Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

И никаких проблем

[Владислав Иванов]   Версия для печати    

Хорошо день начался, обещая праздничное настроение. Выйдя из дома, генеральный директор задержался в дверях, радостно удивленный свежестью летнего утра, гомоном птиц в юной листве, солнечной рябью на чисто подметенном асфальте. Он поднял лицо и зажмурился, ослепленный блеском солнца сквозь кроны деревьев.
Машина ждала его, и он шел к ней, как всегда, неторопливый, держась очень прямо и не глядя по сторонам, будто направлялся в президиум торжественного собрания. На его (с бровями рыжеватого цвета) круглом лице было значительное, вельможное выражение. Он хорошо выспался, вкусно позавтракал и чувствовал себя здоровым и сильным.
В эти утренние минуты он уже погружался в мысли о предстоящих делах, размышляя неторопливо и с удовольствием, настраиваясь на рабочий день, как боксер, выходящий на ринг, настраивается на бой, несомненно, победный. Сегодня, однако, о делах думалось неохотно, зато по-юношески остро, что давно уже с ним не бывало, воспринимался окружающий мир. Директор не только смотрел на него, но и видел его: и этот с детской площадкой двор, и высокие тополя, и спешащих на работу соседей, большинство которых ему незнакомы или знакомы только в лицо, потому что он никогда не разговаривал с ними, не имея для этого ни нужды, ни желания.
— Как жизнь молодая, Азат? — спросил он у водителя, демократично поздоровавшись за руку, хотя рука у водителя была, конечно же, грязная. — Как здоровье домашних?
Сунув руку в карман, директор вытер ее надушенным носовым платком.
— Все нормально, — вежливо, с кавказским акцентом ответил водитель, но смуглое сухое лицо его дрогнуло в удивлении, потому что хозяин никогда не задавал подобных вопросов. — Все живы, здоровы. Спасибо.
— Ну, вот и прекрасно.
Директор хотел спросить еще что-нибудь, но не придумал, о чем, да и не очень старался придумывать, и потому они, как всегда, ехали молча, и как всегда, водитель воспринимался директором не как живое существо, а как бы часть машины, которая постоянно исправна, и ему не интересно, кто и когда ее ремонтирует, как не интересно и то, что думает и что чувствует этот сидящий с ним рядом молчаливый и ничем не проявляющий себя человек. Директор не знает, какая у Азата семья и вообще, какой он человек — хороший, дурной ли, да и незачем, по его, директора, мнению, все это знать. Он никогда не подводит хозяина, не создает ему лишних проблем, а это лучшее качество, уступающее только способности помогать в решении возникших проблем, но для водителя достаточно и того, что он не доставляет хлопот.
Ежедневное утреннее совещание прошло на редкость спокойно и не выявило ни ЧП, ни срочных вопросов. То, что никто не ломился в дверь с неотложным, что молчал телефон, и что ему тоже не надо было звонить или вызывать подчиненных, — было невероятно, как если бы сегодня не взошло дневное светило.
Директор шире раздвинул шторы на окнах и вдруг подумал о том, не уйти ли ему на пляж или в кино, но улыбнулся и покачал головой: он забыл, когда был в кино, а солнечные лучи касались кожи его только на пляжах южной Европы.
Он хоть и не стар, но руководитель не вполне современного склада и потому, по его убеждению, работал только генеральным директором, а не министром. А все потому, главным образом, что не пил, не любил сауну и рыбалку, не брал и не давал взяток и всяческих подношений, не завел любовницу и не делал много другого, что делают сегодня чиновники и особенно бизнесмены, которые из грязи да в князи. И все-таки он был среди них хоть и особенным, но своим человеком, потому что, если не жил, то работал по их общим правилам. А вообще он любил только работу и свою молодую жену.
В дверь постучали.
— Пожалуйста, — сказал директор и обернулся, а вошедшая секретарша будто споткнулась о порог кабинета. Он сразу заметил и бледность ее, и темные мешки под глазами, и тусклый ускользающий взгляд, и худобу скорбно опущенных плеч.
— Вы меня извините, Виктор Андреевич, — слабым плаксивым голосом сказала она и оперлась о стул, словно боялась упасть, — вы меня извините, если я к вам не вовремя…
Директор вопросительно посмотрел на нее и сел в свое руководящее кресло, и тут же на лице его появилось то сдержанно-внимательное выражение, с каким он принимал посетителей по личным вопросам, как бы жалуя человека своим чутким участием, но в то же время ничего не обещая ему.
Секретарша продолжала стоять, ссутулившись, и, казалось, собиралась заплакать.
«Господи, — с неприязнью подумал директор, — старуха старухой, и это в сорок три года». Он взял ее на работу недавно по просьбе из мэрии. У нее какие-то сложности в жизни, какие-то неприятности, но какие именно, он не запомнил, потому что ему это не нужно, и только возраст ее, как контраст с внешним обликом, остался в его мужской памяти.
— Я хотела просить, — она буквально выталкивала слова, — я бы не беспокоила вас, но…, — она закусила губу, дернула головой и заплакала.
Плакала она странно, без слез, из груди ее что-то рвалось наружу, и это рвущееся наружу она с усилием сглатывала, всхлипывая и задыхаясь.
Директор ждал молча, вопросительно приподняв свои рыжеватые брови и барабаня по столу толстыми короткими пальцами. Он привык уже и к слезам, и к истерикам, он уже все повидал во время приема по личным вопросам и знал, что слезы порой — это оружие, которым хотят воздействовать на него. А женщина, сидящая сейчас перед ним, кажется, из той породы людей, особенно им презираемой, которые существуют на милостыню, собирают ее не на церковных порогах, как откровенно нищие и убогие, а в кабинетах начальников и председателей всевозможных комиссий и комитетов.
Секретарша, наконец, успокоилась. Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть гримасу печали, и сказала, преданно смотря на него глазами больной и голодной собаки:
