Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Парижские дали, парижские были...

[Игорь Ливант]   Версия для печати    


Парижские дали, парижские были
                                           
Глава первая

Я подарю тебе Париж Ранний город на странной планете
За планету я не в ответе
А Париж он один такой
Мой Париж и Париж не мой
И летит он по Сене в Лете
Курит трубку своих ночей
Держит призрачный стих весенний…
Мой Париж и Париж не мой…
Никому не подвластны крыши
Красным веером в Вышине
Тишина всё тише и тише
А Луна всё выше и выше
И малюсенький знак на Луне
Он из вечного поцелуя
Он из нежного янтаря
Он из Песни из Аллилуйя
Он как маленьких звёзд заря…
Я тебе подарю Париж
Суету и прохладу Бульваров
И Собора мрачный уют
И улыбку нежнейшую Клары
Пусть огни Башню в небо несут…
Я тебе подарю Париж
От мостов и до старых до крыш
Я навечно тебе подарю
Этот мой и не мой Париж.


Париж, каким он грезился вдали, уже не помню.
Шёл 1985 год, и свежий ветер перемен натянул скучающий парус лодки моей жизни, и застойная, сладковатая дремота, пронизанная сквозняками огромного и такого маленького, хрупкого мира, сменилась жёсткой, опасной, многогранной, интересной, настоящей жизнью.
Впервые я сделал попытку увидеть этот, существующий где-то, почти нереальный, с таким пьянящим названием город ещё 17 лет до того.
Я был студентом второго курса французского отделения Иняза, знал наизусть несколько басен Лафантена, мог по карте показать, комментируя заученным текстом, как пройти от Лувра до Триумфальной арки, и был немножко влюблён в Изабель Канэ, которая очень изящно, демонстрируя свои нескончаемо длинные, до неприличия стройные ноги чисто французского производства, рисовала cкрипучим мелом на слегка покосившейся, усталой от спряжения правильных и, особенно, неправильных глаголов доске очень похожие шестиконечные очертания далёкой родины только для того, чтобы маленькой точкой обозначить свой родной Кан, а может быть и другой, менее созвучный с её фамилией, но не менее романско звучащий населённый пункт европейского образца. А её муж, почему-то названный Иваном, во время демонстрации графических способностей и женской привлекательности супруги, присев на учительский стол, что уже было для нас признаком свободы, равенства, и, где-то как-то даже братства, умудрился за пять минут изучить все восемнадцать разговорных тем, тщательно подобранных в недрах высоких министерских кабинетов, и одобренных ещё более высокими идеологическими партчиновниками системы высшего образования будущих воспитателей детей строителей коммунизма, до начала действия которого по официальному обещанию Никиты Сергеевича оставалось целых 12 лет.
абастовочная борьба французских профсоюзов за повышение зарплаты работников умственного и физического труда и трусливая штрехбрехерская политика несознательной части иммигранского пролетариата.
- Укрепление оборонлспособности СССР и бескомпромиссная битва за мир – главная цель внешнеполитической части внутренней политики великой партии страны навсегда победившего развитого социализма.
Эти очень даже разговорные темы были расчитаны как раз на 10 месяцев самозабвенного учебного процесса, за вычетом, конечно, сентябрьской опять же жестокой борьбы, на этот раз, за спасение картофельного урожая на необозримых колхозно-совхозных полях критического земледелия.
Пять минут потребовалось нашему потустороннему преподавателю как раз для того, чтобы вслух прочитать все предложенные темы, изредка высоко задирая свободолюбивые брови, и комментируя особо удачные лингво-идеологические министерские изыски: “Chic!”, “Super!”, “Bravo, camarade! ”, но особо выдающиеся удостаивались чего-то отдалённо напоминающее «Давай-давай, товарищ!»
- Вопросы есть? Спросил Иван, и не дожидаясь ответа, сам начал расспрашивать о правах человека в Советском Союзе, чем вызвал наши снисходительные ухмылочки. Вот и начались те самые провокационные буржуазные выступления, о которых вежливо, но очень настойчиво предупреждал молодой, в хорошо сидящем модном синем костюме с тонюсенькими, будто приклеенными усиками, куратор, как нам его таинственным тоном многозначительно представил замдекана, делая бровями, глазами, губами и даже ушами какие-то глубокомысленные знаки.
Идеологический отпор этой двойной сексочеловекоправовой провокации конечно же дала комсорг Светка. Она это, кстати, делала, в отличие от парочки Канэ, чётко артикулируя все губно-зубные, зубно-губные звуки, точно выдавая даже а заднего ряда, в меру грассируя, и безошибочно разделяя фразы на синтагмы и ритмические группы, не забывая про слияния и сцепления даже факультативного порядка. И уже этим, конечно, поставила на место зарвавшихся представителей некогда передовой, во времена революций и Парижской коммуны , но сейчас явно заевшейся антисоветски настроенной нации.
Будьте спокойны, товарищ куратор.
