Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Куда уходят сыновья Глава 2

[Владислав Иванов]   Версия для печати    

1
Вечером того же дня майор Новиков покинул институт в двадцать ноль-ноль. Как обычно по пятницам он зашел в кафе рядом с домом и заказал традиционный стакан портвейна в смеси с кагором — свой любимый напиток. На душе было тяжело и тревожно, хотя и без очевидной причины.
За стойкой в тот вечер работала голубоглазая и белокурая Натали, как он ее называл. Как обычно по пятницам все десять столиков были заняты обычными посетителями — пенсионерами и сотрудниками соседнего предприятия (молодежь собиралась в другом кафе, неподалеку, которое работает заполночь, и там есть караоке). Все уже хорошо знали друг друга, переговаривались через столы, а случайно забредшие сюда одиночки были как нежеланные гости чужого веселья. Новикова они уже признавали за своего и даже здоровались с ним, соблюдая молчаливое соглашение о доброжелательном нейтралитете.
Новиков нашел свободное место в углу небольшого уютного зала и оттуда наблюдал за стариками и компанией заводчан, которые пили водку и пиво — адскую, а главное, самую дешевую и стало быть популярную смесь для быстрого и глубокого опьянения, тем более если почти не закусывать. Он чувствовал себя хорошо в этом гаме, воспринимая его как нечто природное, например, шум морского прибоя или дождя за окном, что совсем не мешало ему переживать свое и размышлять о своем. Он иногда поглядывал на женщину, которая стояла за стойкой, и она, принимая заказы, наливая пиво в кружки или водку в стаканы, тоже взглядывала на него. Ей около сорока, приветливая и милая. Она нравилась Новикову, и ей тоже нравился этот высокий, неторопливый, по-старомодному интеллигентный военный с крупным продолговатым лицом, но не жестким, а мягким, со спокойным, меланхоличным взглядом больших светлых глаз, наполовину прикрытых тяжелыми верхними веками. Эта их симпатия, обоюдная, но не высказанная, оставалась приятной возможностью чего-то другого, более близкого и чувственного, но пока что не ставшего реальностью.
Если посетителей мало, они беседуют, и он уже знает, что она была замужем, но развелась, у нее дочь студентка, и в прошлом – работа на заводе в отделе главного энергетика, а когда в стране началась вакханалия и грянули увольнения, пришлось устроиться здесь, чтобы прокормить дочь и себя.
Сегодня она очень занята, к стойке постоянно кто-то подходит, там пенится пиво, наливается водка, и Наталье не до него. Но домой ему совершенно не хочется. Там его наверняка поджидает хозяйка квартиры, чтобы получить очередную плату за тесную комнатушку, которую он снимает уже несколько лет.
В гарнизоне почти тысяча бесквартирных офицерских семей, очередь на жилье движется чудовищно медленно, и с такими темпами его черед подойдет лет через двадцать. Но об этом лучше не думать, потому что мысли — не кирпичи, из них дом не построишь, и надежда только одна — чтобы хуже не стало, хотя хуже уже, вроде как, некуда.
Возможно, его ждет и дочка хозяйки, уже трижды побывавшая замужем, с шустрым сынишкой, который в сентябре пойдет в пятый класс. Женщина она привлекательная (если молчит), а душою и мыслями грубая, обиженная на весь мужской род. Во-первых, из-за того, что мужья ей попадались пропойцы, как она говорит, а во-вторых, скорее всего, из-за своего скверного нрава, полученного от рождения и обостренного всеобщим российским развалом, когда и многие природные добряки либо ожесточились, либо померли от инфаркта. И вообще атмосфера в стране такова, что злые превратились в жестоких, а жестокие в беспощадных убийц. В результате, территория доброты сократилась до катастрофически малых размеров.
С дочкой хозяйки он несколько раз переспал, когда был в крайне подавленном состоянии, а она, словно чувствуя его минутную слабость, являлась к нему среди ночи и, без лишних слов сбросив халат, устраивалась рядом и не столько отдавалась ему, сколько брала его с жадным и требовательным нетерпением еще молодой и здоровой женщины, у которой редко бывают мужчины. Эти неистовые соития без какой-либо нежности и ласковых слов оставили у Новикова неприятный осадок. Оба они понимали, что ничего серьезного у них нет и наверняка быть не может. Правда ее мать еще на что-то надеется, но пока что молчит, а если вдруг заикнется, он немедленно съедет от них, хотя снять жилье все трудней и дороже. И вообще резких перемен и конфликтов он сторонится, предпочитая плыть по течению. Во всяком случае, так есть сейчас, а что с ним будет потом, он не знает и знать пока не стремится, хотя все чаще его посещает смутное беспокойство и недовольство собой.