— Как я вам уже говорила, горе у меня, Виктор Андреевич… С сыном нехорошее что-то… Рвота, стоять прямо не может, так его и заносит. Личико у него странное стало, и глазки бессмысленные…, — она снова дернулась и сглотнула подступившие было рыдания. — Это все после гриппа бывает.
— Но ведь я, к сожалению…
— Вы не врач, я понимаю, но у вас есть друг… Вы ему звоните иногда. Простите, но это все через меня, потому я и знаю.
— А-а-а, Афоня,— улыбнулся директор, и что-то промелькнуло в его лице, в выражении глаз, возможно, пришедшее из прошлого, со стороны, из-за чего он вдруг на мгновение перестал походить на директора, — Афоня… то есть Афонин.— Он спрятал улыбку и снова стал прежним державным начальником. — Да, доктор отличный, но он офицер и работает в госпитале, а это военное заведение, и детей там, понимаете сами, не лечат.
— Лечат, лечат, Виктор Андреевич, — ласково и настойчиво, но словно извиняясь за эту настойчивость, сказала она.
— Ну, допустим, хотя… А почему все-таки не в детской больнице?
— Он уже лежит в детской больнице. А там… Вы бы видели, что там… — ее голос осекся, глаза наполнились влагой.
— Плохо? — быстро спросил он, не позволяя ей снова заплакать.
— Ужасно! Спит в коридоре на какой-то подстилке, как собачонка. А лечение… Разве это лечение? Не верю я им!
— Но вы­то узнали, почему он спит не в палате, а в коридоре?
— Говорят, место освободится, переведут. А в палатах — и мальчики, и девочки. Представляете? Причем курят те, что постарше. Он там научится известно чему.
Она говорила с обреченностью человека, для которого несчастье стало привычным и почти естественным состоянием и который уже почти ни на что не надеется.
— А знаете, их там и бьют!
— Как? Несчастных больных детей? — искренне удивился директор, чувствуя, что помимо воли своей подчиняется состраданию.
— Бьют! У нянечки — палка. Чуть что — по спине. Говорит, кто расскажет об этом, получит укол. Я не знаю, как он называется, этот укол, не то сульфазин, не то сульфадемизин — как-то так. Очень болезненный. После него дети — как пьяные, — все это она говорила уверенно, видимо, уже не впервые. — Днем палаты закрыты, чтобы дети, значит, не пачкали там и постели не мяли. Больные слоняются по двору, в коридорах, валяются на полу, на земле. Это ужас, Виктор Андреевич! Я ночей не сплю, я уже вся извелась! Господи, и почему только у меня все так плохо!? Другие страдают потому, что у них нет детей, а я четверых родила, но они меня в гроб загоняют. Помогите, Виктор Андреевич! Спасать надо мальчика.
Теперь в тоне ее было уже не смирение, а упрек, словно все были перед ней виноваты, в том числе и директор, и все обязаны ей помогать. А директору дико и непривычно слышать все эти страсти. Страна, конечно, запущена, но ведь не гоголевские времена, двадцать первый век стартовал. Но с другой стороны, какой резон-то ей врать?
— Хорошо, — сказал он, откидываясь в кресле и давая этим понять, что разговор их окончен, — соедините с Афониным.
Через десять минут он вышел в приемную. Здесь было пусто и тихо, краснел ковер на полу, солидно стучали стенные часы.
— Сейчас, Виктор Андреевич, просили повременить, Афонина ищут.
— Простите, а что же ваш муж, — спросил он секретаршу, — он что, не может побеспокоиться?
— Если б я знала, где его носит, — она мстительно поджала бескровные губы.
— Так вы одна со своими детьми?
— Выходит…
— Но как вы справляетесь?
— Что делать? Справляюсь. Работу на дом беру, вкалываю по ночам.
Хотелось спросить, зачем тогда она столько рожала, да такого не спросишь. Переговорив с Афониным, он сказал секретарше, что положить мальчика в стационар, к сожалению, невозможно, а консультация будет, и что ей надо подъехать туда вместе с сыном.
— Возьмете машину, мою. Азат вас отвезет.
Это была благотворительность по инерции и, возможно, излишняя. Директор нахмурился, теряя интерес к этому делу, к этой странной и, как ему подумалось, несуразной особе. Жалости к ней он уже не испытывал.
Затишье, между тем, кончилось, началась привычная круговерть посетителей и звонков, и он забыл о своей секретарше и только когда заседали, обсуждая повышение зарплат некоторым сотрудникам, он сказал, что будут обиженные, и на мгновение представил лицо ее как зримый образ этих обиженных на несправедливое общество и злое начальство. И тут же директор решил, что повышать зарплату секретарше не будет, испытав при этом непонятное ему удовольствие.
Когда после обеда она напомнила о себе, попросив разрешение поехать в больницу, он сказал раздраженно:
— Хорошо, поезжайте, только пусть кто-нибудь посидит вместо вас. Видите, какая запарка.
Запарка была как обычно, но всякое вторжение личного интереса в рабочий процесс действовало на него, как красный цвет на быка.
Секретарша испуганно глянула на директора и сказала, что вместо нее будет Ниночка из бюро компьютерного набора.
— Только предупредите ее, чтобы не занимала телефон своей болтовней, а то я знаю этих сегодняшних Ниночек.
— Что вы, что вы! Она очень серьезная и скромная девушка.
Когда через час директор звонком вызвал свою секретаршу, вошла молодая незнакомая женщина. Едва взглянув на нее, он сухо сказал:
— Запишите номер московского телефона… Надо позвонить и узнать, когда, каким рейсом вылетел к нам Гаврилов Олег Николаевич.
— Хорошо, Виктор Андреевич. Я думаю, надо также узнать, не опаздывает ли его самолет…
— Разумеется.
— А водителя предупредить, и какого?
— Предупредите Азата.
— Хорошо, я его знаю.
Теперь директор посмотрел на нее с интересом. Лицо у нее было красивое, но каменно-неподвижное и бесстрастное, как у статуи, только блестели глаза и подрагивали уголки ярких губ. «Талантливо, шельма, играет. Прямо театр, а не кабинет генерального», — с удовольствием подумал директор и неожиданно для себя улыбнулся. Нина никак не откликнулась на эту улыбку, молча повернулась и проследовала к двери, прямая и строгая, словно английская королева, но он мог поклясться, что строгость эта — спектакль, специально поставленный для него.

