Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Ссора

[Владислав Иванов]   Версия для печати    

Селезнев в меру ленив, в меру самокритичен и, конечно, преисполнен благих начинаний.
Рассматривая по утрам свою разжиревшую талию и темные мешки под глазами, подтягивая и поглаживая рыхлый белый живот, вываливающийся из брюк, как сдобное тесто из кастрюли, он обещал себе немедленно бросить курить и заняться бегом трусцой вместо сидения с друзьями за пивом. Правда, дальше покупки брошюр о здоровом образе жизни все это не пошло, видимо, потому еще, что, кроме зубов, у него, слава богу, пока ничего не болит, то есть пока гром не грянет, можно и не креститься.
Как у многих нынешних, да и не только нынешних, мужиков, в семейной жизни у него нелады. И не то чтобы кто-то охоч до клубнички (оно, может, и так, да не пойман — не вор), не то чтобы кто-то горькую запил или в других страстишках замечен — ничего подобного нет. Они с женой вполне нормальные люди, только жизнь у них такова, что и в период затишья угли конфликта тлеют, будто фитиль пушкаря перед боем, когда и пушка заряжена, и враг уже близок, и команда «пли!» скоро будет.

* * *
День был воскресный, не радостный и счастливый (о таких днях они уже успели забыть), а просто поначалу спокойный. Дочка читала, одновременно смотря телевизор, жена опять что-то шила, а Селезнев, постелив в узкой прихожей газеты, чтобы линолеум не испортить, мастерил полки для книг. Работать ему было тесно и неудобно, а в пояснице уже обозначился радикулит, правда, пока еще будущий. К обеду он бросил работу, недоделав, обедая, морщился, стараясь не жевать той стороной, где опять зуб беспокоил, причем беспокоил давно, да таилась надежда, что, может, пройдет, но не прошло. Теперь было ясно, что к стоматологу надо идти, и от сознания этой скорой уже неизбежности Селезневу невмоготу.
Кое-как отобедав, он уселся у телевизора, дочка отпросилась к подруге, а Светлана, жена, легла на диван. По обыкновению она ничего не сказала (у них это не было принято), но по тому, как ворочалась и покашливала, Селезнев ясно понял, что и ему надо бы лечь, тем более они давно не занимались любовью, а тут воскресенье и дочь не мешает. К тому же они выпили по сто грамм — он от зуба, она за компанию. Но Селезневу было не до любви, и он сердился, что жена этого не понимала и упорно, не скрывая, зазывала его к себе. Поворочавшись с боку на бок, она, наконец, встала и сердито прошествовала мимо него, вызывающе покачивая полными бедрами. За последнее время она раздобрела, но это ему даже нравилось, потому что изящные хороши только на подиуме или в балете. «Но, черт возьми, — думал он, проводив ее взглядом, — нельзя ж быть такой…» Какой именно, сформулировать было лень, но магнитное поле взаимного раздражения уже заполняло квартиру, и ясно было, что скоро грянет скандал.
И вот в прихожей раздался неожиданный грохот, и первым раскатом грома уже близкой грозы взвился пронзительный голос жены:
— Разложился тут… Убери это к черту!
Наверное, она наступила на его заготовки, которые он там оставил. Надо бы убрать, пошутить, обнять ее, даже фамильярно шлепнуть по заду, объяснить — и дело с концом, но он тоже уже рассердился. И пошла у них перебранка.
Жена назвала его эгоистом, который о себе только думает.
— Это почему же я эгоист? — морщась от боли и сознавая, что выглядит жалко, неубедительно и от того еще больше закипая душой, спрашивал Селезнев и подступал к жене, размахивая правой рукой, в то время как левая поддерживала щеку, будто она, щека, могла отвалиться.
— А потому, что ты занимаешься только тем, что нравится только тебе… Другие мужики как мужики: батареи они заменили, у них в квартире тепло, двери другие навесили — приятно смотреть и не дует. А у нас посмотри — что это за двери, а разве это замки! Тут плечом чуть нажмешь, — она навалилась, и дверь действительно заскрипела под тяжестью ее дородного тела.
— Давай-давай, ломай и круши, — гнусавил в сердцах Селезнев. — Ты это умеешь. Но думаешь, ты образцовая? Как жена?
— А-а-а-а, значит я тебя не устраиваю… Тогда другую ищи, я тебе разрешаю. Пожалуйста, но на такого никто не позарится.
— Сама ищи, я тоже тебе разрешаю.
— Ах, вот как! Мерзавец! Подлец!
Он кое-как накинул пальто, сунул ноги в осенние туфли и выскочил в коридор, а дальше на улицу.
Быстро темнело, моросил нудный дождь вперемешку со снегом, хлюпало под ногами, было серо и пакостно. Селезнев скоро продрог, но возвращаться домой не хотелось. Сидя на мокрой скамейке, он думал о том, куда бы ему сейчас подеваться. Кто его ждет в этом городе? Есть у него десяток знакомых, пара друзей, а поехать со своей душевною слякотью не к кому, да и денег с собой — ни копейки.
От холода и волнения зуб разболелся так, хоть завой. Селезнев раскачивался на скамейке и постанывал, как пес бездомный с пораненной лапой. Любовницу завести, наконец? Если так делали и делают миллионы мужчин и сейчас и во все времена, значит, есть в этом что-то неизбежное и даже спасительное, и только он, Селезнев, все не решается переступить ту черту, которую с легкостью переступают другие.
Думалось так Селезневу нередко, но всегда как-то вообще, без побуждения к действию. Только однажды, прошлым летом, душным и пыльным, внезапным вихрем закружило его любовное приключение.
