно, абсолютно довольна собой и с расслабленным снисхождением слушала рассуждения Левы, который решил заняться чужими проблемами.
— Значит так, — говорил он, тыкая вилкой в сторону Ивана и Нелли, — сдаешь на заочное и будешь работать в нашем НИИ, в моей группе. Время дам сколько хочешь. Занимайся. Только не девочками. У меня одни девчонки и только смазливые. Будешь ими командовать, учить порядку и дисциплине, а то, каюсь, я их распустил.
Выпили за Ивана как будущее светило российской науки.
— И второе, — Лева сделал паузу и победоносно посмотрел на окружающих, — надо захватить квадратные метры, которые прямо подо мной на втором этаже. Вы это сделаете, если настоящие мужики. Надо только дождаться, когда Нелли родит. А тебе, матушка, надо поторопиться и не тянуть с этим божеским делом.
— Лева, — Нелли умоляюще закатила глаза, — не подбивай Ивана на уголовное дело. Ты выпил и несешь, черт знает что.
— Да, я выпил, не отрицаю. Но я предлагаю вам выход. Вы собираетесь жить здесь, на даче до почтенных седин? Жанне это, конечно, очень удобно — все сеется, поливается, собирается и охраняется. Иван тут многое перестроил и, между прочим, задаром.
— Лева, ты что говоришь? — обиделась Жанна.
— А я разве не прав? Ребятам нужна своя крыша над головой. Тем более по закону положено. Однако нашему государству на солдат-инвалидов начхать, и у чиновников тоже совсем другие заботы. Но родина — это не только они, и совсем не они. Родина — это народ, то есть я, ты, Максим и миллионы других. И Иванами нашими мы дорожим, помним и любим их. Вот так, дорогие. Пока ты, Нелли, рожаешь, я разузнаю, кому предназначена эта давно пустующая квартира. Наверняка, тут дело нечисто. Подберем ключи и заносим вещи. Риск тут, конечно, есть, но ничего власть с вами не сделает. Поднимем общественность… Грудной ребенок, а может быть двойня, муж инвалид, потерял ноги на афганской войне. Пригласим журналистов, сделаем настоящее шоу. Тем более выборы на носу. Скандал им не нужен. Главное, Нелли, тебе быстрее родить и обязательно двойню, а лучше бы тройню.
— Лева, где ты был раньше? Заказал бы месяцев восемь назад. Уж Иван бы тогда постарался. Правда, Ванюша?
Жанна иронизировала, Иван хмуро молчал, Нелли страдала, а Максиму идея понравилась. Лева Клеппер, приехавший сюда из Житомира, хочет показать себя самым русским из всех русских, живущих в России, но черт с ним, с его местечковым геройством, главное, что в его несерьезном на первый взгляд предложении что-то все-таки есть. И тут, конечно, можно рискнуть.
— Видимо, Нелли с малышами здесь оставаться нельзя. Сюда даже скорую не дозовешься, — сказал Кленов.
— Я к маме уеду.
— Нелли, ты разве забыла, что там яблоку негде упасть? Даже если сейчас с квартирой не выйдет, что тоже возможно, это встряхнет нашу власть. Пусть убедятся, что мы не послушное быдло и готовы постоять за себя.
— У меня нет сил спорить с вами, — Нелли закрыла глаза и откинулась на спинку дивана.
Чтобы ее не тревожить, мужчины вышли во двор, с ними и Жанна, а Кленова она задержала.
— Ты, Максимушка, меня извини, что вмешиваюсь не в свои дела, но в моем положении можно,— в глазах Нелли был добрый, спокойный свет. — О чем вы думаете? Ну, Жанна актриса, но у тебя на лице все написано — читай, как по книге. Левка, по-моему, все раскусил. К тому же он и сам на нее глаз положил. Что дальше думаешь делать?
— Если б я знал.
— Наивный ты человечек. Думаешь, Жанка разведется с Аркадием и вместо Америки помчится за тобой в какую-нибудь Тмутаракань? Конечно, с Америкой еще не решено, но шанс есть, и она его никогда не упустит. Может, я говорю жестокие вещи, может, у вас это преходящее увлечение, которое завтра пройдет. Может быть, но только не у тебя. Я же все вижу и понимаю.
Кленов молчал: сказать ему было нечего. В тот день он уехал в город на попутной машине, не ожидая, когда соберется остальная компания.

4
Человек — не воробей, и узнать, где он бывает и постоянно ночует, конечно, несложно. Так что лежбища депутатского отпрыска Толи Забарова Максим все-таки вычислил, для чего на несколько дней арендовал у матери автомобиль. Во-первых, он бывает в апартаментах отца — загородной вилле в три этажа с гаражом и высоченным забором и в его же квартире в новом высотном доме по соседству с резиденцией губернатора, во-вторых, в своих трехкомнатных апартаментах, и в-третьих, в хрущевской малометражке, на втором этаже, куда он приглашал деловых партнеров, а иногда и сексуальных партнерш.
Покараулив пару часов, Кленов перехватил Забарова по пути к автомобилю, на котором он ездил, и предложил поговорить. Толик его сразу узнал и оглянулся по сторонам — нет ли сообщников. Сообщников не было, но он все-таки нервничал — мало ли что на уме у этого настырного парня.
— Вообще-то у меня время — в обрез.
Он был насторожен, смотрел исподлобья, коренастый, широкоплечий, с круглым белобрысым лицом, маленьким, нервным ротиком над скошенным подбородком, длинным носом и колючими светлыми глазками. Кленов же держал себя подчеркнуто дружелюбно.
— Если спешишь, можно в дороге.
Забаров поколебался с минуту и открыл дверцу своего темно-синего БМВ, сел за руль, но ехать все-таки не спешил.
— Чего надо, курсант? — спросил он с презрением, с которым наверняка относился ко всему человечеству.
— Я прошу… — начал Кленов, но Забаров его перебил.
— Прекрасно! — воскликнул он и нервно подергал свой длинный нос, похожий на тесак мясника. — Прекрасно! Люблю, когда просят, а не угрожают.
— Я прошу, — повторил Максим, — больше никогда… Ты понял меня — никогда?!.. Даже не пытаться на меня наезжать. Зачем ты наврал отцу, а тот наврал руководству нашего института? Все это глупо, потому что в итоге ты подставил отца, депутата облдумы.
Забаров поморщился, глазки враждебно блеснули.
— Подставил или нет, не твое сучье дело. Это было предупреждение, чтобы ты не лез в чужие дела.
— Во-первых, — никак не реагируя на угрожающий тон Забарова, все так же спокойно сказал Кленов, — зачем тебе, а стало быть и отцу твоему, потому вы-то одна семейка, связываться с этой шайкой бандитов, которые грабят на улицах и крадут автомобили?
— Я с ними не связан.
— А я тебя с ними засек. Сейчас они промышляют в Сочи, Адлере и окрестностях. Мой друг, который там отдыхает, напал на их след, да и ты среди них засветился. В милиции есть запись об аварии, которую ты совершил на сочинской улице, но, как всегда, откупился.
— Все равно ты ничего и никому не докажешь.
— Пока не докажу, но если хорошо покопаться… И во-вторых, как я выяснил, ты занимаешься автобизнесом — продажа, ремонт, а машины, видимо, краденные. Может пора завязать, или яблоко от яблони падает недалеко?
— Ты решил меня повоспитывать?
Он засмеялся, откровенно издеваясь над Кленовым.
— Я тебя не пойму. Ну, никак! Ты что — блаженный, конченый идиот? Не понимаешь, что вокруг происходит? Служишь, ну и служи, защищай эту е…ую страну и не мешай нам ее трахать. Помнишь песню: капитан, ты никогда не станешь майором? А ты можешь не дожить и до капитана.
— Я тебя предупредил.
— Я тебя тоже. Иначе будет плохо не только тебе, но и всем твоим близким.
— Ну и тебе тоже лучше не будет. Учти.
Забаров покрутил рукой у виска.
— Ты — тронутый и потому не жилец!
Он включил двигатель и добавил:
— Это последний наш разговор. Не одумаешься, с тобой будут иметь дело другие.
— А ты никогда не думал о том, что и вами в конце концов тоже займутся?
— Не смеши. Этим у нас некому заниматься.
— Поживем, увидим. Медведь тоже думал, что в лесу есть только малинник, да угодил на рогатину. Всегда были и будут те, кто не боятся снять с него шкуру.
— Хватит, курсант, твое время вышло.
Кленов едва успел закрыть за собой дверцу машины, как она рванулась, словно на ралли. Видимо, он задел Забарова за живое.

У себя в машине Максим позвонил по мобильнику в Сочи. Ответила девушка, наверно, Людмила.
— Здравствуйте, милая Мила!
— Здравствуйте. Это кто? — она его узнала не сразу.— Это Макс? А-а-а… Здравствуй, Максим!
— А где наш Охлябов?
— Костя плавает.
— А тебя оставил сторожить вещи и деньги.
— Ну да. Я у него секретарша.
— Передай ему мою благодарность за агентурные данные. Он поймет, что я имею в виду.
— Так и я понимаю. Мы с ним все делаем вместе, даже в милицию заходили.
— Выходит, ты больше чем секретарша.
— Тоже мне скажешь.
— Главное, будьте там осторожнее. Поздно никуда не ходить, особенно парой.
— А как?
— Лучше кампанией. У вас есть кампания?
— Конечно. Кстати, мы съездили на турбазу в Кудепсу, и я познакомилась там с твоею сестрой и ее рыжим бой-френдом. И еще одно. На той же турбазе отдыхает и ваш командир, Новиков, кажется. Такой приятный мужчина, и он очень хорошо о вас говорил — о Косте и о тебе.
— А он знает, что Алена моя сестра?
— До нас и не знал. Представляешь, он запал на нее, причем, с первого взгляда. Как увидел, так и запал. Он нам сам об этом сказал. Здорово, да? Такой солидный, большой и, наверное, добрый.
— Я с ним разберусь. Нечего смущать малолеток. Старый хрыч и туда же!
— Какой же он старый! Очень даже для нее подходящий.
— Еще раз прошу вас быть осторожней, и пусть твой и мой друг мне позвонит.
— А ты приезжай поскорее. Мы тебя ждем, особенно некоторые.
Кленов догадался, кого она имела в виду — свою подружку Ирину, которой надо очень стараться, чтобы не потускнеть на царственном фоне Людмилы.