* * *
Вечером директор принимал желанного гостя — Олега Гаврилова, или просто Олежку, старинного, еще с детства, приятеля. Был накрыт праздничный стол, они пили французский коньяк и вино, вспоминали однокашников и знакомых и рассуждали на злободневные темы — о политике власти и недовольстве основной массы людей, что при нашем бездарном, как всегда, руководстве грозит общественным взрывом. Однако настроены они были весьма благодушно, шутили и улыбались, глядя на молодую хозяйку, холеную и пышную, как фольклорная купчиха замоскворецкая. И от тепла и уюта этой благополучной семьи, и от вкусного изобилия стола, и от уверенности в том, что грядущие неприятности, если случатся, их лично вряд ли коснутся, потому что они, подобно хамелеонам, безопасно, с комфортом процветают в любых обстоятельствах и условиях, и их никогда не застанешь врасплох, — все это придавало застольному разговору оттенок добродушной насмешки и над прежним, коммунистическим руководством, и над нынешним, либеральным, и над говорильней во всех этих, как их теперь называют, парламентах.
— Что нам действительно не хватает, — заметил директор, — так это нового Гоголя, чтобы высмеять на весь мир и на будущие века наш бесподобный бедлам.
— Есть бедлам, а он действительно есть, за Гоголем дело не станет. Беда, Витя, в другом — нам, как всегда, позарез не хватает деловых, а самое главное, честных людей, патриотов своей страны, какая бы она ни была, — Олег отхлебнул коньяка и платком вытер лицо, украшенное тщательно возделанными усами темно-русого цвета. — Хорошо у тебя, и жена просто прелесть. Таких, наверное, уже не осталось.
— Второсортного не держу, — самоуверенно ответил директор.
Олег придвинул к себе большую тарелку с крупными ягодами клубники, посыпанными сахарной пудрой, и наслаждаясь их вкусом, продолжил прежнюю тему:
— Скажу тебе откровенно: у меня просто брезгливая неприязнь к людям двух типов — к проходимцам, ну это естественно и понятно, а также к неудачникам всякого рода. Есть что-то общее между ними. Они — как сифилитики: понимаешь, что не обязательно заразишься, но лучше держаться от них в стороне.
Что касается Олега Гаврилова, то его к ним, конечно, не отнесешь. Он состоял в партийной элите, когда это было престижно, а сразу после апреля восемьдесят пятого, словно предчувствуя, чем все это кончится, подался в науку, защитил диссертацию по марксистско-ленинской философии, пока еще ее считали за серьезную философию, а не пинали ногами первокурсники-недоучки, но вскоре расстался и с философией, как и с женой, дочерью бывшего секретаря обкома КПСС и члена ЦК, с которой они, как выяснилось после роспуска партии, характерами не сошлись. Теперь он занимается общественным мнением и прогнозами. Говорит, за это гадание сегодня платят неплохо, особенно если предсказание обещает удачу. Еще в древние времена гонцов с дурною вестью казнили, а с хорошею награждали. С тех пор мало что изменилось. Человек живет надеждой на лучшее и потому всегда рад подтверждениям этой надежды, даже если его надувают. Фокус в том, чтобы надувательство это выглядело по-научному солидным и благопристойным.
За кофе и коньяком директор, по непостижимым законам сознания, вдруг вспомнил свою секретаршу и рассказал, видимо, для контраста с их процветанием, о ней, ее сыне, детской больнице и о том, что займется, пожалуй, этим вопросом.
— А стоит ли, Витя? — снисходительно спросил премудрый Олег.
— То есть? — не понял директор, который ждал от него одобрения.
— Мы, русские, эмоциональны, как дети, и часто действуем под влиянием сиюминутных желаний, — Олег вальяжно откинулся в кресле, смакуя слова. — А стране нужен разумный порядок, когда каждый блюдет свое дело. Сколько у тебя подчиненных? Несколько тысяч?
Директор кивнул, улыбаясь.
— Вот видишь. А чем твоя секретарша лучше слесаря дяди Васи? Тем, что крутится у тебя на глазах? Твое внимание к ней, конечно, красиво и благородно, но неразумно и, прости меня, несправедливо по отношению к дяде Васе, к примеру, а также ко многим другим.
Очень довольный собой, Олег обнял своего гостеприимного друга, победоносно поглядывая на его молодую жену.

