Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Куда уходят сыновья Глава 1

[Владислав Иванов]   Версия для печати    


1
— Во, хохма! Ты только послушай! Ну, послушай же, наконец! — с восторженным удивлением, напористо говорил Охлябов, стоя перед Кленовым и придерживая его за рукав.
Было утро, понедельник, до начала занятий оставалось еще пятнадцать минут. Курсанты толклись в длинном коридоре учебного корпуса, сидели на подоконниках, курили на лестнице — оттуда тянуло дымком.
— Минуту, — сказал Кленов Охлябову и крикнул. — Дежурный! Осовский! Где ключ от класса? Ну что такое! За ключом — быстро! Бегом!
Осовский с достоинством поправил темные противосолнечные очки (хотя в помещении было пасмурно и горели лампочки под потолком) и лениво потрусил вдоль коридора, всем видом своим демонстрируя независимость и то, что он хоть и подчиняется Кленову как командиру, но относится к этому, как к чему-то неприятному и временно вынужденному.
— Так вот, была вчера та-а-а-акая история! Расскажу — упадешь, — продолжил Охлябов.
— А ты расскажи, может, и устою, — сказал Кленов с улыбкой. Ему недосуг выслушивать байки, но ведь придется, потому что от Охлябова просто так не отвяжешься.
— Поцапался с Галкой, на душе пакостно, будто там кошки нагадили, иду на автобус идиот-идиотом и думаю — не то мне напиться, не то в морду кому-нибудь дать, да только морды подходящей не видно.
У низкорослого, тщедушного Кости Охлябова бледное худое лицо с щегольскими черными усиками, длинным крючковатым носом француза, как его представляют курносые россияне и россиянки, и умными светлыми глазками добродушного матерщинника, который эту свою разудалую маску носит, словно на маскараде.
— Значит, почти уже подошел к остановке, — продолжил он, по-прежнему держа руку Кленова, — и тут вижу двух молоденьких девушек, таких, знаешь, очаровашек, стройных, как пара березок, — Костя щелкнул пальцами и повернулся. — Ну чего, Ваня? Иди, иди, родной, — сказал он курсанту Сайкину, который пристроился слушать очередную байку Охлябова.
— Ты чего?
Сайкин округлил свои чернущие цыганские очи с чистыми голубовато-форфоровыми белками.
— Куда хилял, туда и… Давай, давай, чеши дальше.
Добродушный Сайкин потоптался и отошел без обиды.
— Пристроился я за ними и топаю в колонну по одному. Только вижу, с ними что-то не то, наверняка что-то случилось: одна плачет, другая держится за уши. Ну я, как будущий офицер, защитник всех униженных и оскорбленных, конечно, не мог не вмешаться. А тут, понимаешь, женские слезы, которые вдохновляют рыцарей даже на подвиг.
— Ты можешь без этих своих театральных эффектов?
— Могу. Короче — я посадил их в автобус и доставил домой, а по дороге узнал, что милые, беззащитные девушки были нагло ограблены и даже избиты, причем почти на глазах у прохожих и, что самое удивительное, ограблены юными дамами.
— И тоже, видимо, милыми, — усмехнулся Максим.
— А вот я и выясню, какие они, — сказал Костя решительно. — Действовали по-мужски — резко и грубо: у одной даже сережки вырвали из ушей, забрали часы, мобильники, деньги и сумочку с документами.
— Найти их будет непросто.
— Тут есть одна зацепка. Они какое-то время шли следом, видимо, выбирая момент, и говорили между собой. Так вот была интересная фраза о том, что кто-то из них в больнице на практике делал укол, руки дрожали с похмелья, а больной подумал, что это от страха, и успокаивал: мол, не бойся, сестричка, все будет нормально. А они, нахалки, над этим всем гоготали. Попадись к таким — изувечат. Значит, они связаны с медициной и скорее всего учатся в медучилище, потому что на студенток мединститута не тянут.
— Это тебе пострадавшие доложили?
— Они.
Пришел Осовский с ключом, открыл класс, все потянулись к двери.
— Ладно, Костя, потом.
В конце коридора уже показалась массивная фигура полковника Кирпича, который учил их премудростям воспитания современных солдат. Каким-то образом нынешним курсантам стало известно, что начинал он свою карьеру преподавателя военного ВУЗа еще в советские годы, читая курс ППР (партийно-политической работы).
На лекции Охлябов сидел рядом с Кленовым и рисовал в конспекте голову девушки с волнистыми волосами да плеч и огромными миндалевидными египетскими глазами.
— Это одна из них. Не девушка — сказка, богиня, — прошептал Костя.
Лектор медленно прохаживался перед аудиторией, иногда подходил к окну или задерживался у кафедры, быстро просматривал записи и снова курсировал между дверью и окнами. И так же монотонно, как движение его грузного тела, звучали и бесстрастны фразы преподавателя. Крупное, полное, белое лицо полковника тоже было бесстрастно, и казалось, что голос его существует сам по себе, вне связи с этим неподвижным лицом, нисходя с небес, как поученье пророка, или истекая изо рта Кирпича, будто ручей из тверди земной.
В теплом, уютном классе дремали и перешептывались. За окном, на карнизе, ворковали, покряхтывали жирные серые голуби.
— Ну, кончай, Ваня. Ну, сколько же можно! — сказал Осовский.
— Опять, да? — возмутился Сайкин. — Это не я, товарищ полковник, это голуби.
Он даже поднялся, показывая на окно.
Все засмеялись. Это фирменная шутка их взвода, потому что только у них есть Ваня Сайкин, добродушный простак, который не умел обижаться.
Полковник Кирпич, молча и строга смотря на курсантов, переждал этот смех, а потом так же монотонно продолжал свою лекцию.
— Основной задачей работы в наступлении является… — сознание Кленова заволакивала истома, сквозь которую проступали обрывки фраз… — достижение высокого наступательного порыва… уверенности в победе…
Все это было в учебнике, и чтобы не мучиться, Кленов вспоминал, как вчера, когда он был в увольнении и играл в шахматы с батей, к ним домой вместе с Аленой явился и Серега Кандыба, тот самый Кандыба, который молодым солдатом смертельно боялся грубости «дедов». А теперь он, как и сестра, студент мединститута. У него рыжая бородка клинышком а-ля Антон Павлович Чехов, он презрительно кривит полные яркие губы и самодовольно щурится, как сытый кот на завалинке, а на Аленку смотрит преданным влюбленным щенком и, кажется, готов бежать вслед за нею, повизгивая от восторга. И сестра уже не прежняя наивная девочка. Сейчас она держится так, словно знает некую тайну, которая обеспечивает ее превосходство. У нее прямой взгляд и свободные движения уверенной в себе женщины, хоть и очень молоденькой. И, возможно, женщиной ее сделал не кто-нибудь, а Кандыба, и может быть, фамилия ее скоро будет тоже Кандыба, и все это Кленову совершенно не нравится.
Он вздохнул и размашисто написал в тетради с конспектами: «Кто слаб, тот зол». Охлябов прочитал и удивленно посмотрел на Максима, который ничего не сказал и отвернулся к окну, вспоминая.


