Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Анна Снегина

[Петр Панасейко]   Версия для печати    

Поэты Пушкин, Лермонтов, Бунин, Симонов и другие кроме прекрасных стихов оставили нам, читателям, и замечательные прозаические произведения. Даже Владимир Высоцкий написал неоконченный «Роман о девочках». А вот Сергей Есенин оставил после себя только стихи и поэмы. Одну из них, «Анну Снегину» можно перечитывать много раз. Не надоест. Мне подумалось: « А мог ли Сергей Александрович написать её в прозе? А почему бы и нет?». Я попытался представить себе, как «Анна Снегина» могла выглядеть в этом случае.
1
Я ехал отдохнуть в радовские предместья. Возница оказался весьма разговорчивым. Вот что я узнал от него в пути:

- Село наше Радово не такое уж и маленькое. Если хорошо посчитать, то двести дворов набрать можно. Природа нас не обделила. Есть и лес, и река, и пастбища, и великолепные луга, охраняемые стройными тополями.

Мы не считаем Радово лучше других сёл и деревень. Однако нам повезло: «Дворы у нас крыты железом, у каждого сад и гумно». Ставни, понятное дело, крашены свежей краской. В праздничные дни на столах мясо и квас. Подтвердить вышесказанное может исправник, гостивший когда-то у нас.

Тем не менее, и у нас бывает не всё так гладко. Виной тому – Криушские соседние мужики, сильно нам завидовавшие. Им даже пахать было нечем. Непонятно, как выдержали «одна соха» и «пара заезженных кляч»? Что касается нас, то мы даже излишек оброка платили, «чтоб избежать напасти». А они даже дрова воровали в нашем лесу. Не выдержав краж, стали следить. Поймали однажды. «Звон и скрежет» топоров, по-видимому, слышался и в соседнем селе? Для разбирательства прибыл старшина. На свою беду, как оказалось. Кто-то из криушан его просто убил топором. Но виноватыми были объявлены обе враждебные стороны. Десять мужиков поплатились Сибирью. Но главное, видимо, мы прогневали Бога, ибо с тех пор и у нас не всё как надо: «то падёж, то пожар».

Слушая возницу, я вспоминал последние годы своей жизни. Они были не из лёгких. С начала Первой Мировой войны, я, как и многие мои односельчане, был мобилизован в армию и попал на фронт. Вначале воевал как все, не задумываясь, но чем дальше, тем больше стал понимать: я всего лишь «игрушка». Мы «грудью на брата лезем», а в глубоком тылу «купцы да знать» живут по-прежнему в своё удовольствие. Когда я всё это понял, то бросил на землю свою винтовку, купил себе «подложный документ» и удалился подальше от фронта, твёрдо решив для себя, что отныне «воевать» стану только в стихах.

После Февральской революции семнадцатого года страной стал руководить Керенский «на белом коне». Выдвинув лозунг: «Война до конца, до победы», он, тем не менее, не сел на него и не возглавил наступление русских войск на фронте. Туда по-прежнему гнали умирать «ту же сермяжную рать». В этой ситуации я проявил отвагу, став «первым в стране дезертиром». Просто не захотел проливать свою и чужую кровь за чьи-то там интересы.

Моё воспоминание прервал возница:
- Вот оно, наше Радово.
Я не успел обрадоваться, как тут же он с меня начал требовать деньги немалые за «дальний такой прогон». Пришлось заплатить. Деваться было некуда. Тем более, что он обещал выпить самогонки в шинке за моё «здоровье и честь».

Слез я с телеги у самой мельницы. Мельник был несказанно рад моему появлению. От радости он «потерял дар речи». Я еле-еле разобрал его несколько произнесённых слов:
- Голубчик! Да ты ли? Сергуха! Озяб, чай? Поди продрог?
Вскоре на столе появился самовар и начался наш задушевный разговор. Не виделись мы четвёртый год. Мельник обрадовался ещё больше, услышав, что я приехал сюда на целый год. Стал мне говорить, сколько в лесу грибов и ягод, сколько дичи. За беседой мы не заметили, как выпили весь самовар. Был вечер, впереди – ночь. Я, взяв овчинную шубу, отправился спать на сеновал.