В ресторане, когда отмечали двадцатилетие окончания школы, увидел Селезнев свою бывшую одноклассницу Любочку Кораблеву, которую не встречал очень давно — лет, может быть, десять. Разумеется, выпили, разговорились, и Любочка показалась ему, как прежде, красивой и еще молодой. А он показался себе находчивым и веселым, каким всегда хотел быть, но не стал. В тот вечер он себе очень нравился и оттого был непривычно раскован. Танцуя с захмелевшей Любочкой, он обнимал ее, прижимая к себе и чувствуя ее мягкие бедра. Он спросил, может, ей это не очень приятно, но она, глядя ему прямо в глаза, сказала, что в школе он ей нравился и потом она часто его вспоминала. Селезнев ответил, что он по ней тоже вздыхал, и очень жаль, что их пути разошлись. «Но вот встретились же», — многозначительно прошептала она.
Они танцевали еще несколько раз, и Любочка рассказала ему о своей, как она подчеркнула, неудавшейся жизни. Ее муж — законченный эгоист, озабоченный главным образом своим драгоценным здоровьем, у него все по режиму, даже секс с законной женой, он не человек, а машина для игры в эти дурацкие шахматы. «Ну и что из того, что он российский гроссмейстер, — возмущалась она, — мне-то что из того? Был бы как Карпов или Каспаров, ездил бы за границу, завоевывал бы призы, получал бы тысячи долларов… А то так… Один из многих. Никакого навара… Ни в доходах, ни, извини за откровенность, в постели». Она засмеялась, а Селезнев подумал о том, что Любочка, как и другие, а таких набиралось немало, его знакомые женщины, считающие себя несчастными в жизни семейной, говорят это так, словно виноват в их неудаче кто-то другой, выдавший их замуж насильно, а не они сами выбрали себе мужика и держатся за него, как утопающий за спасательный круг, но ворчат, что круг, видишь ли, неудобный и вообще совершенно не тот, который им нужен.
Они вновь танцевали и вновь пили водку, а потом целовались на скамейке безлюдного парка, но как они там очутились, он совершенно не помнит. Любочка сидела у него на коленях, кофточка у нее расстегнулась, обнажились маленькие упругие груди. Обмякая в его нетерпеливых руках, она шептала, словно в бреду: «Ну сделай же что-нибудь… Я уже не могу… Прошу тебя, сделай!».
Послышались голоса. Селезнев едва успел отодвинуться, как появились милиционеры. Луч фонарика ударил в глаза, похоже, их внимательно изучали. «Жена?» — будто подсказывая ответ, дружелюбно спросил один из ментов. «Конечно», — торопливо сказал Селезнев, прикладывая руку к груди, словно подчеркивая свою искренность. «Лучше идите домой. Тут вам опасно», — посоветовал мент. «Разумеется, мы тут всего на минуту, — сказал Селезнев и суетливо поднялся. — Клава, пойдем».
Когда они вышли из парка, Любочка долго и нервно смеялась: «Клава, это ж надо наградить меня таким простеньким имечком… Назвал бы Татьяной, а еще лучше Джульеттой, а я бы тебя — мой милый Ромео». Ему было стыдно и неуютно за эту невольную ложь, за испуг и за свою суетливость. Он быстро трезвел, а любовный пыл поугас, и хотелось, чтобы все это романтическое похождение быстрее закончилось.
Они остановили машину. «Я бы пригласила к себе, потому что муженек опять укатил на игру, — сказала Любочка, прижимаясь к нему на заднем сидении, а он мучительно думал, как выкручиваться перед женой, — но там, понимаешь, свекровь… Правда, она старая и совершенно глухая и уже, конечно же, спит… Ну как, может, рискнешь? Не побоишься?». Но Селезнев, уже окончательно отрезвев, отказался. «Ну и напрасно, потом пожалеешь, я ведь, — она засмеялась, отталкивая его, — каких больше не встретишь».
Утром он проснулся с таким ощущением, будто вчера совершил кражу со взломом и милиция скоро будет. Весь день, а день был воскресный, он беспрекословно выполнял все приказы жены, которая, усмехаясь, поглядывала на него, полагая, что он стыдится за вчерашнюю слишком долгую пьянку.
А Селезнев размышлял, что делать дальше. Любочка, он это чувствовал всем своим мужским существом, дамочка — будь здоров, особенно, конечно, в постели, не то что его монотонная, вялая супруженция, у которой вместо былого огня тлеют одни головешки. Но он-то у Любочки, наверняка, не один, она-то уж не теряется за спиной своего лопоухого мужа. Посмеиваясь, Селезнев освобождался от любовного наваждения, и это, как ни странно, было приятно. Одного воображения, какой страстной может быть Любочка и каким неутомимым и искушенным в любви может быть он, оказалось достаточно, ибо как только он подумал, что надо где-то квартиру искать, лгать, изворачиваться, делать любовнице дорогие подарки, устраивать угощения, и на все это — на квартиру, рестораны, подарки, такси нужны деньги, и деньги немалые, которых у него, обычного инженера, немного, а лишних, о которых бы не знала жена, почти не бывает, и где их добыть, он не знает, а если б и знал, не умеет, — как только он представил все это, желание вешать себе на шею еще и любовницу у него пропало совсем.
Потешить себя на досуге, особенно за бутылочкой пива, сладкой мечтой очень даже приятно, но преодолевать всякие сложности, что требует усилий и риска, — нет уж, увольте, это слишком большая цена за удовольствие, которое еще неизвестно — какое, потому что многие женщины в сущности одинаковы, отличаясь разве капризами и прочими недостатками, в том числе и постельными, которые, как ни крутись, надо терпеть.
Это годовой давности приключение и те свои рассуждения вспомнились теперь Селезневу, но не утешили, а еще больше растревожили душу, и где-то в глубинах сознания устрашающим фоном жила неприятная мысль, что завтра надо идти к стоматологу. Наконец, измученный и замерзший, он поплелся домой и только тут обнаружил, что шнурки у него не завязаны, туфли шлепают, как галоши, грудь почти голая, — и ему не хватает еще простудиться.