Службу он и Кандыба начали вместе в учебном полку. И хотя вокруг были в основном молодые солдаты, без старослужащих из автороты, не обошлось. Они просвещали и опекали своих земляков, но больше за их счет кормились, а у Кандыбы «дед» по кличке Серый обменял солдатскую шапку — свою старую на его новую, говоря, что салаге она больше к лицу.
Как-то уже в ноябре взвод занимался строевой подготовкой, а в перерыв, когда все, прикрывая друг друга от холодного ветра, сбились в кучку возле курилки, Кленов, чтобы согреться, отжимался в сторонке. Подошел Серый, высокий, губастый парень, русая челка на лоб, и с ним еще трое «дедов».
— Эй, пан спортсмен! — сказал он Кленову, глядя на него с наглой ухмылкой.
Взвод ожидал, наблюдая, чем это кончится. В последнее время «деды» стали цепляться к Максиму, видя неповиновение с его стороны, что было как вызов, угроза той иерархии взаимоотношений в казарме, которая существовала годами и была едва ли не выше официальных порядков. Приказы и воинские уставы, призывы и уговоры начальников оказывались бессильны против традиций, которые никем не утверждались, но жили в сознании тысяч солдат. Каждый из них терпел унижения потому, что это давало ему гарантию через какое-то время и самому оказаться в положении повелителя, унижающего других. Злость и обиды, накапливаясь в душах людей, потом изливались на тех, кто пришел им на смену. Эта эстафета позора передавалась из поколения в поколение, ломая, коверкая, искажая души парней, их гордость и честь, чувство человеческого, мужского достоинства.
— Эй, салажонок, оглох что ли? — повторил Серый и уже занес ногу, чтобы наступить на ладонь Кленова, как тот убрал руку и, опершись на другую, крутнулся волчком и подсек Серого, который, как подкошенный, рухнул на землю. Он лежал, морщась от боли, лицо у него было растерянное и удивленное. А в курилке смеялись.
— Извини, друг, — сказал Кленов и протянул руку, чтобы помочь ему подняться с земли. — Но тебе не надо было этого делать.
И тут «дед» рассердился.
— Ладно, сука, это тебе тоже зачтется.
— И ругаться тоже не надо, а то опять упадешь, и тебе опять будет больно.
Серый удалился, негромко ругаясь и оглядываясь на Кленова. Наверное, он хотел выглядеть грозно, но не получилось: злость у него была какая-то вялая, будто и злиться ему особенно не хотелось, но обязывало положение.
В казарме Кандыба спал рядом с Кленовым. Вечером после отбоя, свернувшись под одеялом уютным калачиком, он откровенничал:
— Я бы не смог, как ты с Серым. Знаешь, я ни разу в жизни не дрался… Я все время болел — то коклюшем, то еще черт знает чем, но больше простудой. Мама придет с работы, даст молока, горячего, с медом, сядет рядом и читает вслух. В комнате полумрак, светит только торшер, ковер на стене такой таинственный. На нем рисунки: то будто дракон, то какие-то фантастические растения. Жутко и хорошо! Странно, но мне это нравилось. Мама ласковая, и рука у нее очень мягкая, легкая и прохладная.
— Мама, мама, — передразнивал его сосед с верхней койки, — а папа у тебя есть?
— Я его ни разу не видел.
— Понятно.
— Прекратить разговорчики! — прервал их дежурный с другого конца засыпавшей казармы.
Кленов с пяти лет занимался гимнастикой, а потом Шоу-Дао, восточным единоборством, мужественным и жестким, вышел в финал городского турнира, где проиграл по очкам более опытному сопернику, мастеру спорта, причем сражался с травмой колена. Еще в детстве, когда тренер заставлял их делать растяжку (садиться на разведенные ноги), Максим плакал от боли, как и все малыши, и мама своего сыночка жалела, просила избавить его от этой грубой, опасной гимнастики, отец же их пристыдил и настоял, чтобы он поступал как истинный Кленов — учился перешагивать через боль, усталость и страх и вырос настоящим мужчиной, умеющим постоять за себя.
В полку по благословению начальника физподготовки Кленов организовал секцию каратэ, но Кандыба нагрузок не выдержал. Сегодня он, вроде, другой, но так быть не может: прошлое не исчезает бесследно. Человек — это определенная заданность качеств, и что бы в нем ни менялось, все крутится вокруг того, с чем он родился. Я не могу стать Кандыбой, а он не может стать мной — так думал Кленов, вполуха слушая лектора. У него нет в душе крепкого стержня. Он слаб, а значит всю жизнь, чтобы скрыть эту слабость, будет кого-то играть и всегда притворяться. И добрым тоже не будет. Но Алене такого не скажешь. Она должна понять это сама. Однако не поздно ли будет?
Кленов вздохнул, а Охлябов шептал ему в ухо:
— Представляешь, эти бабы, ну бандитки которые, девчонок, ими ограбленных, предупредили, что если они заявят ментам, то им, не ментам, а девчонкам, конечно, сделают очень плохо. Мол, знакомые мальчики их пустят по круги. Во сучки!
— Взвод! — громко, как на плацу, внезапно скомандовал Кирпич. — Встать!
Все вскочили, громыхая откидными крышками классных столов.
— Взвод, садись!.. Встать!... Садись!
Это повторилось несколько раз.
— Ну вот, — сказал преподаватель, — теперь одни проснулись, а кто витал в облаках, спустились на землю. А кому-то не терпится рассказать о городских похождениях. По понедельникам вы или спите или не можете отключиться от воскресного кобелирования.


Очередная лекция проходила в аудитории для спецподготовки. Пока спускались на первый этаж, Охлябов восторгался одной из пострадавших девчонок.
— Ради нее я готов землю рыть рылом. Она так и стоит у меня перед глазами — египетская царица, прекрасная, как Клеопатра.
— Ну а ты Юлий Цезарь? — усмехнулся Максим, пропуская на узкой лестнице курсантский поток, который поднимался навстречу.
— Нет, не Цезарь к моему сожалению, да и в этом городе я чужой. Поэтому прошу тебя, Макс, помоги. Ты же здесь вырос, тут твой дом, друзья, однокашники, знакомы каждая улица, каждый двор и каждый пацан в этом дворе.
— Как зовут твою Клеопатру?
— Мила.
— Значит, Людмила. А как же Галина?
— Она для меня эпизод, легкий флирт от нечего делать. Ты же знаешь, что я сослан сюда под надзор облвоенкома, приятеля отца еще с их курсантских времен, а дочь его Галка командует мной, словно генерал своим адъютантом. Вся в отца уродилась. Она у меня уже вот где стоит!
Он провел ладонью по шее.
— Надо было себя дома лучше вести.
— Как вести, Макс?! Это ж Москва! Там куча того, что тебе и не снилось. А бате втемяшилось, что столичный климат мне, видишь ли, вреден.
— Стало быть, вреден. Им виднее, гененерал-полковникам из Генштаба.
— Вот и приходится облвоенкому и другим командирам, в том числе и вам, товарищ сержант, блюсти мою нравственность и верность воинскому уставу. Учти, эту задачу поставил перед тобою Генштаб, где мой батя, как известно тебе, и пребывает.
В аудитории было светло от ярких неоновых ламп под потолком. Аккуратный, чистенький солдат-лаборант развешивал секретные схемы. Курсанты рассаживались за столами традиционно подальше от кафедры, хоть и знали, что традиционно их все равно пересадят поближе, что Кленов и сделал, как старшина учебного взвода. Осовский под роспись раздавал конспекты, которые принес из секретки.
— Костя, может, ты хоть сегодня будешь писать? Может, пора тебе стать человеком?
— Угу. Я еще питекантроп.
— Ты трепач.
— Точно, но я хороший трепач, положительный. И я выведу на чистую воду тех негодяек, потому что больше всего не люблю наглой несправедливости и нахальства. А ты мне поможешь, потому что ты тоже такой. Наглость должна быть наказана, иначе подлецы расплодятся, как крысы.
Вошел преподаватель полковник Ткачев. Осовский отдал ему рапорт. Ткачев сказал «вольно, садитесь», а потом вдруг спроси:
— У вас что-то с глазами?
— Никак нет, товарищ полковник, — отчеканил Осовский, — у меня все в порядке.
— Зачем тогда очки с темными стеклами? Здесь ведь не сочинский пляж. Как вы считаете?
— Но в уставе насчет очков не сказано ничего.
— Вы правы, в уставе об этом не сказано, — худое лицо полковника, рассеченное морщинами, словно шрамами, было спокойно и холодно, — и вы можете носить любые бесполезные вам окуляры на каких угодно местах, лишь бы вам было удобно, а другим не смешно.
Прозвучал явный намек на известную басню Крылова про мартышку с очками, и многие, кто эту басню помнил еще со школьной скамьи, засмеялись. Осовский натянуто улыбнулся. Сев на свое место, он снял очки и положил их в нагрудный карман. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, с быстрым ускользающим взглядом. Лицо сразу стало другим, неприятным, и он это, видимо, знал.
— И рапорт отдавать вы тоже не научились, — продолжал полковник Ткачев, — бормочете, как школьник, который плохо знает урок. Это касается и некоторых других. Вам всем нужно ломать свой язык, — курсанты переглядывались и улыбались. — Вот именно ломать, чтобы не мямлить, а говорить четко, коротко и уверенно, — полковник тоже слегка улыбнулся. — У военного человека особая речь и особый тон. Он говорит уверенно даже о том, в чем не уверен. И это правильно. Для пользы дела его подчиненные должны быть убеждены, что их командир знает все, что ему положено знать. Вера в своего командира — это первая половина победы, а вторая половина – это вера в себя.
Ткачев любил афоризмы на военные темы. Они рождались в его мозгу, как формулы в голове математика. Почти вся его жизнь прошла в армейском строю. Он даже детство провел на плацу суворовского училища. Он офицер по существу, а не только по форме. И потому ему не нравится то, как ведут себя некоторые курсанты, и насмешничают над тем, что считается у них солдафонством, но без чего не может быть армии.
— А теперь, — сказал полковник, — некоторые особенности организации засады в горах. Рассмотрим на примере Афганистана. Вот что писал мне один из участников этой войны.
Он отложил указку, длинную, как рыцарское копье, достал из кармана сложенный вчетверо лист и бережно развернул его на столе. И Кленов, и сидевший с ним рядом Охлябов, и все остальные курсанты давно уже знали, что письма, которые иногда использует в своих лекциях преподаватель и которые придают сухим и бесстрастным армейским формулировкам некую живую реальность, трагическую атмосферу войны, приходили от его старшего сына, который прошел через пекло Афганистана, а потом и Чечни.
— Ты почему не записываешь, охламон? — спроси Кленов Охлябова, когда преподаватель объявил перерыв.
— А зачем? Мне все это до лампочки, — Костя махнул рукой на плакаты, которые висели на стенах. — А все потому, что меня, не спрашивая, сунули в эту чертову бурсу, и скорее я стану принцем Уэльским, чем строевым офицером.
Слегка раскосые, продолговатые глаза Кости светились умной, лукавой усмешкой, он привычно поводил длинным носом, словно принюхиваясь к собеседнику, хотя они за время учебы уже прекрасно изучили друг друга.
— Твой брат кто, майор?
— Уже подполковник.
Кленов присвистнул.
— Резво шагает. Видимо, хоть как-то и чему-то учился. Не то, что ты, настоящий оболтус.
— Ничего, экзамен я сдам не хуже других, потому что не идиот, как некоторые.
Кленов укоризненно покачал головой. Охлябов совсем не циник, каким хочет казаться, но иногда все-таки перехлестывает через край.
— И подготовлюсь по твоим, командир, образцовым конспектам. И ты мне в этом поможешь, потому что сыновья генералов просто обречены тоже стать генералами. Это их, так сказать, патриотический долг. И ты это знаешь не хуже меня. Потому я тебя уважаю как настоящего командира и человека.
— Трепач и ловкач, — так второй раз за сегодняшний день обозвал его Кленов и потрепал по голове, словно ребенка.
В дверях уже появился Ткачев, и Костя сказал торопливо:
— Не словчишь — не проживешь, особенно хорошо, а я хочу жить хорошо, чего и тебе тоже желаю. Но ты, извини за откровенность, ловчить не умеешь. Зато возьмешь многим другим, чего нет у меня и уж точно не будет.
— Курсант Охлябов, может быть, вы успокоитесь, наконец, — заметил Ткачев, вооружился указкой и продолжил занятие.