Шёл к нему «разросшимся садом», вдыхая аромат сирени. Взгляд мой на мгновение задержался на калитке во дворе. Рядом с ней находился «состарившийся плетень». Вспомнились мне мои шестнадцать лет, когда я у этой калитки сидел с девушкой «в белой накидке», которая «сказала мне ласково «Нет!». Эх, вернуть бы сейчас те «далёкие, милые были». Прошли годы, но образ той девушки не изгладился из моей памяти.
2
Утром меня разбудил мельник, приглашая к завтраку на оладьи. Но сам срочно уехал к помещице Снегиной отдавать «прекраснейших дупелей», которых вчера настрелял на охоте. Я с не особым желанием поднялся, но не пожалел: на яблонях белых в саду отдавала росяница. Красота вокруг завораживала, она была неописуемой. Мне подумалось в эту минуту: «Как прекрасна Земля и на ней человек!». Но идёт ещё война, сколько людей не увидит больше эту земную красоту? Сколько их ляжет в землю навсегда? Извольте, я больше на фронт не пойду, чтобы стать солдатом-калекой, которому «какая-то мразь бросает пятак или гривенник в грязь».

Явился к завтраку:
- Ну, доброе утро, старуха! Ты что-то немного сдала.
По её словам, теперь всё вокруг бурлит, не спокойно нигде. Дерутся мужики селом на село. Сплошные местные войны. Порядка нет. А всё почему? Прогнали царя и напасти всякие посыпались на неразумный народ. Со старухой я спорить не стал: она была права. Я прекрасно знал о том, что правительство выпустило с тюрьмы «злодеев», которых надо туда обратно. Но делать это некому: наступило в стране безвластие.

От разговорчивой старухи я услышал фамилию Прона Оглоблина, на всех озлобленного и « с утра по неделям пьяного». Он, бывший убийца топором того старшины, нынче тоже на свободе. Теперь в Криушах он главарь «воровских душ».

Покидая старуху, услышал во след: «Пропала Расея, пропала. Погибла кормилица Русь». Я шёл к мужикам поклониться, как старый их знакомый. Но не успел до них дойти, как встретил мельника, возвращающегося от Снегиных. Он сообщил, что проговорился Анне о моём внезапном приезде. А та сказала при нём матери, что я когда-то в неё был так сильно влюблён.

После встречи с мельником я направился прямиком в Криушу- соседнее с нами село. Оно меня «задело» « хатами гнилыми». Подходя к нему, я так и не услышал собачьего лая. Видимо, стеречь им было нечего? Пройдя по селу, остановился у дома Прона. Он был не один. Мужицкие горластые голоса услышал еще издалека. Мужики спорили «о новых законах, о ценах на скот и рожь». Увидев меня, предложили сесть.

Криушские мужики приняли меня как своего, родного, но засыпали вопросами. На некоторые из них я не знал, что отвечать. Ну, например, спрашивали: «Отойдут ли крестьянам без выкупа пашни господ?». Только на вопрос: «Скажи, кто такое Ленин?», я им ответил тихо: «Он –вы».
3
Я продолжал жить у мельника. Стал ходить на охоту. Однажды мне не повезло, «меня прознобил туман, разносчик болотной влаги». Пришлось лечь в постель, в которой в припадке пролежал четыре дня. Мельник испугался за меня, подняв «тревогу». Кого-то привёз. Кого именно, я понял только на пятые сутки, когда мне полегчало. Но сначала услышал голос весёлый: «Здравствуйте, мой дорогой! Давненько я Вас не видала. Теперь из ребяческих лет я важная дама стала, а Вы – знаменитый поэт».

Да, это была она - Анна Снегина. Мы сели рядом. Она напомнила, как мы с ней когда-то сидели у калитки вдвоём, как она меня очень любила, как вместе мечтали мы о славе. Согласилась с тем, что «не вернуть, что было». Тем более, что вышла замуж за молодого офицера. Мне ничего не оставалось, как внимательно её слушать, не перебивая, хотя так и хотелось сказать: «Довольно! Найдёмте другой язык!». Вместо этого я предложил послушать мои стихи «про кабацкую Русь».

Анна в ответ на моё предложение намекнула, что о «пьяных моих дебошах известно всей стране», что ей обидно за меня. Стала интересоваться, что со мной случилось? Мой ответ её рассмешил: «Родился я в осеннюю сырость». Не могла она, разумеется, и обойти стороной вопрос: «Люблю ли я кого-нибудь?». Услышав отрицательный ответ, только пожала плечами. Расстались мы с ней на рассвете « с загадкой движений и глаз». А на дворе стояло прекрасное лето.

Утром мельник принёс мне записку от Прона Оглоблина с просьбой явиться к нему. Я снова направился в Криуши.

- Зачем ты меня позвал, Проша? - спросил я его по прибытии.
- Конечно же, не жать и не косить. Сейчас мы с тобой вместе едем к Снегиной.
- Зачем?
- Просить.

Ехали мы с ним на телеге мелким шагом. Наконец приехали. Перед нашим взором предстал во всей своей красе дом с мезонином. Воздух пахнет жасмином. Слезли с телеги, подошли к террасе. В это время из горницы услышали голос: «Рыдай – не рыдай, - не помога. Теперь он холодный труп. Там кто-то стучит у порога. Припудрись. Пойду отопру».