5
Выехать в Сочи ему пришлось, как по тревоге.
Несколько дней его угнетало беспричинное беспокойство. Однако сосредоточиться и подумать Жанна ему не давала. Она демонстративно отбросила всякую осторожность и держала Кленова при себе круглые сутки. Не только Лева догадывался о характере их отношений, но и Кленов вдруг начал подозревать, что друг семьи наверняка займет его место или уже занимал, но временно был отправлен в отставку. И понимая все это, он, тем не менее, ничего не мог поделать с собой и удивлялся такому своему состоянию, словно заболел редкой болезнью, чем-то вроде сексуальной холеры, от которой пока не знает лекарства. И даже радовался этой болезни, хоть и страдал от нее, и безропотно ждал, когда Жанна сама скажет ему «до свиданья» или лучше «прощай».

В тот летний вечер они были в спальне на втором этаже дачного дома.
Было душно после жаркого дня. За открытым окном — ни звука, ни ветерка. Мир словно умер, а темные деревья окаменели, и только в небе маяками далекой жизни мигали первые звезды.
Жанна обтерлась полотенцем, а потом, повернувшись к Максиму, заботливо, как мать ребенка, вытирала его вспотевшее тело. Ей очень нравилось смотреть на него и показывать ему себя, чтобы глаза его вспыхивали вожделением. Она любила мужскую плоть, но больше всего свою, берегла и холила ее, раздевшись, тщательно и с удовольствием рассматривала себя, вовлекая и Максима в это сладостное представление. И однажды он подумал о том, что ей неважно, кто любуется ею.
После близости она или блаженно дремала, раскинувшись на кровати, или становилась болтливой, рассуждая на разные, чаще всего интимные темы.
— Максим, это глупо, конечно, но я тебя, черт возьми, ревную к тем, кого ты будешь любить в своей долгой и сексуально насыщенной жизни. А ты меня не ревнуешь?
— И у тебя тоже будет сексуально разнообразная и очень богатая жизнь. Но я тебя не ревную.
— Вот тебе раз! Это, знаешь, обидно!
Она отбросила полотенце, провела рукой по своему телу — от белой пышной груди до широких, шоколадно загоревших бедер, покачала головой с удивлением и огорчением и сказала:
— И тебя не колышет, что это все принадлежит и другому? И ты за это, — она выделила слово «это», — не будешь сражаться?
В дверь постучали.
— Кого там черти несут? Наверное, Нелька.
Жанна укрыла их простыней, а в дверь осторожно просунулась голова Нелли.
— Жанна, извини меня, ради бога, но пусть Максим включит мобильник. Ему срочно из Сочи звонят… Макс, там беда.
Через пять минут Кленов разговаривал с Костей Охлябовым. Жанна сидела на постели, поджав ноги и обхватив колени руками, а Максим одевался, прижимая телефон к уху плечом и бросая короткие фразы: «Хорошо…Понял…Передай Алене, чтобы никуда не ходила… Даже на пляж…Я выезжаю немедленно, утром, надеюсь, буду у вас… С Людмилы глаз не спускай, постоянно будь рядом… Все, Костя, держись, дорогой».
— Что случилось?
Лицо Жанны скривилось в недовольной гримасе.
— Я это предчувствовал, — Кленов метался по комнате, находя и запихивая в карманы расческу, деньги, платок, документы. — Я должен быть там, а не здесь.
— Ты можешь сказать, что случилось?
— Людмилу изнасиловали на глазах у несчастного Кости.
Кленов остановился, как вкопанный, словно до него только сейчас дошло это известие, и он только сейчас начинал понимать весь драматизм происшедшего.
— О, ужас! — Жанна всплеснула руками и схватила себя за голову. — А Костя? С ним-то что? Он-то как?
— Костя, Костя… Поеду и разберусь… Но что он может против этих горилл? Говорит, что его связали, сунули тряпку в рот, чтоб не кричал, а с девчонкой сделали то, что хотели.
— Боже мой! Бедная девочка!
— У меня подозрение, что это не случайность и не просто разбой. Это угроза и месть, и напоминание, кто здесь хозяин. Нам указывают наше место, мол, мы беззащитное быдло, и с нами можно делать все, что угодно.
Жанна тоже оделась и закрыла измятые простыни одеялом.
— Я тебя провожу… Вот почему надо когти рвать из этой России.
— Насилуют не только у нас. И в твоей распрекрасной Америке тоже. Думаешь там не найдутся охотники трахнуть тебя?
— Тьфу! Типун тебе на язык!
Кленов был по-настоящему зол: рот сжат, говорит, словно цедит сквозь зубы, глаза смотрят гневно и холодно. Пожалуй, таким она его еще не видала. Он быстро пошел вниз, перешагивая через ступеньки, а Жанна с трудом поспевала за ним.
— Уезжаешь? — спросил Иван.
Он стоял рядом с Нелли и держал ее руку.
— Да, прямо сейчас. Жанна подбросит до города.
— Я с вами, — сказа Иван.— Чтобы ты, Жанна, ночью одна не возвращалась.
— Не беспокойся, я в городе заночую, а тебе лучше остаться с женой. Так, — она распоряжалась своим привычным хозяйственным тоном, — телефон в порядке? Если что, звони не только в «скорую», но и мне. Все, сели пред дорогой.
— Максим, ты уж поосторожней, — сказала Нелли и замерла, прислушиваясь к тому, что происходит у нее в животе.
— А тебе нужно думать сейчас о другом. Не сегодня-завтра — в роддом.
— Жаль, я не смогу поехать с тобой до самого Сочи. Руки чешутся на всякую мразь, — жестко сказал Иван и даже сжал свои тяжелые кулаки.
— Воитель, — Нелли положила ладошку на его лохматую голову, — угомонись, отвоевался уже.
— С подлостью еще нет. С ней у меня мира не будет. И у Макса тоже не будет, — он стряхнул руку жены, подошел к Максиму вплотную и сказал ему, словно отправляя его в разведку. — Желаю удачи. Главное, не подставляйся.
Рано утром, первым же рейсом Максим улетал на юг. Мать дала ему адрес и телефон своей однокурсницы, которая работала в сочинской прокуратуре. Отец проводил его на машине в аэропорт и, пока они ехали, наставлял по части общения с сотрудниками милиции.
— Я думаю, — выслушав его, сказал Кленов-младший, — что доводить дело до официального следствия и суда мы не будем. Да и менты вряд ли найдут этих ублюдков. А если даже найдут, в чем я сомневаюсь, Людмиле лучше не проходить через всю эту юридическую процедуру, давать публичные показания, снова и снова переживая то, что ей лучше забыть и жить дальше. Но там видно будет, как она себя поведет. И, прости, отец, но я не очень-то верю в эффективность вашей системы, хотя и без нее, конечно, тоже нельзя.
Отец долго молчал, следил за дорогой и думал. В последнее время он нередко спорил с Максимом, потому что переживал за него и даже боялся. Одно дело жизнь семьи Кленовых, где при всех неизбежных конфликтах все-таки торжествовали любовь, понимание и справедливость, как ее всегда понимали и теперь понимают нормальные люди, а другое — то, что происходит за порогом их дома. Одно не совпадает с другим. И Максим, столкнувшись с этим несовпадением, не отстранился, не замкнулся в мире своих нравственных принципов, но стал активно отстаивать их, вмешиваясь в то, что происходит вокруг. Отец понимал сына, ведь они одного духовного поля ягоды, но не одобрял его максимализм, нетерпение и опасался, что он может наломать дров по неопытности и, как говорят штангисты, подойти к тому весу, который ему пока не под силу.
А Максим, возражая отцу, как-то сказал, что при всем уважении и к нему и к его друзьям и соратникам, полагает, что они слишком терпимы к тем безобразиям, которые творятся в стране, что их судебные меры недостаточны и не всегда эффективны. Он понимал, что, наверно, несправедлив к отцу, что этим больно ранит его, и потому они теперь редко говорят на общие темы, избегают острых проблем.
Но сейчас по дороге в аэропорт, обгоняя автобус, который тяжело покачивался на ухабах на фоне рассветного бледно-серого неба, Максим мысленно продолжал спорить с отцом, повторяя, возможно, самое важное: большинство людей, видя безобразие и несправедливость, предпочитают не вмешиваться, если это не касается их самих, и потому безобразий и несправедливости не становится меньше.
— Пап, а ты помнишь такой фильм «Горячий снег»? — спросил он неожиданно.
Отец бросил на него быстрый взгляд.
— Помню. А что? Хороший фильм по роману Юрия Бондарева.
— Там генерал, командарм, награждая немногих оставшихся после боя солдат, повторял: «Все, что могу, все, что могу».
— Это к чему?
Машину в очередной раз тряхнуло на разбитой дороге, и отец затормозил.
— Если б каждый из нас делал все, что он может, наша жизнь была бы другой, — сказал Максим и энергично потер руками лицо, отгоняя сонливость.
Отец улыбнулся, увидев этот хорошо знакомый ему энергичный жест сына, который таким образом как бы встряхивал, побуждал себя к действию.
— Ты уже взрослый, самостоятельный парень, вправе судить и решать, но прошу тебя — ради матери, ради меня — будь осмотрителен, не теряй головы и не старайся все делать обязательно здесь и сейчас. Подумай, возможно, что-то лучше сделать потом и как-то иначе.
— Я согласен, — Максим потерся лбом о плечо отца, как делал это еще мальчишкой, — жест благодарности и примирения, — но все-таки, главное – сделать.
Когда уже подъезжали к аэропорту, отец еще раз повторил то, что уже говорил дома:
— Понадобится помощь, моя или матери, немедленно позвони, не корчи из себя эдакого… — он повертел рукой, — ну ты понимаешь, что я имею в виду. Береги себя и Аленку.
Прямо за аэропортом поднималось красное, тревожное солнце. На его фоне взлетающие самолеты казались большими черными птицами.