2
Командир роты курсантов капитан Олег Новиков заменил на погонах четыре звездочки, но маленькие, на одну, но большую. По этому поводу выпил, не ожидая застолья с друзьями. Когда Кленов вошел к нему в кабинет, он как раз прятал в стол начатую бутылку.
— Вы что-то хотели, сержант? — спросил Новиков излишне сурово, видимо, желая этим скрыть радость свою, хотя был он совсем не суров, а напротив был тактичен и мягок, за что некоторые офицеры училища его не любили, зато любили курсанты. А что касается Кленова, то у него с ним сложились почти дружеские отношению, несмотря на большую разницу в возрасте — без малого десять лет, воинском звании и должностной иерархии. Временами, вне посторонних глаз, разумеется, Новиков обращался с ним, как со своим младшим братом. Кленову это было приятно, но иногда угнетало, когда напоминало опеку, в которой Максим никогда не нуждался. Покровительство, считал он, может нравиться только женщине. Но у капитана, ставшего сегодня майором, видимо, была причина так к нему относиться.
— Ну так что вы хотели? — повторил Новиков, но уже значительно мягче.
— Хотел вас поздравить с очередным воинским званием, — улыбаясь, ответил Кленов, — очередным, но не последним, я думаю.
Новиков потянулся было в стол за бутылкой, но сообразил, что это здесь неуместно.
— Агентурная разведка, товарищ майор, — Максим произнес слово «майор» с подчеркнутым удовольствием. — Учимся налаживать и такую, в будущем пригодится.
— Ну спасибо, Максим.
Новиков потянулся, заложив руки за голову, и стул жалобно скрипнул под его большим, упитанным телом. Командир роты напоминал добродушного либерального барина дореволюционной России. Только бородки ему не хватает, подумал Максим, пряча улыбку.
— У меня есть к вам не совсем обычная просьба.
— Валяй, сегодня я добрый. Садись и проси, только чтобы это было в рамках устава.
Кленов попросил отпустить Охлябова в увольнение в необычное время — сразу после занятий в ближайший четверг или в крайнем случае в пятницу. Всей правды рассказывать он не стал, сообщил лишь, что это романтическая история, которая может закончиться свадьбой, однако нужно кое-что выяснить.
— И что вы делаете со своим командиром, особенно в такой день, — он задумался и махнул рукой, — Ладно, пусть явится, только надо придумать более серьезную байку, например, в семействе облвоенкома, который его пасет, какое-то торжество. И чтобы никаких эксцессов. И чтобы никто об этом не знал.
Особенно Бурундуков, заместитель по воспитательной работе с курсантами, подумал Максим, уходя от комроты.
Капитан Бурундуков был ему неприятен. Небольшого росточка, плотный, будто штангист среднего веса, лысеющий, с подвижным, ускользающим взглядом мутных, болотного цвета глаз, с большим носом, постоянно поблескивающим от жира, маленьким нервным ротиком и скошенным морщинистым лбом, он общался с курсантами так, словно подглядывал за ними в некую щелочку. У каждого он хотел обнаружить хоть какой-то изъян, чтобы упрекнуть, уличить человека, а порой и унизить его. Курсанты прозвали его «Бурундук». И действительно он чем-то похож на этого грызуна, вставшего на задние лапки.
Неприязнь у них с Кленовым обоюдная, что, как правило, и бывает. Душа — как локатор: ловит лучи отраженных эмоций, получая от людей то, что им посылает.
В тот же день вечером Бурундуков вызвал Кленова к себе в кабинет. Собственно кабинет был один на двоих с командиром, однако Новиков уже ушел готовить угощение для приглашенных, а Бурундуков задержался, чтобы до начала застолья поговорить с Кленовым без свидетелей.
— Вот полюбуйтесь, — капитан постучал рукой по газете, которая лежала перед ним на столе. — Один из курсантов, кстати, ваш подчиненный, тиснул в печати пасквиль на родной институт.
Кленов молчал, сдерживая вспыхнувшее в нем раздражение и неприязнь к этому человеку. Он знал, о чем писал Костя, потому что они обсуждали статью, над которой Охлябов работал еще в конце прошлого курса.
— Автор, видите ли, полагает, — возбуждаясь, продолжал капитан, — что наши военные ВУЗы воспитывают солдафонов, а не… Как там у него…, — Бурундуков заглянул в статью, исчерканную красным карандашом, — ага, вот… А не широкообразованных, интелегентных военных специалистов… А факты, факты… Посещаемость библиотек низкая, спрос в основном на детективы, времени для чтения не хватает, эстетисекий уровень курсантов, по его мнению, элементарный, ну и так далее…
— У нас же теперь не училище, а институт. А это к чему-то обязывает, — заметил Кленов.
— Вот! — торжествующе воскликнул Бурундуков и вскочил из-за стола. — Я был уверен, что Охлябов сочинял свой пасквиль не один, что его кое-кто вдохновлял. Просто он по наивности своей выболтал то, что ему напевают другие.
Кленов уже пожалел, что не сдержался и вступил в этот ненужный и бесполезный диалог с человеком, который его никогда не поймет, но раз сказано «а»…
— Вы же прекрасно знаете, что весь первый курс у нас был скомкан потому, что курсанты привлекались к строительстве второго учебного корпуса. Стройбат какой-то, а не институт.
— Вот именно, у нас не институт благородных девиц.
Капитан обежал стол и встал прямо напротив Кленова, почти уткнувшись в него своим носом, массивным, как палица.
— А кто дал ему право распространять грязные сплетни о том, что якобы некоторые командиры подразделений отправляют курсантов на заработки, а деньги присваивают себе?
— Во-первых, там не сказано, какого конкретно института, и во-вторых, не все деньги, а только часть.
— Кленов, вы мне совершенно не нравитесь, особенно в последнее время, и вам не место во главе курсантского взвода.
— Ну, так снимите, — усмехнулся Максим.
— А меня не интересует ваше просвещенное мнение, товарищ сержант. Решим снять, значит снимем! Младшие подчиняются старшим — на этом во все времена держится армия. И без разговоров! Отчеканил — «есть!» и — вперед! Даже на смерть! И никаких сомнений, зачем и почему. А вы этого до сих пор не поняли и, главное, не хотите понять.
Бурундуков говорил, тыкая указательным пальцем, коротким и толстым, прямо в грудь Кленова — для большей убедительности, видимо.
А Кленов терпеть не мог наглой бесцеремонности, от кого бы она ни исходила, но все же сдержался и только сказал с язвительной вежливостью:
— Товарищ капитан, пожалуйста, не делайте мне синяков: моя девушка очень ревнива.
И стал смотреть мимо Бурундукова, зашторив глаза свои холодным отсутствующим спокойствием.
А Бурундуков так же внезапно остыл, как и взорвался. Он вернулся к столу и устало сказал:
— Охлябов, Охлябов… И чего они, сынки генеральские, не учатся в своей любимой Москве под боком у папочки с мамочкой?.. Ладно, идите, сержант.
— Есть! — отчеканил Максим, с подчеркнутой четкостью повернулся кругом и вышел из кабинета, печатая шаг.
Ух! Он облегченно вздохнул, оказавшись в пустом коридоре, где только дневальный по роте швабрил пол перед сдачей дежурства. С Охлябовым капитан объясняться, конечно, не станет. Не осмелится. Отыграется на других. Ясно одно: Бурундуков мстителен, и ему, Кленову, ничего не простит. Раз взъелся, будет цепляться к малейшему, на его взгляд, нарушению. Натура в армии, в силу единоначалия, довольно распространенная — склонность к нравственной диктатуре, настырное, безжалостное стремление раздавить всякое инакомыслие, непохожесть, а тем паче непослушание, непокорность, хотя бы и скрытую, ни одним словом не высказанную, но опасную, по их мнению, самим фактом существования.
После отбоя Максим долго не мог заснуть, встал с кровати и подошел к большому окну у противоположной стены. Внизу блестел асфальт плаца, за ним чернела громада учебного корпуса. В тусклом свете ночных фонарей прошагала цепочка курсантов с оружием — это смена караула следовала на посты. А выше серо-голубой россыпью звезд мерцало бездонное небо.
— Чего не спится, Максим? — спросил сержант Холод, дежурный по роте, который, не раздеваясь, прилег на кровать.
— Бывает, — неопределенно откликнулся Кленов, не желая вступать в разговор.
В душной казарме, где спали сейчас несколько десятков парней, слышались вскрики, сонное бормотание, скрип металлических сеток, когда кто-то переворачивался, отбрасывая ногой одеяло, — знакомая Кленову атмосфера, ведь он не один год круглые сутки живет среди молодых мужчин в униформе, как правило грубоватых и жестких или желающих казаться такими.
А его первая казарма в учебном полку запомнится ему навсегда.