Новиков подошел к стойке, когда Наталья оказалась свободной, протянул ей пустой стакан и попросил повторить.
— Сегодня ты что-то смурной, — сказала она.
— Душа не поет. И потому я выпью еще.
Когда он снова уселся за стол, появилась уборщица Света — так называли ее посетители заведения, хотя она уже далеко не девчонка. Она положила поднос на край стола и села напротив, на освободившийся стул.
— Как поживает Красная Армия? — спросила Света, откидывая со лба каштановую прядь волос.
Лицо у нее некрасивое, серая кожа на нем изъедена оспой, но тело ладное, а кожа там, что скрыто одеждой, молочно белая и удивительно нежная. Новиков это знал, потому что и с ней переспал под особое настроение, но не спьяну, а когда одиночество стало невыносимым и рядом не было никого, кроме нее. Ему думается иногда, что достойных женщин подходящего возраста уже разобрали и пока еще подрастает та, которая может стать для него единственной и любимой.
— Красная Армия поживает нормально, — ответил он без улыбки, — а главное в том, что она, как это ни странно, еще существует.
— Ты сегодня настроен?
— Светик, давай в другой раз. И не обижайся на измордованного службой майора.
— Ты же знаешь, я на тебя не могу обижаться. Но помни, что я, хоть и не девочка, но по-прежнему верна прекрасному пионерскому правилу: «Будь готов! Всегда готов!», особенно для сладкого дела.
Она ушла с подносом в подсобку, весьма манящая сзади, когда не видишь лица.


И вдруг внезапно, как у него случалось и прежде, представился Афганистан, но не картиной с натуры, а настроением, состоянием души и сознания, которые были у него на афганской войне. И это только его состояние. Правда, там побывали тысячи — мужчины и женщины, молодые солдаты, почти еще мальчики, и седовласые офицеры, которые по возрасту — их отцы. Но у каждого свой Афган. Вот почему так много написано и еще будет написано о тех проклятых годах, и каждому автору кажется, что только он знает правду о них. Однако единственной правды о той войне, как и о жизни вообще, не существует, как и нет одинаковых человеческих душ.
В кафе перед закрытием уже оставались немногие — несколько спорящих ветеранов, которые все еще думают, что их мнение кого-то интересует, и заснувший за столом работяга в старых грязных штанах и вылинявшей футболке.
— Пока, Натали, — сказал Новиков, помахал рукой и вышел на улицу.
А Натали ему вслед:
— Заходите, не забывайте.
Он, конечно, придет: куда ему еще приходить в минуты душевной тревоги. И пока он медленно, как на бульваре, двигался по вечерней весенней улице, где пахло сиренью, а навстречу попадались компании молодежи и влюбленные пары в обнимку, не только почувствовал, но и представил Афган и себя там, в выжженных солнцем горах, и своих солдат, которые все еще живы.

2
Рота двигалась по ущелью, когда внезапно грянула пулеметная очередь. Пули с визгом, щемящим душу, впивались в камни, высекая острую, больно секущую крошку.
— Ложись! — крикнул Новиков и упал за лобастый валун, но и без его команды солдаты знали, что делать.
Пулемет между тем надрывался в каком-то неистовстве, и ущелье стонало, разрываемое этой злобной, упоительной дробью. Рота начала отвечать: трассы утыкались в то место, где угадывалась пещера, заваленная камнями. Там взбухали фонтанчики пыли, но уже было ясно, что этим душманов не остановишь: их надежно защищает гранит. И слева, и справа, и сзади, и впереди, кто лежа, кто на коленях, прижимались к валунам солдаты и сержанты взвода, шедшего впереди. Один был неподвижен, лежал скрючившись, подмяв под себя левую руку, а правую с автоматом отбросив в сторону, словно чужую. Рядом старший сержант Коваленко перевязывал ногу ефрейтору Абдуллаеву — ножом вспорол ему брюки, обнажил раненое бедро и накладывал тугую повязку, а солдат наблюдал за ним страдающим, бессмысленным взглядом.
Новиков усилием воли отогнал эту картину. Сколько можно, в конце концов, мусолить одно и тоже! Это был его первый и, слава богу, последний бой, когда они теряли людей. Может быть, потому он представлялся ему снова и снова.