6
Но Аленку он уберечь не успел.
Полет был недолог. Дольше длилось получение багажа. Ожидая его, Кленов слушал нервный рассказ Кости Охлябова, который встретил его, хоть и было раннее утро. Щупленький Костя, казалось, усох и стал еще меньше. Он был взвинчен, нервно подергивал худенькими плечами и тянулся под рубашку рукой, словно у него там что-то чесалось. В его глазах был лихорадочный блеск, как у больного, а взгляд то рассеян, то обращен внутрь, на свою душевную боль, которую он нес в себе, словно кровоточащую рану.
Он говорил без выражения, как автомат, повторяя Кленову то, что, видимо, уже не раз повторял. Позавчера после ужина они бродили с Людмилой в знаменитом сочинском парке-дендрарии. Было еще светло, внизу шумела компания молодежи, но выше, куда они поднялись, уже никого не встречалось. Что мы там делали? Как что? Целовались возле куста с розовыми обалденно пахнущими цветами. Вот тут эти двое и появились.
Костя нервно поежился и тряхнул головой. Он ведь заметил их еще у самого входа в дендрарий и потом еще раз на параллельной аллее, но не обратил на это внимания. Если бы знать! Я не ты, сказал Костя, не успел и глазом моргнуть, как получил кулаком по макушке и сразу поплыл, очнулся связанным и с заклеенным ртом, и видел, как эти скоты трахали Милку. Один, а потом и другой… Прямо рядом со мной, на траве. Одежда на Милке была изодрана… Уходя, предупредили, чтобы в милицию мы не совались, иначе они Милку затрахают до смерти, а меня изувечат, и что это нам последнее предупреждение.
На эскалаторе появилась, наконец, сумка Максима. В автобусе они какое-то время молчали. Охлябов, выговоровшись, ждал, что скажет Кленов.
— Значит, в милицию вы не пошли.
— Нет, Милка не хочет ни с кем разговаривать, и я ее понимаю.
— А к врачу?
— Мне удалось убедить ее сделать это. Хорошо, что гинекологом была женщина.
— Значит так… Сегодня поедем в прокуратуру, там работает знакомая моей матери. Вот ей все и расскажешь, дашь копию медицинского заключения. И самое главное — вспомни, кто был с молодым Забаровым на тех наших переговорах.
— Я тоже подумал об этом, — Костя оживился, и глаза его приняли более осмысленное выражение. — У одного из них есть что-то общее — голос, фигура, но точно утверждать не могу. Я же псих… — он с остервенением стукнул себя ладонью по лбу, — как взорвусь, и слона не узнаю. К тому же тот, вроде, был белобрыс, а у этого волосы черные и до плеч, как у бабы… Но осанка… Хотя качки почти все одинаковы.
— Неужели ни малейшей зацепки?
— Есть одна. Когда он на меня замахнулся, у него чуть выше запястья мелькнула наколка. Это последнее, что я видел перед тем, как отрубиться, потому и запомнил.
— А какая наколка, помнишь?
— Якорь с цепью, по-моему. Или что-то похожее.
— Уже кое-что.
Они вышли на набережной у морского вокзала. На пляж уже тянулась курортная публика.
— Постоим, — предложил Кленов.
Они остановились у гранитного парапета сочинской набережной. Справа вдавалась в море белая ажурная эстакада, внизу лениво колыхался прибой.
— Я очень боюсь за Людмилу, — сказал Костя, который, кажется, о другом и думать не мог. — Она не выходит из комнаты, и меня к себе не подпускает, не дает даже коснуться, ее прямо всю передергивает.
Его голос дрогнул, он отвернулся и плакал, по-детски шмыгая носом и вытирая слезы рукой. Подошли, вертя бедрами, две девчонки с голыми загорелыми спинами и юбчонками выше трусиков.
— Закурить, ребята, не будет? — спросила одна.
— Не курю, — хмуро ответил Максим.
— Большой обижает маленького, — сказала она, заметив состояние Кости.
— Шли бы вы, — огрызнулся Охлябов.
Видимо, ему с трудом удалось не сказать, куда им надо идти. И тут ожил мобильник Максима. Ну вот, кажется, еще что-то случилось, подумал он, и предчувствие очередной неприятности и на этот раз не обмануло его.

7
Короткий путь до Кудепсты показался Кленову длинным, хотя маршрутка ехала быстро, и, слава Богу, на приморской трассе не было пробок. «Газель» была полной и мчалась без остановок, так что, задумавшись, он едва ни проскочил лестницу, ведущую на турбазу, если бы ни заметил Новикова, который, как они и условились, ждал его у дороги. Выйдя из маршрутки, Кленов требовательно, словно инспектор ГАИ, остановил жестом автомобильный поток, перебежал через трассу, подошел к своему командиру и произнес только короткое и тревожное «Ну?».
— Главное, что жива, — сказал Новиков и, сочувствуя ему, обнял Максима за плечи. — Она в Адлер, в городской больнице.
— А где этот чертов Кандыба?
— В своем номере. Я сказал ему, чтобы сидел там и не рыпался, пока мы ни придем.
Вверх от шоссе вела лестница на турбазу, а на другой его стороне был тоннель под железной дорогой, дальше небольшой фруктовый базарчик, высокое здание пансионата, площадки для тенниса и волейбола, ларьки с курортными причиндалами и, разумеется, пляж. Кленов уже бывал здесь пару раз, причем однажды в комплексе с десятидневным отдыхом на знаменитой «Красной поляне», где и в июне они катались на лыжах.
— Как она? — спросил Кленов, невольно задержав взгляд на роскошных цветах, которые продавали у входа на лестницу.
— Говорят, состояние средней тяжести… Но еще обследуют. Как раз сейчас.
— Значит, едим в больницу, Олег Васильевич?
Кленов назвал своего командира по имени отчеству, почувствовав, что в этой драматической ситуации он с ним на равных.
Они остановили маршрутку, которая ехала в Адлер, разместились на заднем сидении.
— Так что же мы знаем? — спросил Кленов.
— Менты подобрали ее на обочине в нескольких километрах отсюда. Их версия — ее сбила машина и сбежала с места аварии.
— И никто ничего не видел?
— А кто его знает! Ментам недосуг заниматься такими делами, — Новиков презрительно фыркнул, надув свои большие толстые губы. — Вызвали скорую, сдали Аленку врачам и поехали дальше. Таких случаев здесь, видимо, прорва. Приезжий народ расслабляется, поддает и спьюну лезет и в море и на дорогу, не боясь ни волн, ни машин.
— А как Алена оказалась одна вдали от турбазы?
— Вот это и надо бы выяснить.
— А что же Кандыба?
— Говорит, вместе спускались на пляж, он притормозил у цветов, ты их видел, как раз у шоссе, Алена перебежала дорогу, он отвлекся, а когда обернулся, ее уже не было.
— Но если Аленку сбили, то у турбазы, а не черт знает где. Значит, не сбили?
— Выходит, что так. Загадки, загадки…