Там было светло и просторно. На подоконниках в керамических зеленых горшках росли неожиданные здесь цветы, на стенах висели большие картины в рамках под бронзу, подаренные шефами еще в советские времена и чудом дожившие до сегодняшних дней тотального воровства. У каждой кровати темнели коврики, сделанные из старых, списанных, одеял, и стояли тапочки, которые одевались у входа, словно здесь Эрмитаж или Русский музей, где Кленов бывал еще в школьные годы.
Несмотря на это внимание к ним, традиционное в прославленном гвардейском полку, который издавна служил как бы выставкой нашей армии для делегаций всякого рода, в том числе и зарубежных, а также базой для обучения командиров из других частей округа, все равно окружающая обстановка подавляла и сковывала новобранцев. Они понимали, что привычное, домашнее таким быть не может, как не может в таком неестественно строгом порядке висеть одежда, наружу обязательно правым, тщательно выправленным рукавом, быть столь безупречно заправленной койка — без единой морщины и впадины, словно на нее никто и никогда не ложится, каждая вещь находиться на отведенном ей месте, а в тумбочке и в карманах быть только то, что разрешено командиром.
Уже в первые недели воинской службы, попав под пресс ее жестких законов, чувствуя, что за этими подъемами спозаранку, быстрыми, как на пожар одеваниями, обедами по команде, частыми построениями по любому поводу, которые кажутся бессмысленными и ненужными — за всей этой подчеркнутой строгостью он, как, наверняка, и другие молодые солдаты, с тревогой думал о том, что становится маленьким винтиком на конвейере, ничтожной частицей чего-то большого и неизмеримо более важного, чем каждый их них, взятый в отдельности.
А несколько позже, шагая по улицам города в гулком и тесном строю, слыша торжественную медь оркестра и мерную поступь сплоченных колонн, представляя, как полощется на ветру алое знамя, украшенное золотыми шнурами, как поблескивают на его полотнище боевые награды, вспоминая, сколько поколений солдат шли за ним, умирали и торжествовали победу, он вдруг почувствовал, как горячий ком подступил к его горлу, а он, растворяясь в общей массе людей, именуемой личным составом полка, в то же время становится не ничтожным и слабым, а могучим, как сказочный богатырь, в тысячи раз умножив свои силы силою тех, кто шагает с ним рядом. Это было необыкновенное чувство самоуничтожения и одновременно воскрешения в преображенном облике, очищенного от мелкого, эгоистичного и случайного, приобщения к чему-то такому, что не подавляет, а возвышает тебя.
Только поняв и почувствовал это, можно действительно стать человеком военным, настоящим и на всю свою жизнь, а не просто тем, кто временно носит погоны. Себя забывая, себя обретаешь и в придачу весь мир.
До окончания института оставалось еще немногим более года. И если после выпуска его направят в войска, ему есть что сказать своим будущим подчиненным. Так думал Кленов перед тем, как уснуть в эту теплую апрельскую ночь.