Тогда по гребню хребта двигался третий взвод Димы Голенко. Им было трудней, и они поотстали, а Новиков слишком выдвинулся вперед, потому зрительная и огневая связь между ними оказалась утерянной, и потому надеяться им не на кого, кроме как на себя. Он приказал гранатометчику скрытно подняться правее пещеры и с фланга гранатой достать пулеметчика. К счастью, как выяснилось потом, это был одинокий фанатик, смертник, прикованный цепью к скале и прикрывавший отход группы душманов.
Когда Новиков поднялся к пещере, там уже были и командир роты капитан Бережной и солдаты третьего взвода, а чуть в стороне, бледный, без кровинки в лице сидел на камне Дима Голенко. Одна нога его была неестественно выпрямлена, словно протез, и он поддерживал ее руками выше колена.
— Ты трус, лейтенант, трус, — говорил Бережной яростным срывающимся полушепотом, чтобы не слышали стоящие поодаль солдаты, но они все-таки слышали или догадывались, какие слова капитан бросает в лицо командиру их взвода, опущенная голова которого вздрагивала, как от пощечин. — Вот полюбуйся, Олег, на этого рохлю. Он, видишь ли, коленку ушиб и не смог командовать взводом. А он просто струсил, потому и ноги у него подкосились…
И тут Бережной внезапно осекся. Голенко поднял лицо, и в его глазах была такая мука, такое отчаяние, что им обоим, и Бережному и Новикову, стало не по себе.
— Ладно, разберемся, — как можно спокойнее сказал Новиков командиру и приказал двум солдатам помочь лейтенанту.
Не торопясь, они спускались на дно ущелья, где уже собиралась вся рота. Маленький, сухой Бережной стремительно придвинулся к массивному Новикову, словно намереваясь сходу столкнуть его вниз, и зачастил, как из пулемета, нервными, энергичными фразами:
— Если командир не бежит в тыл, это еще не вся его смелость. Смелость — никогда не терять головы и твердо руководить подчиненными… У нас тут война, и я считаю, что надо говорить друг другу правду, какой бы горькой она ни была.
Новиков тоже сказал капитану то, что тогда думал о нем. Он и сейчас не забыл этой безжалостной фразы:
— У нас сегодня есть еще один пострадавший — лейтенант Дмитрий Голенко, и пострадал он от тебя. Я говорю сейчас как твой замполит, а по старым временам – комиссар. Ты можешь сломать ему душу, а это серьезней, чем сломанная нога.
Бережной по обыкновению быстро остыл.
— Ладно, черт с ним, может, из него и получится какой-нибудь толк, — сказал он, а через минуту, проскользив пару метров по каменной осыпи, добавил с жесткой усмешкой. — Он твой земляк, ты его опекаешь, а он у тебя бабу увел.
Сказал — как ударил, такой у него жуткий характер, и не потому, что недобр, а потому, что считает это достоинством настоящего командира.
— Товарищ капитан, это мое сугубо личное дело.
Несмотря на разницу в званиях, между собой они были на ты, но тут Бережной перешел на официальный тон.
— Извини, комиссар, я это сказал, не подумав… Все, извини.
На том их разговор тогда и закончился. Рота построилась и двинулась к горловине ущелья, где остались их БТРы. Сзади несли двух убитых и троих раненых.
Новиков хорошо помнит это ущелье. Внизу уже были сумерки, а на западе небо еще серело, и на его фоне четко рисовались очертания черных скал — то, вроде, присела женщина, прикрытая длинным платком, то угрожающе нависла над тропой голова человека в чалме и с бородой, то будто застыла на каменном пьедестале сказочная птица с широко расправленными крыльями. В тишине ущелья шуршали камни под ногами солдат, звякало оружие, слышались редкие и негромкие реплики. Стало прохладнее, люди очень устали, но торопились быстрее выскочить из этой каменной мышеловки, которая, казалось, сжималась, надвигаясь справа и слева тисками скал. Показались огни костров, в их зыбком свете угадывались силуэты стальных БТРов, сгрудившихся, словно стадо бизонов.
Впереди был ужин и отдых.
А разбор неудачного боя состоялся через несколько дней. Обвинили и наказали одного Бережного, хотя, как думает Новиков, виноват был главным образом тот, кто спланировал эту бездарную операцию и бездарно ею руководил. Ведь в рейде участвовал полк, а не только их рота, да и потери были не только у них.