Дежурная медсестра травматологического отделения, костлявая мужеподобная дама, восседавшая за столом в начале длинного коридора, встретила их сурово и категорически отказалась пропустить к пострадавшей.
— Только с разрешения завотделением, — сказала она и снова уткнулась в лежавшую перед нею тетрадь.
— Хорошо, пусть он разрешит. Я ее брат, — настаивал Кленов.
— Завотделением занят. И не мешайте работать.
— Тогда я пройду к сестре без вашего разрешения, — рассердился Максим. — Какая палата?
Медсестра обратила на него равнодушный, бесстрастный взгляд, словно перед ней была настырная муха.
— Пожалуйста, — вмешался Новиков, — войдите в его положении, он только что прилетел издалека, по звонку… Волнуется, переживает. Это ж сестра, а не знакомая с пляжа.
Что-то дрогнуло в ее лошадином лице, она внимательно посмотрела на Кленова, будто у него на лбу должно быть написано, что он действительно брат той юной девчушки, которую доставили в отделение сегодняшним утром.
— Подождите. Сейчас ее отвезли в томографию.
— Спасибо, милая, — продолжил переговоры вежливый Новиков и даже изобразил учтивый поклон. — А где можно нам подождать?
— В холле. Я вас потом приглашу.
От этого слова «милая», прозвучавшего из уст шикарного молодого мужчины, медсестра несколько подобрела и даже подарила ему заинтересованный взгляд. Видно, не часто балуют ее мужики таким обращением.
Они ждали без малого час. Кленов нервничал, не зная, что с Аленкой и как она влипла в эту историю, а неведение, как известно, худшая из угроз. Он нервно ходил по холлу и всматривался в даль коридора. Новиков тоже молчал, понимая, что его сейчас вряд ли чем-либо успокоишь, и тоже переживал, радуясь, удивляясь и огорчаясь тому, что в кои-то веки встретил чудную девушку, в которую готов был влюбиться, если еще не влюбился, но мог ее и потерять и, скорее всего, потеряет, но не из-за этого несчастного случая, а потому, что с ней парень из ее молодежного круга, а он, битый жизнью полунищий майор, ей, скорее всего, не интересен.
Новиков сидел в кресле, вытянув длинные ноги в джинсах, покачивал из стороны в сторону большою ступней в кроссовках сорок второго размера, массивный и меланхолически грустный, вздыхал и поглядывал на своего подчиненного, сочувствую ему и едва сдерживая желание немедленно рассказать, что и для него Алена не просто знакомая девушка.
Наконец, в коридоре появилась каталка, на которой лежала женщина, до плеч накрытая простыней. Лицо женщины было повернуто в сторону, но Кленов узнал в ней Алену. Каталку завезли в палату почти рядом с холлом. Кленов рванулся туда, но…
— Сначала к лечащему врачу, — сказала дежурная медсестра. — Это направо в самом конце.
Кленов махнул Новикову и быстро пошел по коридору, энергично размахивая левой рукой. Он громко постучал в белоснежную дверь, услышал мелодичное «Да, войдите», подумал, что это, видимо, медсестра, а не врач, потому что травматологом ему виделся крепкий мужчина, с мускулистыми, волосатыми руками спортсмена и волевым, суровым лицом. Представив врача именно так, Кленов толчком распахнул дверь и неожиданно для себя увидел за столом молоденькую, миловидную женщину, которая, откинув голову на спинку стула, смотрела на него светлыми, удивительными, словно подернутыми дымкой глазами, из глубины которых как бы исходил фосфоресцирующий свет. Она терпеливо ждала, когда он войдет, наконец, в кабинет, а не будет, окаменев, торчать на пороге. Видимо, ей не привыкать к тому впечатлению, которое она производила на особ противоположного пола.
— Разрешите? — спросил он и сглотнул комок в горле, который обычно появлялся у него при излишнем волнении.
— Да, входите. Присаживайтесь сюда.
Она указала на тахту, накрытую светло-желтой клеенкой, потому что второго стула здесь не было, и, чуть повернувшись к нему, посмотрела на него приветливо, с готовностью внимательно слушать и отвечать. Руки ее, согнутые в локтях, лежали перед ней на столе, и Кленов невольно отметил, что кисти у нее незагоревшие, белые, что удивительно для этого солнечного южного края, и очень маленькие, почти детские, и, наверняка, теплые и мягкие.
После паузы он крутнул головой, словно ему жмет воротник, которого между тем не было, потому что был он в белой футболке, обтягивающей его мускулистые плечи, и сказал громко и четко, будто рапортовал прибывшему в роту начальнику:
— Я Максим Кленов — родной брат Алены Кленовой, которая поступила к вам утром. Прилетел только сегодня.
Он взглянул на часы, словно хотел доложить и точное время прибытия самолета, но заметил, что губы врача дрогнули в легкой улыбке, понял, что выглядит странно, даже смешно и вдруг успокоился, мысленно одернул себя и улыбнулся в ответ.
— А родители? — спросила она и поправила высокую белоснежную, крахмальную шапочку у себя на голове.
— Мама будет вечером, в крайнем случае, завтра утром,— он подумал и объяснил. — Дело в том, что я прилетел сюда еще до того, как все это с Аленой случилось, а родителям позвонил только минут сорок назад.
Доктор убрала со стола руки, а глаза ее стали сосредоточенно деловыми.
— Мы только что еще раз осмотрели вашу сестру, сделали рентген, томографию, взяли анализы. Ее состояние жизни не угрожает, повреждений внутренних органов, внутреннего кровотечения нет, но травмы серьезные… — она сделала паузу и снова поправила шапочку. Видимо, у нее это жест раздумья, а не кокетства, но все равно, даже помимо воли ее, выглядит изящно и мило.— Сотрясение мозга, сильный ушиб реберной области, но переломом ребер и трещин нет, хотя пока ей затруднительно двигаться и даже поворачиваться на кровати, — она снова сделала паузу и внимательно посмотрела на Кленова, как воспринимает он эту невеселую информацию. Кленов воспринимал ее внешне спокойно, только с силой сжимал правый кулак, отчего на предплечье бугрились мышцы. — Но самое сложное — коленный сустав. Очевидно, потребуется операция.
— Это поможет?
— Конечно. Такие операции часто делают футболистам, после чего они снова играют и забивают голы.
Она улыбнулась, опять положила руки на стол и стала поглаживать кисти, будто массажирую их. Обручального кольца на ней не было, но ведь врачи колец обычно не носят. Информация об Аленке Кленова несколько успокоила, и ему стало вдруг интересно, замужем врач или нет, и он подумал, что скорей всего замужем, потому что не девочка, а мужчины вряд ли оставят ее в одиночестве, что его огорчило, и это было больше, чем обычное жлобство мужчин, которые, видя красивую женщину, сожалеют, если она не его.
— Простите, — спросил он, — как вас зовут?
— Мария Борисовна… — она наклонилась к нему, и на ее груди между полами халата открылась заветная впадина между холмами, а к его горлу опять подступил комок предательского волнения. — Непосредственно это меня не касается, я ведь врач, а не следователь, но все же возникает вопрос — вашу сестру мог кто-то похитить?
— Почему вы так думаете?
В душе его снова вспыхнула жуткая, угнетающая тревога.
— Она сказала, что выпрыгнула из машины.
Кленов окаменел, лихорадочно размышляя о том, что услышал.
— У вас родители юристы, по-моему? Возможно, это месть за какое-то их решение?
Похоже, ей было искренне жаль и этого славного парня, и свою милую пациентку, пострадавшую по не вполне обычной причине, и она протянула руку, словно намереваясь поддержать и утешить его, но он не осмелился даже коснуться ее. Он мотал головой, словно от мучительной боли, и щурил глаза, ставшие жесткими.
— Вы правы, это, может быть, действительно месть. Но родители здесь ни при чем. Виноваты, если тут можно говорить о чьей-то вине, мы с моим другом. Перешли дорогу тому, кто уступать не хочет и не умеет. Кроме Алены, поплатилась еще одна милая и ни в чем не виновная девушка. Вчера вечером в дендропарке мой друг был избит, а она изнасилована прямо у него на глаза.
— Какой ужас! — воскликнула доктор и обхватила руками лицо.
— Потому я в Сочи и прилетел, еще не зная, что случилось с Аленой. Скорее всего, это сделала одна и та же шайка подонков.
Она смотрела на Кленова сострадающими глазами и нервно мяла ладони.
— У меня к вам три просьбы, Мария Борисовна.
— Да, да, конечно, если смогу.
— Во-первых, никому ни слова о том, что я вам рассказал, особенно нашей милиции. Мы сами этим займемся.
— А вы — кто? То есть, где вы работаете?
— Я военный.
— Офицер?
— Должен стать им через год, А пока что курсант. Во-вторых, не могли бы вы посоветовать хорошего специалиста по части душевных травм.
Она задумалась и написала несколько слов на листочке бумаги.
— Вот телефон и фамилия. Правда, она еще молода, но уже хороший специалист. Это нужно для той бедной девушки?
Кленов кивнул.
— Это моя подруга. В ее практике такой случай не первый. Что еще?
— Я бы попросил разрешения побыть рядом с сестрой, особенно ночью.
— Хорошо, я поговорю с завотделением. Тем более, по ночам у нас дежурит всего одна медсестра, а больные есть очень тяжелые. Если б вы ей помогли…
— Конечно. Все, что смогу.
Она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор надо кончать.
— Спасибо вам, Мария Борисовна, — сказа он, тоже вставая, — я верю, что вы Аленку поставите на ноги. Можно сейчас ее видеть?
— Конечно, третья палата.
А в палате Кленов прежде всего увидел своего командира. Новиков сидел на табуретке в белом халате, который был явно мал для него, с выражением умиления и сострадания на лице, выражения, которого Кленов никогда прежде у него не видал. Алена повернула голову на скрип двери: ее волосы были пышно растрепаны, традиционная челка почти закрывала пластырь на лбу, на щеках смазанные йодом царапины, а в больших, широко поставленных, темных глазах, несмотря ни на что, пляшет привычный бесенок. Одна нога у нее полусогнута, другая, видимо, поврежденная, лежала под одеялом, словно бревно.
— Максимка-а-а, — не сказала, а словно пропела она, жалостливо и радостно одновременно, и вдруг лицо ее сморщилось, наверно, от боли.
—Лежите, вам поворачиваться нельзя, — предупредил ее Новиков и, приподнявшись, заботливо поправил на ней одеяло.
— Даже шевелиться невмоготу, — сказала она тоном капризной девчонки, который бывал у нее во время болезни. — А у меня новая медсестра, точнее медбрат.
Она стрельнула взглядом на Новикова и хотела было засмеяться, но снова поморщилась, потому что взмахнула рукой.
— Видишь, какая я теперь безобразная, а твой командир мне лапшу на уши вешает. Нехорошо обманывать девушек, товарищ майор, тем более раненых.
Новиков кашлянул и пробубнил виновато:
— Просто я вам говорю это сейчас, потому что вы не можете убежать, а можете только слушать.
— Вот видишь, Макс, как некоторые офицеры, тем более старшие офицеры, используют мое беспомощное и беззащитное положение.
Кленов ожидал увидеть сестру страдающей и угнетенной, но к удивлению своему и к радости своей застал ее в состоянии некой игры, кокетливой и веселой, которая доставляла ей явное удовольствие.
— Ну, повторите, Олег Васильевич, повторите, что вы мне говорили.
— Раз дама настаивает, — Новиков вытер платком вспотевший лоб. — Я сказал, что она милая, яркая, красивая девушка…
— И зажигательная!
— Именно — зажигательная.
— Фонтан, буря энергии, — продолжала Алена.
— Да, да… И никакая авария ее не испортит. А если еще кто-нибудь ее тронет, я сверну ему шею.
— Вот! — торжествующе воскликнула Аля и вскрикнула, потому что дернула поврежденным плечом. — Мне отчекрыжат клешню, и я стану хромой и сварливой каргой. А вы говорите.
— Ладно, — сказал Новиков, — я покурю, а вы потолкуйте. Вам есть что обсудить.
Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. В палате стояло еще две кровати, но сейчас они были пусты.
— Ты здесь одна? — спросил Кленов.
— Есть еще тетенька, но она, по-моему, на операции. Я видела ее только мельком.
— А ты-то как себя чувствуешь? Я думал черт знает что, а она строит глазки моему командиру.
Когда Новиков вышел, Алена вдруг заметно померкла, словно кто-то выключил горевший в ней свет или ослабла в ее душе невидимая пружина. Все как обычно — чередования бурной активности и бессилия, уверенности и сомнения, радости и уныния. Его сестренка в хорошо знакомых ему проявлениях своего неповторимого нрава.
— Все болит, будто меня били палками и сапогами. Олег меня немного приободрил. Очень милый у тебя командир и, наверное, добрый.
— Добрых командиров в армии не бывает, — усмехнулся Максим. — Добрые люди есть, как везде, а командир должен быть жестким, иначе ему сядут на голову.
— И все-таки Новиков добрый, — как всегда, не соглашалась она, — и галантный, даже руку мне целовал. Оказывается женщине бывает приятно, когда мужчина целует ей руку. В этом есть что-то рыцарское, романтическое.
— Это он перед тобой тут растаял, как пломбир на жаре. И не мудрено: ты у меня симпатяшка, хоть и побитая.
Она улыбнулась: хоть Максим ей и брат, но все же мужчина.
— Ладно, может, поговорим, как все это было?
Она вздохнула, пошевелилась, поморщилась, кашлянула, сосредотачиваясь, собираясь с духом, отквасив нижнюю губу, подула на челку и начала рассказывать, сначала вроде бы нехотя, а потом все более оживляясь и увлекаясь, будто снова переживая все, что с нею случилось:
— Утром пошли на пляж, спустились к трассе… Ты же видел, движение там напряженное. Сергей поотстал, вроде, у него шнурок развязался, я проскочила между машин, а он опять застрял, теперь возле цветов. Значит, стою и ругаю его про себя — вечно он медлит, копается, неповоротливый, как медведь… И тут против меня затормозила машина…Когда я трассу перебегала, она почему-то стояла, словно кого-то ждала, а тут вдруг оказалась рядом со мной. Из нее вылез парень и прямо ко мне, будто хочет что-то спросить…
— Я же тебя предупреждал, — не выдержав, перебил ее Кленов.
— Помню, потому хотела уйти.
— Надо было бежать.
— Надо, надо… Мы все умны задним числом…
— Ну, извини.
— Он схватил меня за руку… Правда, я его двинула между ног, но, видимо, плохо, — ее глаза воинственно вспыхнули, — он охнул, выругался, но руку мою не отпустил и поволок, как волк ягненка, только у Крылова в лес, а тут в машину. Я, конечно, орала «Сергей, Сергей» и «Помогите» но этот чертов Кандыба стоял истуканом и даже с места не двинулся… Я все время думала, пока меня здесь, в больнице, просвечивали и прощупывали, почему он и пальцем не шевельнул… С ума можно сойти!.. Хорошо, твой майор объявился и немного отвлек от этих дурацких мыслей.
— Хорошо, я с ним разберусь. А почему он не здесь?
— Не хочу его видеть!
Алена заплакала. Слезы катились по ее смазанным йодом щекам, капали с полных, широких губ, она их слизывала языком, словно они были сладкие, как варенье, исподлобья поглядывала на брата влажными, страдающими глазами, ожидая от него сочувствия и утешения. Максим достал из заднего кармана брюк свой платок и осторожно, бережно вытирал ее слезы, повторяя: «Успокойся, милая, не стоит он тебя, наша маленькая Аленушка…Ну его, этого Серегу Кандыба».
— Господи, хотя бы номер машины запомнил, позвонил бы в милицию. Не звонил?
Она смотрела на брата с надеждой и верой, что ее парень все-таки хоть что-нибудь сделал.
—Звонил или нет, я не знаю, потому что мы с ним еще не встречались. Но Новикову он заявил, что ничего не видел и ничего не знает.
— Но почему, Макс? Он же смотрел на меня, когда я вопила. И лицо у него было какое-то, какое-то… Не могу объяснить… Испуганное и несчастное что ли… Как будто это его тащили в машину… Все происходило у него на глазах.
— Успокойся… О нем поговорим после. А сейчас — что было дальше?
— А дальше я плохо помню… Отрывки, фрагменты… Этот кретин держал меня так, будто хотел сломать мою руку…И твердил что-то такое …— дура, не ори… Я испугалась… Жутко. Уже знала, что они сделали с Людой… И вообще, это кошмар… Я сейчас думаю — неужели это было со мной. Триллер какой-то.
— Но как ты вывалилась из машины?
— Вот именно вывалилась. Я все время рвалась, билась и случайно увидела позади милицейскую «Ладу». Не сразу за нами, а через две или три машины. Этот, что держал меня, тоже ее заметил, наклонился к водителю и выпустил мою руку. Тут крутой поворот, меня занесло вправо, я уперлась в дверь и уж не знаю, по какому наитию выдернула стопор, нажала ручку и вылетела на улицу. Удар — и я на какое-то время вырубалась совершенно. Помню только жуткую боль в боку и в колене. Хорошо, что следующая машина не шла за нами впритык, а то бы она меня раздавила. Помню, что меня подняли менты. Наверное, они подумали, что меня сбила машина. Вокруг собирались люди. Кто-то вызвал «скорую», она приехала очень быстро, и меня увезли. Никто меня ни о чем не спрашивал, а я была ни в себе, обалдевшая, все, как в тумане. Только здесь и только моей врачихе я рассказала, как было дело.
— Я с ней говорил и попросил, чтобы эта история больше никому не сообщалась. И ты тоже помалкивай. Пусть так и будет — тебя сбила машина.
— Но почему, Макс? Зачем я нужна этим подонкам? Потрахаться захотелось? Но вокруг море желающих и без всякого криминала.
— Прости, милая. Это все из-за нас с Костей. Так мне кажется. Мы наступили на хвост одному подонку, вот нам и мстят, запугивают, бьют по самому дорогому и незащищенному. Я потом тебе все расскажу. Хорошо? А сейчас это тебе ни к чему. Пока ты здесь, я буду рядом, чтобы никакая мразь тебя не коснулась.
Она смотрела на него с испугом и удивлением.
— Аленка, и еще одно. Те, которые тебя похитили, что можешь о них сказать?
— До того ли мне было.
— Но все-таки, ну, пожалуйста, хоть что-нибудь вспомни.
Она задумалась, закусила губы.
— У водителя голый череп, уши торчком, волосы светлые. А тот, что был рядом со мной, — крепкий, высокий, наверное, сильный, длинные черные волосы. Больше, извини, ничего.
— Жаль.
Она еще подумала.
— Разве что только одно. На правой руке, которой он меня и держал, у него…
— На запястье? — перебил ее Кленов.
— Да… — удивилась Алена. — А тебе это откуда известно?
— Так что же там у него?
— Небольшая наколка — якорек…
— И цепочка?
— Похоже… Но откуда ты...
— Обе вы — ты и Людмила — жертвы одних и тех же мерзавцев. Этот якорек заметил и Костя Охлябов, который был с ней в тот вечер.
— Подонки! — воскликнула она с яростью, взмахнув рукой, и тут же вскрикнула от боли в боку.
— Спокойно, милая, завтра здесь будет мама, и тебе больше думать об этом не надо. Хорошо? Я, мама и мой командир…
— Это Новиков, что ли?
— Он самый. Мы будем с тобою, как часовые у знамени части. Против майора не возражаешь?
— Не возражаю. А разве майоры часовыми бывают?
— Нет, не бывают, но ты — исключение, и ради тебя он готов нарушить устав.
Пришла медсестра, поставила капельницу рядом с кроватью Аленки и попросила Кленова удалиться.
Новиков ждал его в коридоре. Кленов дозвонился до Кости и убедился, что они уже перебрались на другую квартиру, заняв второй этаж в частном коттедже, попросил Новикова побыть возле Алены, на что майор, разумеется, согласился с большим удовольствием, и выехал на турбазу, чтобы разобраться с Кандыбой.