3
— Итак, давай еще раз обсудим детали, — сказа Кленов Охлябову, — а также, что и как нужно делать сегодня.
Они сидели в летнем кафе, напротив, через улицу, здания медучилища, а сзади, в сквере, высились дубы и цветущие клены. Было тихое солнечное воскресенье, без малого два часа пополудни. За соседним столиком седовласый старик потягивал кофе, по тротуару, покачиваясь на каблуках, катила коляску с ребенком молодая стройная мама. Проводив ее взглядом, Охлябов сказал:
— Черт возьми, Макс, твой родной город настоящий заповедник красоток. Я теперь понимаю, почему ты поступил именно в это училище. Пардон, институт.
— Кончай лясы точить, — сказал Кленов, который был очень серьезен и смотрел по сторонам цепким, сосредоточенным взглядом. — Скоро явятся твои оппоненты.
— А мне на них наплевать.
— Не боишься?
— А ты у нас для чего? Да и я кое-чему от тебя научился.
Сказав это, Охлябов принял боксерскую стойко. И вообще он держался героем, эдаким Рембо, но Кленов знал, что все это поза, игра. И хотя он даже стихи написал, которые начинались словами «мой идеал — железный кулак», однако выглядел худеньким недоростком. Только сила миролюбива, а слабость бывает воинственной, надуваясь, как мыльный пузырь. И все-таки Кленов прощал ему эту напускную браваду, стремление казаться таким, каким ему хотелось бы быть.
— И вообще, Макс, — добавил он откровенным, мечтательным тоном, — мне пора совершить хотя бы один благородный поступок. Признаюсь, первый раз в жизни. Так сказать, красивый дебют офицерского рыцарства.
Он театрально пригладил свои щегольские черные усики и хлопнул Кленова по плечу.
— Ладно, фирма веников не вяжет, а Охлябов не делает глупостей… В четверг мы с Милой сидели за этим же столиком…Милка все-таки чудная девочка...
— Ближе к делу, — прервал его Кленов.
— А я бы хотел ближе к телу, особенно к такому, как у нее… Ладно, Макс, не сердись. Все, шутки в сторону.
— Сколько вы тут проторчали?
— Часика два. Пили кофе. Я травил ей всякие байки. Правда, Милка трусиха, порывалась уйти.
— А ты был одет, как сейчас?
— Что ты! В четверг на мне был стильный прикид из итальянской джинсы.
— То есть сегодня ты выглядишь по-другому.
— Конечно, но эта сучка меня все-таки может узнать.
— А тебя с Людмилой не засекли?
— Как только из дверей медучилища появились двое из троицы — одна узкоглазая коренастая, похожая на казашку или бурятку, очень узнаваемая, как ты понимаешь, а другая худенькая, симпатичная, с очень жестким, как у парня лицом. Кстати, это она ударила Милку и сережки вырвала у нее из ушей. Так вот, как только они появились и Милка их опознала, я отправил ее домой.
— Как она уходила? Прямо по улице?
— Макс, не считай меня идиотом! Мы с ней договорились заранее, и она сразу пошла через сквер на параллельную улицу, а там поймала такси. Я ей потом позвонил и убедился, что все было именно так. А эти двое пришли прямо сюда, взяли пиво и уселись рядом со мной, — он усмехнулся. — Видимо, я им понравился.
— Справедливое дело рождает удачу.
— Хорошо сказал. Я запомню.
— А теперь давай еще раз о том, что нас сейчас ожидает…
Но поговорить об этом они не успели. Против кафе остановилась машина, из нее появились девушка и двое парней.
— Это она, самая вредная, — сказал Костя и нервно повел головой, будто ему жал воротник.
— Сиди спокойно. Я отойду на минуту.
За рулем еще один гаврик, всего, значит, шесть кулаков, думал Кленов, подходя к стойке кафе. Правда, где-то поблизости могут быть и другие. Расплачиваясь за колу, он смотрел по сторонам.
В сквере гуляли детишки с бабушками и мамашами, целовалась парочка на скамейке, подальше шумела компания молодежи — ничего подозрительного. Кленов сделал крюк, чтобы как следует разглядеть марку и номер машины, а потом, не торопясь, вернулся к Охлябову.
Девушка и белобрысый упитанный парень с родимым пятном на правой щеке расположились напротив, другой, мускулистый, в белой футболке, скрестив сильные руки, встал у них за спиной — значит, телохранитель, боец, подумал Максим. А белобрысый — переговорщик, так сказать, мозг всей компании или шайки, если точнее.
— Ребята,— сказал он миролюбиво, и это было несколько неожиданно, — вы затеяли совершенно ненужное и опасное для вас дело. Вам что, бабки нужны? Или вы хотите таким оригинальным способом тех девочек закадрить?
— Мы хотим, — сказал Костя, — и вашим подругам, или кем там они вам приходятся, я в четверг объяснил, чтобы они вернули то, что грабанули ровно неделю назад, вечером, рядом с парком, который отсюда недалеко. Вот и все, господа.
Костя молоток: говорил спокойно, решительно и держался с достоинством.
— А вас, девушка, — добавил Максим, — не знаю, как вас зовут, да и знать не хочу, и всю вашу лихую троицу мы, откровенно говоря, пожалели. Вы еще, наверно, не знаете, что значит оказаться сначала в милиции, а потом в какой-нибудь дамской колонии. Так что возвращайте вещицы, документики в том числе, и завязывайте с этим промыслом, пока не увязли в дерьме по самые уши.
— А если девочки просто поссорились, мальчиков, скажем, не поделили.
— Твои подельницы пока что дуры неопытные, грабить как следует не научились.
— Пошел ты, тоже мне папочка, мать твою…, — не выдержав, выругалась девчонка.
— Люська, заткнись, — оборвал ее парень.
— Кое-кто все видел из парка, из-за забора. Так что свидетели есть.
— Ладно, ребята, надо поладить. Вы оба кто и откуда?
— А ты?
Кленов чувствовал, что парень сдерживает себя, что ему тяжело дается этот вежливый диалог.
— Я Анатолий Забаров, мой отец областной депутат.
— А мы курсанты школы милиции.
— Значит, менты!
Сын депутата почему-то обрадовался этому обстоятельству.
— А фамилии как?
— Если дело дойдет до суда, там и узнаешь.
— Мой отец руководит депутатской группой по контролю за милицией и другими силовыми структурами. Думаю, вам-то, ментам, не стоит с нами конфликтовать.
— Разве это конфликт? Девушка возвращает документы и вещи, и мы с миром расходимся по домам.
— Ну, хорошо, — Анатолий, наконец-то, дал себе волю. — Вы об этом еще пожалеете. Люська, отдай!
Девчонка полезла в пакет и выложила на стол часы и сумочку с документами, а Кленов сразу проверил, есть ли в сумочке паспорт и деньги.
— Это не все, — сказал он уверенно.
— Мобильник утерян, сережки сломались. А бабки вот, на, подавись, — злобно прошептала девчонка.
— Советую больше не попадаться, — сказал Кленов, вставая, и добавил вслед уходящим. — На трассах за городом кто-то грабит водителей. Не ваша ли это работа?
— Проваливай, недоумок, а то тебе будет плохо прямо здесь и сейчас, — ответил юный Забаров, сын депутата.
Пока шли к остановке автобуса, Кленов посматривал, нет ли соглядатаев.
— Этой Люське сейчас наверняка поддают за ее беспросветную глупость, — сказал Костя, очень довольный собой. — Для вора ведь не то хорошо, что удачно украл, а то, что удачно смотался.
— Не знаю, с ворами до сих пор не общался. Но только мы тоже не умнее ее. Если бы знать заранее, что это за компания. Тут дело, брат, не в девчонках.
Кленов был озабочен и покусывал свои губы.
— Ты что, Макс? — удивился Охлябов, которому никак не хотелось портить радость от одержанной ими, как ему казалось, победы.
— А то, что мы подставили — нет, не себя, нас они не достанут, а твою распрекрасную Милу.
— Черт! Ее паспорт! Ну, конечно же, паспорт! Но я думаю, с ней они связываться не будут. Она-то зачем им нужна?
— Будем надеяться. Проверь, как записался наш разговор с отпрыском депутата. Хоть на это у нас хватило ума.
Охлябов включил диктофон и поставил его на максимальную громкость: голоса звучали четко и ясно.
— Тоже не очень большого ума господа похитители, — сказал с облегчением Костя.
— Это не столько от глупости, сколько от наглости, потому что им пока все сходит с рук. А наша мера для них — как дробинка слону. Она их разозлит, но ничему не научит.
— Макс, ты никак сожалеешь? — удивился Охлябов.
— Нет, конечно. Есть правило порядочного человека: беззащитного — защити, наглого — накажи. И еще одно, которое мне все чаще приходит на ум, — если должен и можешь преступника покарать, но не делаешь этого, значит тоже преступник. И вот таких пруд пруди.
Когда сели в автобус, Кленов долго молчал, отвернувшись к окну.
— Брось переживать, командир, — сказал Костя рассматривая паспорт Людмилы. — Девятнадцать лет, на два года младше меня. Незамужняя. Место рождения — Ростов-на-Дону. Хороша казачка, черт меня подери!
— А я не уверен, что сегодня мы сделали правильный шаг. Рисковать можно только собой, но не другими.
— Не надо искушать судьбу, командир. Она — как мать или любящая жена: преподносит нам то, что мы от нее ожидаем.
— Хорошо, это я тоже запомню.