При этом, она заметила скользящие по её тоже очень аппетитным коленкам взгляд почему-то Ивана, которого она за глаза стала звать исключительно Ванечка, но на французский манер, ударяя последний слог и заменяя ч на ш Vanechka. Впрочем, что это был бы за француз, если бы он не удостоил вниманием такой выдающийся, особенно из-под короткой юбки, предмет гордости всей нашей группы, а может быть и курса. Во время инструктажа даже обычно прилизанные усики куратора встали буквально дыбом, когда Светка, всем своим видом комсомольского вожака подчёркивая исключительно важный идеологический накал момента, слегка повернулась в проход между столами и небрежно забросила ногу на ногу, ещё больше заострив внимание на округлённости своего девичьего состояния. Надо отдать должное профессиональной выдержке молодого представителя известного комитета, ничем, кроме усиков, которые, видимо, подчинялись напрямую естественным инстинктам, он никак больше не отреагировал на сигналы, может быть не до конца осознающей силу своей женской привлекательности, восемнадцатилетней девочки.
Итак, заметив, что француз таки клюнул, Светка выпрямилась, и даже немного прогнулась вперёд, чтобы лысоватый, хоть и симпатичный провокатор смог также оценить две её тугие, несмотря на третий размер, выпуклости, в чём ей несомненно уступала длинноногая, но плоскогрудая Изабель.
Призрак Франции бродил по коридорам нашего отделения, будоража воображение, и иногда принимая довольно конкретные формы собеседования у молодого, очень филосовски подкованного декана, который высматривая что-то, по-видимому, архисекретоносное в слегка приоткрытой красной папочке, и, косясь на синеющий в угловой полутьме дивана силуэт, у которого даже через спину проглядывали знаменитые усики, спрашивал усталым голосом не раз бывавшего там человека о том, что если вдруг, дескать, так сказать, хотя никто ничего не гарантирует, но всё-таки, тогда как же я к этому отнесусь, хотя всё в жизни относительно, и вообще.
За 17 лет я оформлял документы 13 раз. Это стало чем-то вроде хобби и спортивным ориентированием с идеологическо-идиотическим уклоном, и проходило всегда примерно по одному сценарию. Сначала надо было приготовить свою автобиографию и другие бесчисленные бумаги с такой ювелирной точностью, чтобы они, ничем особенно не выделяясь, с другой стороны, отражали бы факты всё-таки моей собственной жизни. Каждый печатный знак, и даже каждый пробел того, что почему-то называлось автобиографией, буквально под микроскопом рассматривались начальником отдела кадров, молодой, довольно симпатичной женщиной, которая в этот момент превращалась в какое-то вампирообразное животное, вынюхивающее, где же ещё течёт живая кровь в итак уже безжизненных венах и артериях того, что должно было бы отражать живое существо, каким я себя ощущал вне сгущённой подозрительности этого кабинета. Затем эти бумажки, с уже, казалось бы абсолютно нивелированным содержанием, отправлялись в далёкий путь по комсомольским комитетам, парткомам, райкомам, горкомам, обкомам, дай бог не забыть о каком-нибудь ещё коме, где несмотря на вычищенную, вылизанную, унифицированную и дезинфецированную суть этих документов, всё-таки отыскивались особо живучие микробы, не позволяющие доверить мне высокую миссию представлять великий советский народ в том самом шестиугольнике, тщательно и с любовью выводимом мелом Изабель Канэ. Я бы даже отдалённо не смог очертить контуры своей не менее любимой страны. Может быть в этом всё и дело. А может быть дело в басне.
Однажды на первом курсе я принял участие в межвузовском конкурсе «Алло, мы ищем таланты». Почему-то я не проходил через сито группового, курсового, факультетского и институтского отбора. Возможно, этому поспособствовало благосклонное отношение к моим стишкам, пародиям и всему, с чем мне приходилось выступать на различных концертах, праздниках и КВНах.
Ректор, Николай Павлович Карпов, личностью был незаурядной. Он, молодым человеком, добровольцем поехал воевать в Испанию, вернулся без ноги, но до конца жизни влюблённым в Испанию, испанцев и испанский язык. Николай Павлович приезжал в спортивный лагерь института, где у него не было ни своего домика, ни даже своей палатки. Приезжая в лагерь, он проводил время на вёсельной лодке с удочкой , или в столовой, беседуя со студентами, попивая с ними компот, угощая их сушками, показывая им карточные и другие фокусы, и развлекая безобидными, в основном, лингвистическими анекдотами :
Бежит мышка, а за мышкой кошка. Мышка юрк в норку и затихла. Кошка сидит возле норки и мяукает. Мышка никак не реагирует. Тогда кошка вдруг залаяла. Мышка думает, ну если там собака, то кошки, значит, нет. Высовывает мордочку. Кошка мышку цап-царап и думает : «Всё-таки полезно владеть хоть одним иностранным языком».
Впервые он отметил меня, когда я из этого его любимого анекдота на одном из КВНов сделал маленький спектакль минут на 5-6. Потом, долго ещё, встречая меня в коридоре, или на лагерных тропинках, Николай Павлович издалека останавливал меня характерным жестом руки и кричал по-испански : «Elalto! Elalto! Comoesto? (Стоп! Стоп! Как это?»), и, припадая на не очень качественный протез, изображал походку кого-то из персонаей моего представления, и уже поравнявшись со мной говорил : « Бедная мышка! Ну почему она не говорила по-испански?», или что-то подобное.
Вечером в лагере он забирался в первую попавшеюся пустую палатку, и засыпал в видавшем виды, конечно же испанского производства спальнике. Вот такой советский номенклатурный чиновник.
И вот я поехал в Политехнический институт, на сцене которого и проходил заключительный этап этого конкурса. Моё произведение называлась просто :«Басня.»