С тех пор Бережной так взъелся на лейтенанта Голенко, что ему хоть из полка уходи, да он тоже упрям: закусил удила, желая любым путем доказать, что он не сосунок, как о нем отзывается ротный. Однако настоящий мужчина молодец не только в покорении дам, но главным образом в деле, особенно таком, как война. И тут важна крепость не мышц, а души, способность никогда не терять головы и взнуздать, оседлать свои страсти, как норовистого коня, чтобы он домчал тебя до назначенной цели, а не справишься — упадешь, сломав себе шею. Так с ним и случилось.
Уезжая в командировку в Союз на долгие четыре недели, Новиков познакомил Голенко, только что прибывшего в полк после училища, со своей любимой голубоглазой Валюшей, официанткой офицерской столовой. Ему до сих пор кажется, что у него это было всерьез и надолго. Он присматривался к ней месяца два, прежде чем решился на что-то, потому что не был уверен в себе. Ведь вокруг столько здоровых мужчин, стосковавшихся по женскому телу, а она такая молодая и милая, беззащитная против их откровенного вожделения. Первое, что он испытал, увидев ее, было не только чувство симпатии к ней, но и желание уберечь, заслонить от этих алчущих взглядов, которые каждый день с утра и до позднего вечера, пялились на нее, а мысленно не только раздевали, но и грубо, нетерпеливо тискали ее хрупкое тело.
Господи, думал он, и зачем она и подобные ей едут сюда, где смерть, кровь и насилие? Им место не здесь. "А где", - спрашивал он себя. И представлял ее в театральном зале в мягком кресле красного бархата или в институтской аудитории, а то на катке в голубом спортивном костюме, в блеске вечернего льда, или на худой конец, в белом халате врача среди обожающих ее пациентов. Он не думал и даже не хотел думать о том, почему наши женщины едут в Афганистан и в другие совершенно чужие им страны. Здесь, в Афгане, они хоть среди своих, а где-нибудь в Палестине, Сирии или экзотической Африке? Их ведь там тоже немало, наших милых, голубоглазых девчонок. Но зачем и почему? Значит, что-то нарушилось в нашем славянском племени, то, что хранило его тысячи лет, и теперь, все ускоряясь и расширяясь, идет процесс упадка и разложения, а вина за это лежит, прежде всего, на мужчинах как наиболее сильной, а потому и ответственной части его.
Но он не штатный философ, и ему не резон размышлять о таких высоких материях. Ему бы понять хоть одну только Валю — белокурую девушку с милым и нежным лицом, на котором чаще всего было выражение наивной незащищенности или обиды. Он знал, что женщины здесь, как правило, одинокими не бывают, и у Валентины тоже был ухажер — майор, командир батальона, который недавно уехал в Союз, поступив в академию, к тому же семейный, как и большинство офицеров. Говорили также, что она и не очень-то убивалась. Кто же верит в военно-полевые романы, которые почти никогда не кончаются ЗАГСом!
И все-таки Новиков полагал, что они с ней – исключение из общего правила, и, кажется, был по-настоящему счастлив. Но когда вернулся в полк из долгой командировки, и даже еще не успев встретиться с Валей, уже узнал по докладу друзей (ведь не всякий захочет лишить себя удовольствий огорошить друга подобными новостями), что она ночует теперь в модуле лейтенанта Голенко. Ах, Димочка, Димочка, дорогой ты мой землячок, черноокий и чернобровый красавчик, балагур и весельчак! Мало кто устоит перед твоими жгучими чарами, которые так приятны сейчас и так много обещают потом, когда окажешься в его медовом плену! А Валя, выходит, обыкновенная женщина, просто женщина, не хуже и не лучше других. Она пока еще ищет, что ей больше подходит, глубже волнует, сильней увлекает. Это так обыкновенно и просто. И не ее вина, что кто-то оказался лучше его. Не будешь же драться с Голенко! Кулаками любовь не вернешь. Она ведь — как птица: крылом взмахнула и улетела.
Тем не менее, он еще на что-то надеялся и, занеся вещи домой, пошел к Валентине. Видимо, она уже знала, что он вернулся, и внутренне успела себя подготовить. Когда он, как всегда без стука, открыл дверь ее комнаты, она быстро и незаметно, как это могут только очень аккуратные женщины, убрала с кровати и со спинки стула все то, что не положено видеть постороннему человеку.
— Извини, я тебя не ждала, — сказала она, внимательно и настороженно разглядывая его.
Он порывисто обнял ее и хотел поцеловать эти капризные, любимые, чуть припухшие губы, однако она мягко, но настойчиво отстранилась. На него зимней стужей пахнула ее отчужденность. В глазах Вали сейчас не было ничего. И тут его прорвало.