8
Но сначала, конечно, цветочница. Она сидела все там же — рядом с шоссе, где начиналась лестница, ведущая на турбазу. Несколько минут Кленов рассматривал букеты гвоздик, хризантем, пионов, роз разных расцветок и другое южное роскошество, которым торговала женщина лет сорока, смуглая, скорее всего армянка.
Она оказалась из числа осторожных, которые предпочитают не вмешиваться в чужие разборки, держаться подальше от криминала и вообще от этих не совсем понятных ей русских. Она тут же замкнулась, едва он спросил о похищении девушки сегодняшним утром, которое случилось у нее на глазах. Девушки? Какой девушки? Их много тут ходит. Ее затащили в машину? Откуда мне знать, дорогой! А может, они просто поссорились — сейчас ругаются, через час целуются. Э-э-э, такая разная, сложная жизнь! Мне торговать надо, у меня муж, дети, своих забот — выше горы Арарат. Зачем мне за кем-то следить?
— Это моя сестра, понимаете? Она выпрыгнула из машины, той, куда ее затащили эти подонки. Ей сейчас очень плохо. Она в больнице,— Кленов смотрел в бесстрастное лицо женщины, пытаясь сломать ее настороженную, пугливую отчужденность. Есть же у нее душа, в самом деле! И дети, наверное, тоже есть. — Представьте, что вот так с вашей дочерью!
Она вдруг разволновалась.
— Я не разрешаю ей шляться по городу. Пусть только попробует! — она всплеснула руками и даже погрозила кому-то, видимо, дочке, которую держала на коротком поводке.
— Моя сестра здесь отдыхает, на той вон турбазе, вместе с парнем. Они оба студенты, учатся в одном институте. Она очень скромная девушка, честное слово. А пострадала из-за меня. Они мстят именно мне, обижая ее.
— Это так сейчас принято, да? Подлое время, подлые люди, настоящие звери.
Женщина, энергично жестикулируя, как истинная южанка, описала то, что видела утром. Ее рассказ в целом совпал с рассказом Аленки, но кое-что и добавил. О парне, который стоял возле цветов и тоже все видел, и ей показалось, что девушка звала его и кричала ему «Помогите!» Как он выглядел? Среднего роста, длинные волосы, небольшая бородка, как у Ленина, только рыжая. Кажется, он испугался. Да, да, очень. А потом? К нему подошел молодой человек… О-о-о, я не знаю, какой он! Думаешь, я этот, как его, ну Шерлок Холмс, только в юбке? Я тоже испугалась. А что? Разве каждый день видишь, как девчонок в машины запихивают, слово это не люди, а ма-а-а-ленькие барашки? Что они делали? Отошли и несколько минут говорили, а потом этот с бородкой быстро пошел, почти побежал по лестнице вверх. Дорогой, ну ничего я не могу сказать о том, который к нему подошел… Небольшого роста, плотный, в темных очках, джинсы, футболка…Все, как у тебя. Какая футболка? Вах! Белая. Картинка? Картинка была, вот здесь, на груди. Какая? Что-то похожее на дельфинов, которые прыгают из воды. Как у нас в дельфинарии. А с вашей сестрой они что-нибудь нехорошее сделали! Не успели… Как же она смогла выпрыгнуть из машины? Ведь можно убиться! Ай, сагол! Ай, молодец! Смелая девочка!
— Спасибо вам, милая женщина! — Кленов даже приобнял ее полные смуглые плечи. — А как вас зовут?
— Ануш или по-вашему Анна. Счастья тебе и твоей сестре. Пусть скорей поправляется, — она придвинулась и, заглядывая в глаза Кленова, добавила тише, словно это большой секрет. — Только я тебе ничего не говорила. Понял? Мне здесь еще жить и моим детям тоже.
Но прежде чем попрощаться, Кленов купил букет хризантем, хотя еще не решил для кого. И даже пока оставил его у цветочницы.