Из автобуса Костя позвонил Людмиле домой и голосом победителя сообщил, что он скоро будет и что для встречи вообще-то положен оркестр, но поскольку у нее оркестра, разумеется, нет и заказать его она уже не успеет, то он, Костя, согласен на ее поцелуй и желательно не один. Спрятав мобильник, он подмигнул Кленову и категорически предупредил, что Людмилу он уже застолбил и чтобы Кленов ее не домогался — ни словом, ни взглядом, ни тем более делом.
— Дружба дружбой, а женщины врозь — это тоже правило российского офицера, — сказа он с театральной высокопарностью. — В бою я за тебя своей жизни не пожалею, а в любви не пожалею твоей.
— Принимается, — ответил Максим и отвернулся, пряча улыбку.
Охлябов иногда напоминал ему уличных циркачей, изображающих великанов, становясь на ходули. И все-таки он выделил его из своих подчиненных за его доброту, чуткость и ранимую незащищенность души, восторженно романтичную, очень влюбчивую и безукоризненно честную. И за то еще, что его не испортил ни столичный бомонд, ни атмосфера генеральской семьи, где царствовал, как Костя проговорился однажды, жесткий и властный отец.
Людмила встретила их на остановке, а с ней еще одна девушка, худенькая и совершенно невидная на фоне своей роскошной подруги — как скромный подснежник рядом с распустившейся розой. А Людмила действительно хороша — иссиня черные пышные пряди спадали на плечи, карие миндалины глаз, в которых действительно есть что-то египетское, длинная изящная шея, полные чувственно грешные губы.
Кленов по ней только взглядом скользнул, не желая показаться откровенно разглядывающим, однако отметил, что фигурка ее тоже не подкачала.
Когда она на мгновение повернулась к подруге, Кленов поднял большой палец в знак одобрения, а Костя расцвел улыбкой восторга.
Двинулись в сторону дома Людмилы.
— Это мой друг и командир, — сказал Костя и запанибрата хлопнул его по плечу. — Люська, грабительница, явилась с охраной, но против Максима и меня, разумеется, — он молодецки расправил свои худосочные плечи, — они слабаки.
Все рассмеялись, а Людмила сказала, показывая на девютиэтажку:
— Вот тут мы и живем. Я на втором этаже, а Ириша на пятом. Кстати, это у нее сорвали сережки.
Мочки ушей у Ирины до сих пор были опухшие. Она держалась скромною Золушкой и не спускала с Кленова внимательных, настороженных глаз. А Людмила только изреко поглядывала на него своими загадочными египетскими очами.
— Мама приглашает вас в гости, — сказала она, когда они дошли до подъезда.
— А ты? — спросил Костя.
— Я тоже. Вы такие классные парни! Особенно спасибо за паспорт. Я скоро еду в Харьков на свадьбу сестры. А без паспорта не проедешь. Так что пойдемте, пойдемте. Отец тоже хочет с вами поговорить.
Кленов остановился.
— Люда, спасибо за приглашение, но мне надо идти. А вот Костя в полном вашем распоряжение. Он у нас лучший рассказчик.
— Макс, не упрямься. Просьба красивой девушки — как приказ командира, — настаивал Костя, но так, что было понятно: соперник ему только помеха.
Кленов попрощался и пошел к остановке, а Ирина огорченно смотрела, как он уходил. Бедная Золушка, найдет ли тебя твой сказочный принц?

4
А дома Кленов-старший предложил сыну сыграть партию в шахматы. Мать готовила ужин. Аленка крутилась перед зеркалом и, кажется, собралась уходить.
— И куда ты намылилась? — спроси Максим, наблюдая за ней, пока отец обдумывал ход.
Аленка хмыкнула и повела плечом.
— А ты что — мой командир, и я должна спрашивать у тебя разрешения?
— Алена, — не отрывая взгляд от доски, сказал отец спокойным, назидательным тоном, — не дерзи старшему брату.
— А что он постоянно командует? Тут ему не казарма.
Крутнувшись, она ушла в свою комнату, а Максим сказал в открытую дверь:
— Наверно, с Кандыбой.
— Ну и что, если с ним? — с вызовом спросила сестра.
— Просто я его знаю лучше тебя.
Отец покачал головой, не одобряя вмешательство сына в сердечные дела их любимой Аленки и вообще его излишнюю, как он полагал, категоричность, неуступчивость и даже властность, чаще всего молчаливую, но давящую даже самим этим молчанием.
— У тебя культ силы, а у него интеллекта, — она настаивала на своем, как бы защищая свою самостоятельность от его авторитета, очевидного всем и ей в том числе.
— Любой культ — недостаток, а не достоинство. Это — как флюс: когда выпирает одно, страдает другое.
Тон у Максима был поучающий, и это не нравилось ему самому, но он никак не мог представить ее взрослой девушкой, даже женщиной и продолжал относиться к ней как к ребенку, которого он много лет опекал и защищал.
— Алена, ты бы что-нибудь съела, прежде чем уходить, — сказала мать, выглядывая из кухни.
— Если немного и быстро.
Сестра пронеслась мимо них, сначала на кухню, а через несколько минут в коридор, порывистая непоседа, независимая и очень уверенная в себе, а отец с удовольствием проводил ее взглядом. Он обожал ее не только потому, что это была его дочь, но и потому, что она похожа на мать, а жену свою он любил, любит и всегда будет любить.
Они очень подходят друг другу, хотя и не схожи. Отец, Николай Николаевич, высокий и плотный, однако до сих пор без брюшка, по характеру весельчак — знает массу остроумных и без сальностей анекдотов, рыбацких историй, юридических баек, поет под гитару, правда с возрастом реже, и то, что сейчас уже не поют — Вертинского, Высоцкого, романсы давно ушедших времен, которое любило лихое гусарское племя. В молодости он был душою компаний, и на фото всегда улыбался, русые волосы — буйной копной, кроме гимнастерки курсанта, курточки с молнией и плечами из ваты, белые рубашки без галстука с расстегнутым воротом и отложным воротником.
Мать Анастасия Петровна тоже остроумная и энергичная (на том они и сошлись), до сих пор изящных пропорций, любительница легкого флирта и зажигательных танцев, но характером жестче и резче своего добродушного спутника жизни. Есть в ней что-то категоричное, неуклонное, ей бы поменяться с мужем юридической функцией и стать прокурором, а ему адвокатом. Но в жизни не все идеально, и порой противоречие побивает гармонию. Иной дворник мудр, как философ, а доцент философии примитивен, как метла его дворника.
Иногда родители спорят, чаще всего по своим профессиональным делам, причем мать горячится и сердится, но отец тушит ее душевный огонь добродушной уступчивой мягкостью, соглашаясь с ней на словах, но поступает по-своему, и мать это знает, как и то, что его решения чаще всего разумны и справедливы, и потом даже хвалит его, а он никогда не напомнит, что она была не права.
В какой-то мере Максим и Алена повторяют родительский спор, хотя, как и родители, обожают друг друга. Еще недавно, до службы, размышляя о доме, Максим думал о том, что у него кое-что будет иначе. Семья — это территория, закрытая для государства и общества, это сад, где расцветает любовь и где ничто не может мешать гармонии близких душой и телом людей. Он не знал еще, да и знать пока что не мог, как не знают этого все вступающие в жизнь поколения, что и у них будут и ошибки, и заблуждения, которые, однако, не покажутся им ни ошибками, ни заблуждениями, потому что это часть их самих, которую нельзя ни проклясть, ни уничтожить, как нельзя проклясть и уничтожить себя самого. Всякое поколение самоуверенно отбрасывает одни несуразицы, чтобы заменить их другими, новыми, да и новыми они кажутся лишь на первый взгляд, а на самом деле все те же, старые, много раз осуждаемые, но неуклонно прорастающие опять. Об этом Максим начинает только догадываться, но понять это ему еще предстоит.
— Тебе шах, между прочим, — сказал с улыбкой отец, как всегда, довольный победой, — а там и мат неизбежен. Шахматы — серьезное дело, когда играешь, нельзя витать в облаках.
— Все, сдаюсь.
Максим положил короля на бок и отодвинул доску.
— Кажется, ты сегодня не в форме. Я даже не буду учитывать твое поражение.
— Нет уж, мне подачек не надо.
Отец проявил великодушие, которое сын не принял из принципа. Их турнир продолжается уже много лет, счет пока в пользу отца, но в последнее время сын начал его догонять, и по закону всякой игры Кленова-старшего это уже задевает, но вида он, разумеется, не показывает.
— Итак, — спросил Николай Николаевич (Николаша в квадрате — так его порой называет жена), — что тебя беспокоит?
Он машинально, по привычке пригладил свои все еще пышные, но уже поседевшие, кудри, открыл окно и закурил сигарету. Мать учуяла дым и примчалась из кухни.
— Николай, ты бы нас пощадил, если себя не жалеешь. Сколько раз обещал бросить курить?
Настырная, энергичная, она все время продавливает решение какой-то проблемы. Это стержень ее обычного душевного состояния. Заставить мужа бросить курить стало для нее самой главной заботой, когда у него начало пошаливать сердце.
Стоя на пороге, уперев руки в бока, она с осуждением смотрела на мужа своими серыми пронзительными глазами из-под челки белокурых волос. А Максим невольно подумал, какая она еще молодая и привлекательная, но не рекламно-журнальной, а естественной, даже в чем-то неправильной красотой, как бы истекающей изнутри — зажигающим, невольно притягивающим блеском глаз, веселой улыбкой, порывистыми, стремительными движениями по-прежнему легкого изящного тела. Этот взгляд, эта улыбка, эти жесты будто манят и отталкивают, обещают и запрещают чего-то.
Максим знал, что отец жутко ревнует ее, и она его тоже, но они ничего с собой не могут поделать. Видимо, это часть их любви. Может быть, где любовь, там и ревность, а где просто привычка, ставшая нудным, бесстрастным сожительством, там нет ни ревности, ни любви.
Максим подошел к матери, обнял ее и сказал, что она у него красивая и молодая и что на месте отца он бы даже в суд ходил вместе с ней.
— Что он и сделает, когда удалится на пенсию, — сказала она, но уже другим, мягким голосом, потому что сын, как и все сыновья, не часто балует мать подобным вниманием, а тем более лаской. — Хоть бы ты ему растолковал, что у меня такая профессия, мне нельзя выглядеть засушенной воблой, надо привлекать людей и даже нравиться им. Я ведь не обвиняю, как он, а защищаю людей. А твой отец готов растерзать любого, кому я улыбаюсь.
— Или засадить его лет на двадцать, а лучше пожизненно, — добавил Максим.
Мать ушла, а отец сказал, улыбаясь и пожимая плечами:
— Таковы женщины. Впрочем, женишься, сам узнаешь. Ну что там тебя угнетает?
— Да есть кое-что. По вашему с мамой ведомству.
Отец сел поудобнее, руки скрестил на столе и приготовился слушать — весь сосредоточенное внимание.
— Ты наверняка знаешь, кто такой Юрий Забаров.
Полные мясистые губы отца скривила презрительная усмешка.
— У нас не только милицейские, но и бродячие псы на расстоянии чуют этого господина, Правда он сейчас депутат и даже, насмешки и издевательства ради, руководит комитетом, который занимается законностью и порядком. Это он-то, Юрий Забаров, начинавший свою карьеру с откровенного криминала! А теперь он, конечно, общается с губернатором, с милицейскими генералами. Какие только гримасы не строит нам наше время!
— И с прошлым он завязал?
— Вряд ли. Таких людей только могила исправит. Суть их деятельности остается прежней — насилие за гранью закона, меняются только исполнители, формы и методы. Но не пойман — не вор. Правда, не пойман чаще всего потому, что его не могут поймать, а точней не хотят этого делать. По крайней мере, пока. У него ведь свои люди в милиции, прокуратуре, правительстве, среди политиков и бизнесменов. Так что, сынок, вот такая у нас теперь диспозиция. Это, во-первых, а во-вторых, зачем он тебе?
Говоря это, отец энергично жестикулировал, то разводя руки встороны, то вздымая их кверху, его широкие, мохнатые брови сходились на переносице или изгибались густыми жгутами.
— Я тебе это скажу, но сначала немного истории про «красных», «синих» и еще там каких?
— «Зеленых»… Всего ты, конечно, не помнишь, да и не знаешь, а я хоть непосредственно этим не занимался, у нас ведь свой уголовный мир и свои преступники, но все-таки в курсе всего, что происходило последние годы. В результате концентрации криминала у нас сложились три преступные группировки, которые боролись за сферы влияние, а значит и деньги, ничем не чураясь вплоть до убийства. Была война, как когда-то в Чикаго. Победили «красные» — шайка Забарова.
— В гражданскую войну победа тоже досталась красным.
— Не совсем так, но что-то есть общего. И там, и там никого не щадили, даже жен, детей и любовниц. Лидера «синих» достали аж в Греции, застрелили и его, и любовницу, кстати, бывшую мисс нашей области, причем не только убили, но и разрезали на куски, чтобы труп удобнее было спрятать.
— Причастность Забарова, конечно, не установлена.
Отец рассмеялся с издевкой.
— А кому устанавливать? Сам губернатор включил его в свою свиту. Даже президент прислал ему благодарственное письмо за поддержку на выборах девяносто шестого года. Дальше, естественно, последовало и крышевание, то есть поддержка и прямая защита, разумеется, за приличную плату, и прямой захват предприятий.
— А метод?
— Прост до примитива. Либо скупка акций, либо фиктивные собрания акционеров, либо пакет липовых документов, состряпанных налоговиками или юристами, которые за хорошие деньги удостоверят тебя хоть апостолом Павлом, хоть самим Господом Богом. Потом скорый суд и поход на предприятие судебного исполнителя вместе с ратью головорезов и даже милицией, разумеется, купленной. Вот так вчерашний вор и грабитель становится у нас вполне легальным предпринимателем. Следующий шаг — приобщение к власти. Но первый раз в депутаты его не избрали, потому что еще свежи были в памяти избирателей его криминальные подвиги, и никакая реклама, никакие хвалебные оды господ журналистов все это пока не затмили. Но, к сожалению, память людей коротка, особенно если она продается и покупается. На вторых выборах он победил или просто проплатил голоса: старикам раздавал подарочные пакеты, спортсменам призы, другим премии и так далее — эдакий добрый дядя, радеющий за бедный, несчастный народ.
— А наши законники, похоже, бессильны.
Отец вздохнул.
— Не все так однозначно. Борьба идет всюду, на всех фронтах, в том числе и среди законников, как ты говоришь. Я знаю, что в прокуратуре есть некто, у кого на Забарова зуб. Этот некто за ним наблюдает, как ревнивый муж за гулящей женой. Не сегодня так завтра Юрочка попадется. Насколько я знаю, он затеял весьма скользкое дело с одним коммерческим банком. А банкиров лучше не трогать, у них своих людей среди силовиков и юристов не меньше, чем у бандитов. Тут все решают деньги, которых у них тоже не меньше, а больше, чем у Забаровых. Но вообще с подобными типами лучше не связываться.
— А я, похоже, связался.
Максим произнес это, как выстрелил, и откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.
— Как?
Широченные брови отца взметнулись в недоумении.
— В прямом смысле слова, но не с ним лично, а пока с его отпрыском.
— Ну- ка, ну- ка, докладывай.
Слушая рассказ Максима о возвращении ограбленных у девчонок вещей, отец хмурился, снова курил у окна, а потом несколько минут размышлял, стряхивая пепел на улицу.
— Хорошо, что у вас хватило ума себя не назвать и вообще ничем не обозначить. А вот девчонка…
— Но мы все представили так, что пострадавшие к нашей акции отношения не имеют.
— Максим, дорогой, все это детские игры.
— К сожалению, я и предвидеть не мог, на кого мы нарвемся.
— Ладно, сделанного не вернешь, однако впредь будь осторожней. Говорят, добро должно быть с кулаками, но лучше, если с мозгами.
В комнату заглянула мать в фартуке и с кухонным полотенцем через плечо.
— Мужчины, хватит секретничать, марш мыть руки и будем ужинать. Максимку голодным я из дома не выпущу.