— Значит, мой землячок заступил на мое место? Как в карауле: такой-то пост сдал, такой-то пост принял?
Он говорил грубые и жестокие вещи, но она это вынесла и даже попросила простить ее за то, что не любит его. А что же у ней было раньше? А раньше она думала, что это любовь, но ошибалась, как сейчас понимает.
— Любовь — это… — она не договорила и неопределенно взмахнула рукой и, кажется, первый раз на лице ее появилось восторженное выражение.
Сейчас-то он уже понимает, что женщины — не богини, на них не надо молиться, а их надо любить, причем не по божески, не по небесному, а по земному, как сильный — слабую, уверенный — неуверенную, знающий — пребывающую в сомнении, твердый — колеблющуюся, словно тростник на ветру. Иногда следует поступать с ними помимо их выраженного желания, чтобы удовлетворить желание скрытное. А искусство воздействия на эту загадочную субстанцию и есть, наверное, главный признак мужчины. Кто им владеет, тот и король, а кто не владеет — изгой в самом прекрасном королевстве на свете, где живут женщины, которых мы обожаем.
Впрочем, эти пассажи, которые он мысленно сочиняет сегодня, тоже проявление его неистребимого романтизма. И тут ничего не поделаешь: идеалиста можно только сломать, но не исправить, с чем ему и придется жить дальше, как бы его не колошматила жизнь.


После инцидента в горах Голенко две недели был на постельном режиме, сидел в своем модуле, словно медведь в зимней берлоге. А Валентина ходила с сияющими глазами, в которые Новикову было больно смотреть
А еще через месяц лейтенант Голенко погиб. Они десантировались с вертолетов, чтобы почистить «зеленку». Едва снизились, из-за дувала ударил крупнокалиберный пулемет. Голенко первым спрыгнул на землю, хотя это не обязательно для командира. Не скрываясь, словно демонстрируя всем свою храбрость, он побежал вправо, чтобы атаковать пулеметчика с фланга. Солдаты роты укрылись в арыке, ногами в воде. Новиков заметил душмана на дереве, но только тогда, когда длинная очередь автомата прошила Голенко. Бой длился недолго. Пятерых взяли в плен, с десяток убили, остальные, очевидно, рассеялись, растворились среди мирных дехкан.
Новиков долго смотрел на тело врага, убившего его безрассудного друга. Оно свисало с дерева вниз головой, зацепившись ногою за ветки, чалма упала на землю, а из бритого черепа сочилось его содержимое — нечто желтое с кровью. Эта картина и сейчас еще снится ему по ночам, но, к счастью, все реже. В роте погиб только Голенко.
Глупо, все было очень глупо и больно, что вот так бездарно может кончиться жизнь человека. И ради чего? Бой — не место для демонстрации самолюбий, обид и уязвленных амбиций. Бедный Димка, который и в двадцать два года остался гордым мальчишкой, так и не успев понять, как из юнцов вырастают мужчины.
Труднее всего было сопровождать его тело домой, на их общую родину, видеть страдания матерей, его и своей, пытаться объяснить им то, что объяснить невозможно.
А вскоре уехала домой Валентина и сгинула на просторах России. Общаться с Новиковым не захотела, видимо, переживая, что она его, якобы, обманула. Но он ее ни в чем не винил и до сих пор не винит и вспоминает о ней со светом в душе. Однако рубец там все же остался. Валентина с Натальей, официанткой кафе, очень похожи — цветом и выражением глаз, наивной припухлостью губ и даже прической, тем более обе блондинки. Но еще жива старая боль, и он боится бередить ее новою болью, тем более и возле Натальи весь божий день вьется немало мужчин, в том числе и такие, которые не хуже, а, возможно, и лучше его.
Через три года Валентина неожиданно появилась в Борисоглебске, где выросли Новиков и Голенко, и познакомила родителей Дмитрия с их внуком, которого она тоже назвала Димой. Старики встретили ее, как родную, и души не чают в маленьком Димочке, который похож на отца — их погибшего сына. А потом мать написала Новикову, что Валя вышла замуж за флотского офицера и уехала с ним в Североморск, а сына пока оставила в Борисоглебске на радость бабушке с дедушкой, у которых, кроме внука, и нет никого. Ниточка жизни не должна обрываться, и в этом вся ее суть.



Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 3
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 17
© 27.11.2016 Владислав Иванов

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 2, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 4 автора




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.