В этот послеобеденный час в холле, где работал кондиционер, было прохладно. За столиком у буфета сидел Кандыба и потягивал пиво. Когда появился Максим, он встал и пошел навстречу ему.
— Привет, Макс. Здорово, что ты прилетел. Ну, как там она? — спросил Кандыба, ловя взгляд Максима.
Он храбрился, выставлял вперед еще небольшой, но уже обозначивавшийся животик. Его красные, мясистые губы влажно по-барски блестели, но глаза смотрели неуверенно и фальшиво. Испуг сидел где-то в глубинах его сознания и угнетал, беспокоил, словно заноза в седалищном месте. Он выглядел жалко и был противен Максиму.
— Выйдем, нам надо поговорить, — сказал Кленов.
— Конечно, обязательно надо.
Кандыба преображался и словно линял на глазах. Он начал нервничать, то поглаживал бородку свою, то тянул ее вниз, словно хотел оторвать. Они сели на скамейку у спального корпуса.
— Как могло получиться, что ее нашли в трех километрах от тебя?— спросил Кленов, пристально смотря на него.
— Сам хочу это узнать. Она перебежала улицу, а я задержался, всего пару минут разговаривал с женщиной, которая продавала цветы.
— И за это время Алена исчезла? Испарилась? И ты ничего не заметил?
— Ничего, клянусь тебе, Макс.
Кандыба вспотел, ерзал, словно порывался уйти. Кленов положил руку на его колено и сжал ее так, что он вскрикнул от боли.
— Я не хочу слушать твое вранье. Ты видел, как ее увозили. Почему не позвонил на «ноль-два» и не сообщил номер машины?
— Клянусь, номера я не запомнил.
— Допустим. Тогда о чем ты разговаривал с парнем в белой футболке?
Кандыба молчал, мучился своей трусостью.
— Давай, Серега, колись, я все равно докопаюсь. А ты хоть чем-нибудь помоги наказать этих мерзавцев.
— Да ради бога! Что мне скрывать! — кажется, он все еще хотел защитить свое предполагаемое достоинство, вытянул ноги и, раскинув руки, небрежно откинулся на спинку скамьи. — Ситуация проста до банальности. Мне сказали: если я про Аленку кому-нибудь вякну, ей будет хуже.
— А ты знаешь, что было с Людмилой?
Кандыба опустил голову и молчал, его ржавая бородка уткнулась в голубую рубашку.
— Так вот, они и с Аленой хотели сделать такое же. И это как минимум. А сейчас ты думаешь, ей хорошо?
— Прости меня, Макс, если можешь. Но я действительно не знал, что мне делать.
— Прощение проси у Алены, — Максим усмехнулся, — если, конечно, она тебя слушать захочет. Но в этом я сомневаюсь. Да и тебе не надо к ней лезть. Сгинь с ее глаз. Это для тебя самое лучшее.
Кажется, в его больших, на выкате, зеленых глазах блеснули слезы. Оба молчали. Максим подумал о том, что, скорее всего, и Кандыбе пригрозили расправой, если он не будет молчать, и испугало его именно это. Подлость и трусость — две стороны одной и той же медали. Подлецы процветают на почве всеобщего страха, из-за тех, кто не может и не хочет постоять за себя и за других. Трусы — пища для подлецов.
Но всего этого Кленов ему не сказал, потому что, и услышав, он этого не поймет, а поняв, не станет другим. Трусость — порок на всю жизнь. Кленов вздохнул и спросил:
— А машина? Какая она?
Похоже, Кандыба даже обрадовался, что хоть чем-то может помочь.
— Это БМВ светло-серого цвета.
— А этот амбал, который напал на Алену?
— Мне очень жаль, Макс, но ничего особенного. Парень, как парень.
— Волосы темные?
— Да.
— Длинные, до самых плеч?
— Кажется, так.
— Кажется или так?
— По-моему… Да, да, длинные и прямые.
Кленов поднялся и сказал, больше не глядя на Сергея Кандыбу, своего бывшего однополчанина, которого он опекал в солдатском строю и который мог стать, но теперь, слава богу, не станет членом его семьи, в которой никогда не было трусов:
— И на том спасибо. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Извини за откровенность.

Кленов появился в больнице с цветами, еще не зная, кому их вручить. Алене, вроде, некстати, вот поправится, тогда и будет настоящая радость, праздник выздоровления, а сегодня пока что будни страданий. В холле первого этажа, где была раздевалка и медицинский киоск, у открытого настежь окна курил Новиков.
— Какой букет! — воскликнул он, увидев Максима. — Торопись, она сейчас может уйти.
— Это кто, Олег Васильевич?
— Вот тебе раз! А эти цветы для кого? Для Веремеевой? Или не для нее?
— Не понимаю, товарищ майор.
— Веремеева Мария Борисовна, твоей Алены лечащий врач. Сегодня у нее день рождения. А ты разве не знал?
— Вот от вас сейчас и узнал.
— А цветы? Ну, ты даешь!
— Купил по наитию.
— Тогда шпарь наверх. Они там тусовались, наверняка выпивали немного, а теперь она бы ушла, но задержалась, потому что кому-то там стало плохо.
Кленов помчался на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки, а когда был уже в коридоре, из палаты реанимации выходила группа медиков в белых халатах, в том числи и Мария Борисовна. Естественно, Кленов со своими цветами оказался в центре внимания. Веремеева почему-то смутилась, а седовласый, плотный мужчина со строгим лицом спросил сердитым тоном начальника, увидевшего непорядок:
— А вы к кому, молодой человек?
— К тому, кто сегодня родился, — ответил Кленов.
Он смотрел на Веремееву и улыбался, а вместе с ним улыбались и остальные. Шапочки на ней теперь не было, и ее длинные волосы оказались темно-русым каскадом, кольцами падающим до плеч.
— Тогда это вам, Мария Борисовна, — сказал строгий доктор, видимо, завотделением. — Поздравляйте, молодой человек, а мы удалимся, не будем срывать церемонию.
Молодец старикан, подумал Кленов, потому что он еще не успел придумать, что ему говорить, тем более при посторонних. Толпа отошла, а доктор Мария ждала, переминаясь. Видеть ее было чертовски приятно. Кленов сглотнул комок в горле и сказал то, что только сейчас пришло ему в голову:
—Я думаю, счастье врача неотделимо от благополучия его пациентов. Я им желаю здоровья, а значит, желаю счастья и вам.
— Спасибо, — сказала она и обняла ладонями свои порозовевшие щеки: видимо, была у нее такая привычка.
— Вы не только необыкновенно красивы, но я верю, что у вас и прекрасное, доброе сердце, а доброе сердце врача — это самое лучшее лекарство на свете.
— Ну вы уж совсем… Хотя, не скрою, слышать такое приятно.
Они прошли в ее кабинет. Там было еще два букета, большой пакет, наверно, с подарками, и сумка с посудой.
— Одной вам с таким грузом не справиться, — сказал Кленов и предложил. — Я с удовольствием вам помогу.
— Разве что до такси.
— Хоть до самого дома.
— Нет, до такси.
Она была приветливой, но, видимо, своевольной и наверняка делала исключительно то, что считала возможным и нужным.
Вместе с Новиковым они донесли ее вещи до улицы, остановили такси, уложили пакеты, пожелали ей счастья, а она помахала рукой из окна отъезжавшей машины.
— Да-а-а, — смотря ей вслед, раздумчиво протянул Новиков, и Кленов понял, что он имеет в виду.
Когда они шли из больницы, Мария Борисовна, уже без просторного докторского халата, а в облегающем сиреневом сарафанчике, стройно воздушная и в то же время чувственная, ядрено-телесная, показалась Кленову еще привлекательней и, к сожалению, еще недоступнее.
— Хороша Маша, да не наша, — сказал он Новикову с откровенным, нескрываемым сожалением.
— Ну почему же? — не согласился майор.
— Она уже доктор, а я всего лишь курсант, и наверняка, окольцована.