Мать Анны открыла нам дверь. Прон, не разобравшись в ситуации в доме, «брякнул» ей : «Отдай! Землю!». На его выходку та не обратила ни какого внимания, повернувшись ко мне: « А Вы , вероятно, к дочери? Сейчас доложу». Я понял, что у Анны случилось горе. Увидеть при этом её лицо мне было не легко. И не ошибся: Анна объявила о том, что убили её мужа Бориса и назвала меня «жалким и низким трусишкой». Велела убираться прочь. Взяв с собой Прона, я покинул усадьбу Снегиных. Удивлённому Прону пояснил, что «сегодня они не в духе». Мы поехали в кабак.
4
День за днём пролетело лето. Его я провёл в охоте с мельником. Забыл не только нанесённую Анной мне обиду, но заодно - "её имя и лик". Я рад был охоте, «коль нечем развеять тоску и сон».

Осенью скучать не пришлось. В один из вечером ко мне «скатился» Прон. С известием, которое меня насторожило. Речь шла о происшедшей революции и установлении Советской власти.
- Теперь мы всех р-раз- и квас!- радовался мой Прон.- Без всякого выкупа с лета мы пашни берём и леса. В России теперь Советы и Ленин – старшой комиссар».

Я задумался: « Ну ладно, в Питере Ленин в Совете, а у нас кто?». Увы! Туда попадали не лучшие из лучших. Например, в Совет Криуш попал … брат Прона Лабутя, «хвальбишка и дьявольский трус».

Новая власть на селе не «сидела сложа руки». Описали снегинский дом, «весь хутор забрали в волость с хозяйками и скотом». После описи дома мельник Анну и её мать привёз к себе. Дочь принесла мне извинение за ту обиду: «Простите. Была неправа. Я мужа безумно любила. Как вспомню, болит голова. Но Вас оскорбила случайно. Жестокость была мой суд». Далее она вернулась к той прошлой нашей встрече, из которой, по её словам, ничего бы не вышло: «До этой осени я знала б счастливую быль. Потом бы меня Вы бросили, как выпитую бутыль. Поэтому было не надо. Ни встреч. Ни вообще продолжать». Дальше говорить в том же духе я ей не дал, переведя разговор на другую тему.

За разговором не заметили, как в окно постучался рассвет. Он напомнил Анне о другом, не осеннем рассвете, когда мы с ней сидели вместе, и нам было по шестнадцать лет. Не сговариваясь, мы оба загрустили. Вечером они уехали в неизвестность. Я же следом умчался в Питер.
5
«Суровые, грозные годы! Ну разве всего описать?». Печально было смотреть на то, как « чумазый сброд играл по дворам на роялях коровам тамбовский фокстрот».

Сегодня я получил от мельника письмо. В нём прочитал: «Сергуха! За милую душу! Привет, тебе братец! Привет! Ты что-то опять в Криушу не кажешься целых шесть лет». Я снова поехал в знакомые мне места. О том, что Прон был расстрелян в 1920 году отрядом Деникина, я уже знал из письма.

Ехал я, а луна «золотою порошею осыпала даль деревень». И вот я снова на знакомой мельнице. Вновь старуха по просьбе мельника ставит самовар, начинается чаепитие. Как тогда, в прошлый раз. Когда мы напились горячего и ароматного чаю, мельник передал мне «подарок». Им оказалось двухмесячной давности письмо. Конверт беру бережно в руки, внимательно его разглядываю. По «такому беспечному» почерку догадываюсь сразу, от кого письмо. Хотя на конверте и стояла «лондонская печать».

В письме Анна спрашивала, жив ли я? И почему-то была уверена, что так оно и есть. Во снах к ней часто являются ограда, калитка и наш разговор. Анна сожалеет, что теперь она от нас далеко, но уверена, что я по-прежнему с мельником «подслушиваю тетеревов». Не сидится ей дома в чужом краю, часто ходит на пристань и пристально всматривается в «красный советский флаг». Всё былое осталось в России, но «дорога её ясна». Возврата нет. А я ей по-прежнему мил, «как родина и как весна».

Прочитав письмо Анны, я взял овчинную шубу и отправился на знакомый мне сеновал. Снова шёл я тем же разросшимся садом, над которым стоял аромат сирени. Остановился невольно напротив калитки и «погорбившегося» плетня. Постоял-постоял, и пошёл спать. Снилась мне в ту ночь «девушка в белой накидке». Это и понятно.






Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 8
© 28.11.2016 Петр Панасейко

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.