5
Сразу после девятого мая, когда они под дождем отшагали в парадном строю, у Кленова начались неприятности. Странно, конечно, но что-то подобное он ожидал.
Прямо с занятий его вызвал Бурундуков, и такая скоропалительность ничего хорошего не сулила. По дороге из учебного корпуса Кленов прикидывал, что могло случиться в их роте.
Бурундуков был в кабинете один.
— Докладывай, что натворил, — сказал он ломающимся, видимо, от волнения голосом.
— Я вас не понял.
Кленов смотрел прямо в бегающие глаза капитана холодным, отталкивающим собеседника взглядом и мысленно повторял — спокойно, только спокойно, и уже догадываясь, о чем пойдет речь, но, не понимая еще, где и как он мог проколоться.
— Не понимаешь… Но о твоих подвигах уже известно в облдуме.
— И чем же я им приглянулся?
В кабинет вошел майор Новиков.
— Вот полюбуйтесь на этого мафиози.
Бурундуков указал на Кленова, словно прокурор, уличающий врага родного отечества.
— Александр Николаевич, пожалуйста, успокойтесь.
Командир роты, как всегда, был внешне невозмутим.
— Скоро весь город узнает, что наши курсанты грабят людей прямо на улицах средь бела дня, — кипятился Бурундуков.
— Саша, не надо истерик.
Высокий Новиков положил руку на плечо маленького взъерошенного Бурундукова, как бы удерживая его.
— Из облдумы, понимаешь, звонили. А с меня Воронецкий уже шкуру содрал, как будто это я грабил девчонок.
— Так, товарищ сержант, а что скажите вы?
— Это полная чушь.
— Но что-то, наверное, было?
— Так точно.
— Доложите, что, как и с кем.
Кленов коротко и очень спокойно рассказал всю историю, причем с некоторой иронией.
— Какие благородные рыцари, — растеряно проворчал капитан, который, кажется, был огорчен невиновностью Кленова. — А может, вы нам сказочки сочиняете?
Но Кленов ему не ответил, только плечами пожал.
— У вас есть доказательства?
— У нас есть свидетели. Одного не пойму, как Забарову удалось меня вычислить.
— Сейчас мы пойдем к полковнику Воронецкому, — сказал Новиков. — Он нас вызывает. Подождите меня в коридоре.
Кленов вышел, но дверь оставил слегка приоткрытой, и слышал, как Новиков сказал капитану:
— Надо, Саша верить своим подчиненным и не торопиться их обвинять. А потом, ты чего к нему привязался?
— Не перевариваю этого Кленова.
— Напрасно. Отличный сержант.
— С вывертом он. С золотой медалью поперся в солдаты. Нормальный человек это сделает?! Ты хоть одного такого встречал? Это от стремления выделиться. Мол, я особый, не как другие. Терпеть этого не могу!
— Тебе бы, Саша, профессию поменять: из воспитателей — в строители, например. Там дело будешь иметь с кирпичами.
— Да иди ты, Олег! С меня сегодня довольно нравоучений. Сейчас Воронецкий и тебе мозги прополощет.
Кленов отошел от двери и тут же из кабинета появился озабоченный Новиков.
— Ну что, Кленов, пойдем на ковер. Начальство не любит, во-первых, ждать и, во-вторых, менять свое мнение. Так что тебе сейчас будет непросто.
— Извините, товарищ майор, я на минуту в каптерку: нужно взять один очень нужный прибор.
— Давай, только быстрее.