* * *
А в то время, когда он сидел на скамейке, жена его, непричесанная, с каменно-застывшим лицом, остервенело мыла оставшуюся после обеда посуду. Тарелки гремели, одна выскользнула из рук и разбилась. Светлана выругалась и заплакала. Бранные слова она произносила уверенно, с яростным удовольствием, как и многие товарки ее по работе на фабрике, находя в этой привычке, изначально мужской, а теперь вот и женской, молодчество и разрядку.
Размазав по лицу слезы обиды, она выругалась еще раз, достала из холодильника недопитую водку, налила мокрой рукой полстакана и осушила его по-мужски, одним махом. Вспомнив, где припрятаны (от себя самой) сигареты, она нашла початую пачку и с удовольствием закурила, размышляя о своей распроклятой неудавшейся жизни. Но то ли потому, что хмель ударил ей в голову, то ли от сигареты, она успокоилась, и мысли ее потекли плавно, как облако в небе. А думалось ей о том, что нормальная жизнь у них с Николаем уже вряд ли получится: слишком несуразным и неудобным он оказался — пентюх какой-то, а не настоящий мужчина, хотя каков он, этот настоящий мужчина, она точно не знает, но знает только, что каждая женщина представляет его по своему усмотрению.
С другой стороны — какой он ни есть, а мужик все-таки в доме. Но иной раз душа кипит: лучше б его вовсе и не было. В чем блага больше, ей не понять. Сейчас Колька вроде как еще не гуляет (а там черт их, кобелей, разберет!), но может и загулять, если она лаской своей его не удержит, и тогда найдутся такие, которые утешат и приберут мужика к своим в одиночестве наголодавшимся рукам. Это потом раскусят его и, может быть, пожалеют, что приголубили карася на безрыбье, но ей-то, жене, от этого легче не станет. Но уж если так, она убиваться не будет. Не пропадет, потому что не дура и не урод! Но еще раз замуж — избави бог и помилуй! Друг сердца — это возможно, такого друга она себе и найдет.
Так думала Светка, тридцатичетырехлетняя женщина, русоволосая и неброская, но еще молодая, ядреная и по-своему даже красивая.