* * *
Утром в приемной рядом со своей секретаршей директор увидел высокого нескладного мальчика. Мальчик сидел на стуле, ссутулившись, безвольно опустив руки между острых коленей, и не мигая смотрел прямо перед собой. Нижняя губа его безобразно отвисла, обнажив кривые и редкие зубы. Мальчик был ему неприятен.
Не глядя на секретаршу, он сухо сказал ей, что должен ехать в администрацию губернатора (вчера, когда обещал ей машину, об этом забыл).
— Не беспокойтесь, Виктор Андреевич, мы как-нибудь доберемся.
— Что значит как-нибудь! — рассердился директор.
Он распорядился выделить им любую незанятую машину и тут же уехал.
Ни через день, ни через два, ни через неделю директор не спросил у своей секретарши, как дела ее сына, а когда она снова попросила разрешения отлучиться, резким тоном напомнил, чтоб, уходя, кого-нибудь оставляла в приемной. А еще через пару недель он посоветовал кадровику перевести ее в бюро компьютерного набора, а в приемную подобрать кого-нибудь понадежнее, лучше бездетную.
Секретарша зашла попрощаться.
— До свиданья, Виктор Андреевич. Спасибо за то, что вы сделали для меня, — ее голос дрогнул. — Вы очень сильный, вы умеете делать именно то, что вам удобно и надо.
Когда секретарша ушла, он почувствовал мимолетное беспокойство, а потом облегчение. Он ждал, что она снова будет просить, ждал жалоб и слез, но она вдруг проявила удивительное смирение. В этом был какой-то вызов ему, была какая-то гордость, странная и непонятная таким людям, как он. Впрочем, она вскоре уволилась.
А в приемной сидит теперь молодая, красивая и расторопная Ниночка, у которой не бывает личных проблем.

1997 год.



Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 2
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 24
© 23.11.2016 Владислав Иванов

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 1, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.