А в это время полковник Борис Иванович Воронецкий, который вызвал их на ковер, стоял у окна в своем большом кабинете и мучился дурным настроением. В последнее время такое бывало с ним часто. Он явно здесь засиделся. Шесть лет в одной должности — заместитель начальника института по воспитательной работе с курсантами. И звучит несерьезно, будто он на побегушках у шефа, как и бывает обычно со всякими замами. То ли раньше — начальник политического отдела — внушительно, независимо и даже сурово. Так нет, разогнали и партию и политорганы, вот теперь и пожинаем плоды — никакого порядка в армии, как и всюду в стране. Да и личная жизнь, которая прежде текла стремительным, легким потоком, вынося на достойные должности и досрочные звания, вдруг словно уперлась в плотину и начала застаиваться, превращаясь в болото. Он стал замечать, что теряет жизненный аппетит, а душа зарастает жирком лени и равнодушия.
В этом положении даже есть некое удовольствие — особо не напрягаться, чувствовать себя богом после шести дней творения, когда уже создан мир и всякой твари по паре и можно почивать в покое и радости, наслаждаясь достигнутым и пользуясь его благами не только в стенах училища, тьфу — института, но и за его пределами, как депутат.
Беспокоит, однако, другое — ему уже сорок пять, тот критический возраст, когда надо либо дальше идти, либо тебя вычеркнут из кандидатов на продвижение, как исключают престарелого футболиста из основного состав команды. И он должен использовать шанс, возможно, последний, попасть в обойму перспективных и тогда один росчерк пера вознесет его на вершину, откуда откроются новые дали и другие вершины, доступные тем, кому дозволено их штурмовать. Уже больше года через московских друзей и знакомых он пробивает такую возможность, не чураясь и взятки, и вот, кажется, появилась надежда перебраться в столицу и даже с перспективой получить генерала. И – как одно из условий – чтобы все было нормально в том, за что он отвечает и что является, таким образом, мерилом его профессиональной надежности. Поэтому ЧП с этим сержантом Кленовым, причем ставшее известным депутатскому корпусу, для него сейчас совершенно некстати. Но чтобы такое совершил сын офицера из военной прокуратуры, сам командир до мозга костей, отличник — в это трудно поверить. Уж в людях полковник всегда разбирался, особенно в пацанах, потому что и сам был в юности сорвиголова. Но где же этот чертов сержант со своим командиром?
Он вызвал звонком секретаршу, которая сидела в прихожей, откуда были двери к нему, Воронецкому, и к начальнику института генералу Ичкову.
— Поторопите майора Новикова и сержанта Кленова с четвертого курса. Где они пропадают? — сказал он сердито, но не потому, что гневался на подчиненных или тем более на милую, симпатичную секретаршу, а потому, что ему она нравилась, однако показывать этого ему не хотелось. Он человек влюбчивый и потому знает, что нельзя давать себе волю. Резвого жеребца, если он разбежится, не остановишь.
— А они уже здесь. Причесываются перед зеркалом.
Леонида Сергеевна улыбалась, но эта очень идущая ей улыбка наверняка предназначалась не ему, Воронецкому, а тем, которые ждали в приемной, что рассердило его еще больше.
— Они что, на свидание собрались? Запускайте, как есть! Тоже мне кавалеры.
Воронецкий — лицо круглое, простоватое, с легкомысленно вздернутым носом — встретил вошедших с очень серьезным и значительным видом, как, по его мнению, и должна смотреться столь значительная персона, взмахом руки указал, куда им следует сесть, и приказал:
— Докладывайте, как было дело. Вы знаете, что я имею в виду.
Новиков и Кленов переглянулись, сомневаясь, кому начинать.
— Вы, сержант, — отчеканил полковник.
Кленов, как обычно в подобных случаях, представил себя в положении постороннего и спокойно обрисовал ситуацию уже не первый раз повторенными фразами и в заключение положил на стол диктофон.
— А это что? — спросил Воронецкий прежним начальственным тоном, хотя уже понял, что курсанты не виноваты, хоть и вели себя, как мальчишки, у него поэтому отлегло на душе, однако положение требует от него быть взыскательным и непреклонным.
— Это диктофон, товарищ полковник. Я записал разговор с младшим Забаровым.
Воронецкого, прослушав запись, с интересом повертел в руках диктофон и спросил у Кленова:
— А это можно переписать для меня?
— Конечно. Если надо, а вот еще адреса и телефоны свидетелей — тех девчонок, которых ограбили.
И Кленов и Новиков видели, что полковник доволен — и тем, что ЧП не состоялось, и тем, что ему не придется разбираться с Охлябовым, наступая на больную мозоль высокого чина в генштабе. И Воронецкий тут же подтвердил их догадку, оценив ситуацию совершенно иначе:
— Значит, все это Охлябов затеял, — сказал полковник с веселым одобрительным удивлением, так, как бы он говорил с генерал-полковником из генштаба — льстить отцу, воздавая должное сыну. — Раньше русские офицеры защищали дам только от грубых мужчин, а теперь и от наглых женщин. Другие времена и другие нравы.
Похоже, Воронецкому и самому нравилось то, что он говорит. Он хохотнул и продолжил с лукавой улыбкой:
— А знаешь, сержант, как тебя вычислил твой лучший недруг Толя Забаров? Помогли журналюги, как их теперь называют. Вот эта статья, — полковник развернул номер военной газеты, — о майском параде, фотография курсантов нашего института, а среди них сержант Кленов. Кстати, ты смотришься здесь хорошо. Если не видел, на, посмотри.
Кленов уже видел эту газету, и как только ее развернул, почувствовал смутное беспокойство, а потом и тревогу, потому что такая известность ему совсем ни к чему.
А Воронецкий окончательно пришел в хорошее расположение духа и сказал с веселой иронией, что он, Кленов, понравился и его младшей дочери, которая еще школьница, малолетка, но уже поглядывает не только на мальчиков, но и на без пяти минут офицеров. Отпустив подчиненных, он позвал секретаршу, заказал ей чашечку кофе, а пока она ее приносила, фыпил фужер конька, который хранил в шкафу за стопкою книг.


Охлябов обиделся, что Воронецкий и его не позвал для объяснений.
— Этим он ущемил мое человеческое достоинство, — заявил Костя, выслушав рассказ Кленова о визите к начальству. — Я для него, выходит, ничтожество, пешка, которая недостойна даже упрека.
— Смотрите, как взыграла отцовская кровь, — не сдержал своей иронии Кленов. — Еще и лейтенантом не стал, а уже амбиции генерала. Ничего, тебя Людмила, надеюсь, утешит.
А Костя ответил в своем театральном стиле:
— Конечно, утешит. А как же? Женщины врачуют раны, которые нам наносят мужчины, особенно наши начальники, — и добавил уже обычным, серьезным тоном. — Меня опять прикрыла твоя надежная командирская грудь. Но когда-нибудь и моя, хилая, тебе пригодится. Не дай Бог, разумеется.
Тогда они еще не предвидели, что это предсказание сбудется.





Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 3
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 20
© 25.11.2016 Владислав Иванов

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 2, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 4 автора




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.


Сообщества