* * *
В те же минуты, когда Селезнев маялся на скамейке, а жена его Светка утешала себя недопитой бутылкой, в соседней квартире, большой и роскошной, другая женщина с растерянным и несчастным лицом стояла у окна в темной кухне и не отрываясь смотрела во двор. Уже третий вечер ждала она загулявшего мужа, который, случалось, и дома не ночевал, и опаздывал из своих бесконечных командировок, и ее, рассердившись, а сердился он часто, называл приживалкой. Так началось, когда выросла дочка и стала студенткой московского вуза, а их семья окончательно развалилась.
Каждый вел свою жизнь, каждого это, вроде, устраивало, кроме нее, матери и жены, потому что никаких других интересов, кроме тех, что связаны с мужем и дочкой, у нее не было, нет и, видно, не будет. И вот сейчас она не только никому не нужна, но даже мешает, во всяком случае мужу, который как женщину ее просто не замечает. Конечно, человек он значительный и успешный в деле своем, и душой молодой, и сил у него, как у студента, но чем же она виновата, что больна и раньше времени постарела, и не осталось в ней ничего, кроме терпения. Мама предупреждала, чтобы не шла она замуж за Алексея: не по сеньке, мол, шапка. Мужчину, как дикого зверя, надо суметь приручить и удержать, чтобы в лес не удрал и тебя не загрыз, а это не каждой по силам, и ей бы надо кого-то попроще. Но когда есть любовь, какая была у нее, разум молчит.
В окно женщина видела одинокую фигуру мужчины, долго сидевшего на скамейке, а когда он поднялся, узнала в нем Николая и с бабьей завистью подумала о соседке, у которой муж дома и постоянно что-то стучит, что-то строит, а она еще покрикивает на него и жалуется, не понимая того, что это жалобы сытого голодному о том, что, мол, опять обед слегка недосолен. А голодный между тем не то что недосоленного, вообще никакого обеда давно не видал и был бы счастлив любому.