9
Кленов терпеть не мог ни больниц, ни поликлиник. Он привык чувствовать себя здоровым и сильным. Это было его природное состояние, его мир, а тот, где лечились, был миром чужим, и в нем обитали некие люди, которых он, конечно, жалел, но избегал, словно боясь заразиться от них болью и немощью. Склонность к несчастью — это ведь своего рода болезнь, которая может передаваться, как грипп или сифилис.
Терпима только травматология, потому что травмированный — как раненый, он здоровый, но пострадавший. И люди здесь не такие, как, например, в урологии, где лежат в основном старики, а преимущественно молодые, у которых совершенно иное выражение глаз — бодрое и здоровое, хоть их и называют больными.
Так думал Кленов, проснувшись утром на жесткой и узкой скамейке. Тощая подушечка — это все, что выдала ему дежурная медсестра, которая трижды поднимала его среди ночи. Он поворачивал тяжелого мужика, пострадавшего в автомобильной аварии, чтобы подсунуть под него туалетную утку, а потом и тучную даму, которая споткнулась на лестнице и пересчитала ступеньки всеми своими костями. Удивительно, как справляется с ними бедная милая нянечка. И всякий раз, вставая ей помогать, он заглядывал в палату Аленки. Сестра спала и даже улыбалась во сне. Видимо, по-настоящему счастливы те, которые и в несчастье могут испытывать радость — такой она и была, его милая сестрица Аленушка.
Кленов еще и не встал со своего спартанского ложа, как до него дозвонилась мать, прилетевшая, как и он,  спозаранку.
— Максимка, ты где? — спросила она торопливым, тревожным голосом.
— Я в больнице.
— Господи! — испугалась она. — А с тобой что случилось?
— Со мной ничего. Я смотрю за Аленой.
— А как у нее?
— До свадьбы все заживет, если свадьба не завтра.
— Шутишь? Все шутишь…
— Мама, не надо паники… Приезжай прямо сюда. Запиши адрес… Это недалеко. Третий этаж…
— Макси-и-им! — позвала дежурная медсестра. — Может, ты мне поможешь?
— Слышала? — продолжал Кленов. — Без меня тут уже не могут. Я стал медицинским братом, который помогает медицинским сестрам, чтобы быстрее поправилась моя родная сестра.
— Каламбуришь? Значит, не так уж и плохо?
— Приезжай и здесь все узнаешь. Мы тебя ждем.

Кленов встретил мать в холле. Она наверняка не спала всю эту ночь, была причесана кое-как, без макияжа, с возбужденными, измученными глазами, в простеньком платьице, которое носила на даче, в туфлях без каблуков и словно постарела всего лишь за сутки. Такой он ее еще никогда не видал.
Она обнимала Алену и повторяла « Доченька, доченька…», и осторожно касалась своими чуткими пальцами ее исцарапанных щек. Она держалась, не плакала, и это было для нее очень трудно – не дать волю своему бурному темпераменту, спрятать боль, и только плечи ее подергивались от внутреннего, сдавленного рыдания. Алена же, еще не обладавшая выдержкой матери, сначала расплакалась, но потом успокаивала ее, говорила, что ничего страшного не случилось, и она чувствует себя хорошо и скоро поправится, и они вместе будут загорать на сочинском пляже.
— Ты мне не веришь? — спросила она, смотря на мать благодарными, любящими глазами. — Тогда поговори с моим доктором.
Ожидая, когда освободится Мария Борисовна, Кленов коротко, выделяя самое главное, рассказал, что и почему случилось с Аленой. Мать всплеснула руками.
— Я же предупреждала тебя, я же говорила тебе, чтобы ты не лез в чужие дела. Даже господу Богу не по силам исправить кое-как сотворенное им человечество.
Максим, понимая ее состояние, ничего не ответил.
У врача она была долго и вышла из кабинета с несчастным лицом. Однако Кленов хорошо знал свою мать и верил, что это ее паническое состояние скоро пройдет, а плачущая женщина превратится в женщину энергичного действия. И еще он знал ее нелюбовь к утешениям, потому что это, якобы, пристрастие слабых. Так она говорила отцу, когда он по своей доброте и любви к ней жалел ее в минуты душевной тревоги. Но ведь сначала ей это бывает приятно и только потом, успокоившись и обретя свою боевую форму, она привычно фыркает и отталкивает отца, который тоже ее понимает, не обижается и готов утешать ее вновь и вновь.
Направляясь в палату Алены, она проворчала:
— Эта врач, Мария Борисовна, которую впору называть просто Машей, а еще лучше Машенькой, весьма миленькая особа, но очень молода и, конечно, неопытна.
Она уже составила о ней свое мнение и сейчас наверняка что-то решала. Возможно, как перевести дочку к другому врачу, что Кленову определенно не нравилось.
В палате сидел Новиков. Он наклонился к Алене, уперев руки в широко расставленные колени, и говорил ей, видимо, что-то приятное, потому что она улыбалась, но несколько сдержанно, что ей обычно не свойственно, и прикрылась простыней до самого подбородка, словно стесняясь майора.
Новиков встал, когда они появились, и Кленов заметил, что его командир покраснел и смутился под пристальным взглядом Анастасии Петровны. Видимо, она полагала встретить здесь Сергея Кандыбу и приготовила для него пару «ласковых» слов, но, увидев у постели Алены совсем другого мужчину, от неожиданности растерялась, но ненадолго.
— Это Олег Васильевич Новиков, мой командир, — сказал Кленов. — Он познакомился с ней на турбазе и сейчас тоже дежурит здесь, сменяя меня.
— У них тут караул, они часовые, а я вроде склада боеприпасов. Охраняют, — пошутила Алена.
— Нет, вы наше знамя, — сказал Новиков с гордостью и даже руку поднял.
Но мать их шутливый тон не поддержала, нахмурилась и представилась официально и сухо:
— Анастасия Петровна.
Не глядя на него, она протянула ему белую маленькую ладошку, а он бережно пожал ее своею ручищей, большой, как лопата.
— Вы поговорите, а мы погуляем, — сказал Кленов, и они с Новиковым удалились в холл.
— Как они похожи! — Новиков восторженно покачал головой. — У вас прекрасная семья, товарищ сержант.
— Семью не выбирают, в ней рождаются и умирают, — скаламбурил Максим. — Олег Васильевич, может быть, вы больше не будете здесь дежурить. У вас все-таки отпуск.
— Максим, ты меня обижаешь. Неужели тебе не понятно?
— Все ясно, товарищ майор.
Кленов смотрел на него с улыбкой. Ему он нравился, — большой, сдержанный, рассудительный и наверняка надежный и честный, из племени тех людей, на которых можно всегда положиться. Есть свои и чужие, друзья и враги, — рядом, плечо к плечу, или по другую сторону баррикад. В жизни, даже будничной и спокойной, мы никогда не бываем едины. Всегда кто-то с нами, а кто-то и против нас, — по строю ума и души. Кленов их чувствует, хотя этому его никто не учил, просто с этим надо родиться.