* * *
В однокомнатной квартире, которая ниже одним этажом, светят все лампочки, гремит магнитофон, и сизый дым сигарет клубится едким туманом. Две молодые женщины за празднично накрытым столом, одна бутылка водки пустая, но вторая еще недопита, окурки и в пепельнице, и в тарелках с объедками.
— Сука он! — кричит одна и решительно подтверждает. — Сука!
Вторая тупо уставилась на бутылку, икает, ее лицо расплывается в безмятежной улыбке, а потом хмурится и словно деревенеет, взгляд застывает. Ее сознание — как утопающий в водочном море: то захлестнется липким беспамятством, то на мгновение вынырнет на поверхность, чтобы вновь погрузиться в пучину пьяного забытья.
— Ведь обещал? — кричит первая. — Я тебя спла… тьфу!.. спра­ши­ва­ю, обещал? — Она смотрит обиженно, готовая плакать. — Э-э, Нин, да ты совсем пьяная. Нинка, очнись.
У второй наступают мгновения просветления, посмотрев на часы, она говорит, едва ворочая языком:
— Все, твой Семен не придет, а с ним и этот… Как его?
— Кто?
— Ну, с Семеном.
— Не помню… А-а-а, все они одинаковы. Поняла? Нет, ты меня поняла? Вот Семен работяга, и друг его тоже… Суки!.. Обещали и не пришли. Вечер пропал, накрылся, нет не мужским половым, как его… Вот упилась, даже это забыла! Гы-гы-гы! — засмеялась она и добавила — органом, одним словом. А могли бы мы с тобой заработать. А так — шиш! — ни рубля. Простой техники… Гы-гы-гы!
Она шлепнула себя по бедрам и захохотала.
— Ну, ты, Любка, даешь!
— Н­е­е! Сейчас не даю. Никому, а могла бы, есть настроение… Ну, ладно они суки, падлы… А, может, их работать заставили? Бывает. Но все равно, другие, думаешь, лучше? Да они на нас как смотрят, знаешь?
— Я знаю, — грустно кивает вторая.
— Что ты знаешь? Ты еще в нашем деле салага. Ты только еще начинаешь. А я с пятнадцати лет этим станком зашибаю, — приподнявшись, она показа ей свои бедра. — Знаешь, что мы для них? Пива бутылка: выпил, а пустую склянку в кусты зашвырнул. Поняла? И валяйся там, пока какой-нибудь бомж подберет. Поняла? А может, тебе это бросить? Собачиться не умеешь, затопчут тебя.
Но Нинка, похоже, уже отключилась, а подруга ее, не замечая того, говорит:
— Специальность есть, можешь работать, симпатяшка, хорошего парня найдешь, замуж выскочишь без труда… А ты не тем занялась…Эх ты, дуреха. Нам пенсии-то не платят и больничные тоже. Случись что, кому мы нужны? А тут еще СПИД. Как будто мало нам сифилиса и другой дряни не лучше… Нин, а Нин!... Не слышит, глупая баба… Все мы глупые бабы… Ну, пойдем баиньки, милая … И хорошо, что никто не пришел. Ну их всех…, — она вяло и без удовольствия выругалась.

* * *
…Гаснут окна, засыпают уставшие люди, отрывая от измученных душ дневные тревоги. Густо валит медленный снег, укрывая белым девственным одеялом грязную землю. В город пришла очередная зима. Утром все будет чисто и непорочно, как в первый день сотворения мира.

1996 год.




Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 24
© 21.11.2016 Владислав Иванов

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 1, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 2 автора




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.