В обед приехали Охлябов с Людмилой. Пока мать кормила Аленку, они расположились в холле. Девушка держалась с достоинством, даже подчеркнутым. Костя суетился и обращался с ней, как с больной. Ей это не нравилось, она хмурилась и отворачивалась от него. Надо бы вправить Косте мозги, подумал Кленов, иначе их отношения развалятся окончательно.
Новиков завязал с ней разговор, и вот с ним она общалась спокойно, наконец, улыбнулась и попросила у него закурить. Они вышли на лестницу.
— Вот что, дорогой, — сказал Кленов Охлябову, — ты перестань сострадать и вести себя с ней, словно квочка над любимым цыпленком. Держись так, будто ничего не случилось.
— Я понимаю и потому постараюсь.
— Уж постарайся, если не хочешь ее потерять. Или хочешь?
— Что ты, Макс! Я же мужчина, черт меня подери!
— А у врача - психолога побывали?
— Побывали.
— И как?
— Милка молчит, но ей вроде как полегчало. Предстоит еще девять сеансов.
Из палаты вышла мать с грязной посудой, отдала ее официантке больничной столовой и тут же в холл вернулись Новиков и Людмила. Девушка, видимо, продолжая начатый ранее разговор, громко сказала:
— Это прежде нас защищали мужчины, а теперь нас некому защищать, потому женщины и занимаются боксом, чтобы постоять за себя.
Слова эти услышали все. Бедный Костя опустил голову, стараясь ни на кого не смотреть. Людмила же мстила не только ему, а в его лице всем мужикам, которые теперь представлялись ей грязной, безжалостной стаей самцов.
В холле повисло тягостное молчание. Кленов кашлянул и закусил губу, Новиков пожал плечами, Охлябов протянул неопределенное «ну-у-у». И только мать, грустно покачав головой и положив руку на плечо Людмилы, сказала:
— Не надо так, милая… С ненавистью не живут, с ней умирают. А вам надо жить долго и счастливо.
И на это тоже никто не ответил. Людмила с Костей заглянули к Алене, но пробыли с ней недолго (говорить им, до сегодняшнего дня незнакомым, видимо, было особенно не о чем) и вскоре ушли — она впереди, не оглядываясь, а он сзади, будто в роли слуги.
— Бедные дети. Дай бог им силы душевной и мудрости пережить то, что с ними случилось,— сказала мать, глядя им вслед.
Новиков потоптался смущенно, потер подбородок и обратился к ней тоном ученика к строгой учительнице:
— Анастасия Петровна, если у вас с Максимом есть дела, я могу посидеть с вашей дочерью. Мне это приятно, знаете, и совершенно не в тягость, честное слово.
Мать ответила с грустной иронией:
— А не кажется ли вам, молодой человек, что ухаживать за юной девушкой удобнее матери, а не мужчине, — она сделала паузу и посмотрела на него исподлобья, изучающее, словно видела в первый раз,— тем более, что вы с ней знакомы только… Так сколько дней вы знакомы?
Новиков совсем смутился, жевал губами, смотрел в потолок, и это было так на него не похоже. Он промычал что-то невнятное, и за него ответил Максим:
— Мам, не дави на моего командира. Я его тебе в обиду не дам… А знакомы они с Аленой уже давно.
Максим улыбался, Новиков смотрел на него с изумлением, а мать, чувствуя скрытый подвох, ждала, что сын ее выдумал на этот раз.
— Я все уши прожужжал Олегу Васильевичу о своей бесподобной сестрице. А воочию он увидел ее уже здесь. Подобно русалке она явилась к нему из волн синего, извиняюсь, Черного моря.
— Именно так, — сказал Новиков и вздохнул с облегчением.
— Балаболка ты.
Мать потрепала сына по волосам, и тягостное впечатление от сцены с Людмилой было хотя бы немного рассеяно.
— Главное теперь отвезти Аленку в Москву, в Бурденко, — сказала Анастасия Петровна. — Не сейчас, а, видимо, в сентябре. Операцию надо делать все-таки там. Нельзя рисковать.
Они сели на скамейку, а Новиков остался стоять, прислонившись к стене и как бы отключаясь от их семейного разговора, и в то же время внимательно прислушивался к нему.
— Повезу ее, разумеется, я, но одной мне не справиться. У отца командировка в Чечню. А ты… — она смотрела на него с ожиданием и хмурила брови, сведя их к переносице, отчего там пролегла глубокая, резкая складка. — А тебя наверняка не отпустят.
Новиков кашлянул и присел с ними рядом.
— Анастасия Петровна, у Максима последний курс, да и вообще… Курсант все-таки…Неплановый отпуск — для него это проблема, — выглядел он смущенно. — А вот у меня…
Она взглянула на него с удивлением.
— А у меня есть дела в нашей столице.
— Но и вас не отпустят.
— Отпу-у-устят… Не могут не отпустить.
— Мам, наш командир в сентябре защищает в Москве диссертацию, — вмешался Максим.
— А-а-а, ну-ну… — ее глаза, до того холодные и отчужденные, несколько потеплели. — И каких же наук?
— Психология… Но это неважно. Главное, что в Бурденко у меня есть хороший знакомый, побратим можно сказать.
Новиков оживился, сел поудобнее, обретая уверенность. Эта мысль — помочь Алене и ее матери — возникла у него внезапно и неожиданно, и по мере того, как он говорил, она казалась ему все более правильной и очевидной. Анастасия Петровна повернулась к нему и смотрела на него с интересом, чуть склонив на бок голову.
— Это как понимать? — спросила она.
— Побратим по Афгану. Я тогда был еще лейтенантом, а он капитаном, медицинской службы, конечно. Мы перевозили раненых из нашего батальона и попали в историю, отстреливались от духов, пока наши ни подошли, его ранили, и я его перевязывал. Теперь он полковник, доктор медицинских наук. Вот такие дела.
— А позже вы с ним встречались?
— А как же? — Новиков улыбался во весь свой губастый рот, обнажая крупные белые зубы. — Афган — это навечно. Полковник Морозов мне не откажет, а значит и вам. И в дороге я помогу. Так что командуйте: я весь в вашем распоряжении.
Новиков развел руки и поклонился, испытывая удовольствие от того, что может помочь, радуясь этому и гордясь собой, тем, что он сильный и добрый, и ему ничего не надо взамен, кроме их признательности и доброты, а может быть, и немного больше от той чудной девушки, которая лежит сейчас в соседней палате, но это, возможно, только мечта, а пока он счастлив и тем, что будет помогать ей преданно и бескорыстною.
— Господи, Олег Васильевич, вас сам Бог мне послал! Первая приятная новость за черный сегодняшний день.

Максим с матерью поехали к ее институтской знакомой, Ольге Сергеевне Суздальцевой, которая работала в прокуратуре, а Новиков остался в больнице. В прокуратуре и в милиции удалось получить свидетельства пострадавших в уличных грабежах, а главное показания двух очевидцев угона автомобилей, что бывает нечасто.
Из всех документов сделали копии тех, которые были связаны с грабительницами, похожими на уже знакомых девчонок из медучилища, а также с театральным субъектом, который носил кудри до плеч — именно его описал один из очевидцев похищения БМП у городского базара.
Было удачей, что сын Ольги Сергеевны, Егор Суздальцев, тоже юрист, лейтенант МВД, служил в следственном отделе милиции города. Максим быстро нашел с ним общий язык. Он-то и провернул дело с бумагами без обычной в таких случаях бюрократической волокиты.
— Значит, эти стервозы приехали сюда на гастроли, — сказал Кленов, чувствуя азарт охотника, новый для него и неожиданно сладостный, — через них можно добраться и до других звеньев этой криминальной цепочки.
Они сидели в кабинете Егора, где с трудом помещались стол и пара расшатанных стульев.
— А может, пусть занимается этим милиция, и в частности я, — сказал лейтенант с некоторым снисхождением в голосе.
— Да ради Бога, но это касается и меня.
Максим вскинул голову, словно взнузданный конь.
— Ну, конечно, а как же иначе! — сказала Анастасия Петровна, которая стояла у окна, опираясь о подоконник, и в ее тоне были ирония и в то же время привычная гордость. — Это же Кленовы! А Кленовы таких обид не прощают.
Когда они возвращались в больницу, Максим сказал, что рад был знакомству с Егором.
— И вообще мне нравится их семейство, и хорошо, что ты дружишь с Ольгой Сергеевной. А кстати, кто ее муж?
— Он был майором милиции, его убили в прошлом году. Но убийцу, как водится, пока не нашли. Так что, Максим, дорогой…
Маршрутка качнулась на повороте, и мать привалилась к борту машины.
— Вот так и Аленка, на полном ходу…Пока у тебя не будет своих детей, не поймешь, каково это мне, когда ты рискуешь и не только собой…
На это Максим ничего не ответил, но сказал о другом:
— С Егором мы хорошо поговорили… Подлецы сбиваются в стаи, как волки, во имя денег и власти, а нормальные люди тоже должны объединяться, чтобы защитить от них свою жизнь и свое человеческое достоинство. Другого пути они нам не оставили.
Видимо, он сказал это слишком громко. Девушки, которые сидели на противоположном сидении тесной маршрутки, посмотрели на него – одна с интересом, а другая с насмешкой, и он уже пожалел, что выдал на публику то, о чем не любил говорить, потому что о таком не рассуждают, такое без лишних слов выполняют. Это естественно, как дыхание, и не требует ни рекламы, ни пафоса, ни наград.

В конце августа Аленку отвозили домой. У подъезда уже ждала машина, а Кленов все еще медлил у операционной, нервничал и поглядывал на часы.
Наконец, дверь распахнулась. Мария Борисовна вышла второй, сняла защитную маску и расслабилась, устало прислонившись к стене. Максим подошел к ней с букетом цветов.
— Вы еще не уехали? Вроде, мы уже попрощались, — сказала она, обжигая его взглядом васильковых глаз с поволокой.
Максим проглотил комок в горле.
— Я еще хотел вам сказать… Если я когда-нибудь где-нибудь, хоть на экваторе или на северном полюсе, поломаю свои бренные кости, то мечтаю, чтобы ремонтировать меня привезли именно к вам. Так что, доктор Маша, простите за такое к вам обращение, не прощайте, а до свидания.
— Хорошо, до свидания, но только здоровеньким, — она привычно обхватила лицо свое маленькой и очень белой ладошкой. — Да, а как дела у той девушки?
Кленов понял, что она имела в виду Людмилу.
— Приходит в себя. Спасибо вам и вашей знакомой. Завтра она уезжает домой.
У него верещал мобильник.
— Все, будь счастлива!
И он, как мальчишка, скатился вниз по перилам.





Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 3
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 19
© 29.11.2016 Владислав Иванов

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 2, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 4 автора




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.


Сообщества