Осёл решил пойти учиться,
Ему совет дала Волчица:
- Пойди, мол, Ося, в институт.
Тебя научат, развлекут,
Вручат диплом, а может стать –
Удастся и учёным стать.

Осёл решил пойти в ИНЯЗ,
Что подходил ему как раз.
Во-первых, был он по пути,
Лишь только за угол зайти.
Немаловажно было также,
Что видел сон Осёл однажды.
Приснилась нашему Ослу,
Что он посол у кенгуру,
Обут, одет по высшей моде,
И популярен он в народе.
Ну, в общем, стал Осёл учиться.
Вновь помогла ему Волчица,
Её супруг, профессор Волк
Знал в связях и знакомствах толк.

Ослу сначала было трудно,
Ведь каждый день, как в школе нудно
Учить уроки, и притом,
Всё с кенгуринным языком.

Затем наш Ося приуспел,
К зиме он всё узнать успел,
Ему сумели втолковать,
Как можно за рубеж слетать.
Тут развернулся наш герой,
Стал за отечество горой,
Себя в профком продвинул он,
Избрал с деканом нужный тон.
Стал выступать он на собраньях,
Незаменим стал в заседаньях,
Был избран также в студсовет,
На нём сошёлся клином свет.
На лекции ходить не стал,
Учить уроки перестал,
Не то, чтоб очень уж устал,
Ну, просто, времени не стало.
Никто его не упрекал,
Чтя чувств общественных накал.

Осёл закончил курс науки,
И получил диплом на руки.
У Кенгуру он побывал,
Теперь лишь назначенья ждал.
И вот пришло распределенье:
Всем на село, за исключеньем,
Конечно, нашего Осла,
Осла Ословича Ослова
Любимца, денди, острослова.
Хотя он в знаньях очень слаб,
Зато в своих он выступленьях
Так может здорово сказать,
И отстающих бичевать,
И заграницу поклевать,
Цитатой нужной помахать,
Что сами знания его
Не могут уж иметь значенья.

Морали в басне не ищите,
Коль жалко время вам терять,
Пока вы будете искать,
Ослы всё будут выступать.

Осла назначили деканом,
И посадили в кабинет.
Ему в помощники Барана,
Прислал научный зверсовет.
Осёл, придя в себя немного,
Надев пиджак от осьминога,
Рубашку раковых морей
И запонки под цвет бровей,
Собрал к себе весь деканат,
Прошёл вперёд, потом назад,
И, заложив за спину руки,
Он говорил от Аз до Буки.
Конечно, начал с сионизма,
Пособника капитализма,
Прошёлся он и по друзьям,
Фиделю, Тито, Чеушеску.
Досталось вере и попам,
И Римскому отдельно Папе,
Указкою в мохнатой лапе
На карте точкой отмечал,
А над столом портрет молчал.
Отметив новые успехи
В строительстве жилых домов,
Посетовал и на прорехи
В надоях северных коров.
Затронул всуе план учёбы,
А мебель старую на слом,
Успехам не мешала чтобы,
А кончил он собой, Ослом.
-Ослы не очень, чтобы в моде,
Непопулярны мы в народе.
Я долго думал над причиной,
А дело всё в ушах ослиных.
Чем уши больше, тем умней,
Ну, а короче, то глупей.
Завидуют мне все, Ослу,
Профессор Волк, студентка Белка,
Завкафедрой Коза и муж доцент Козёл.
Лишь ректор Слон завидовать не должен,
Вот уши у кого, и потому – умён.
И чтоб неравенство такое уничтожить,
Я предлогаю уши отрастить,
Или приклеить, иль пришить
Всем, кто желает умным быть.
Назавтра все на факультете,
Кто под началом у Осла,
Пришли в ослином облаченье
С ушей до кончиков хвоста.

Несмотря на смех в зале и громкие аплодисменты, моё немного корявое произведение никак не отметили. Через несколько дней, встретив меня в столовой института, ректор хотел мне что-то сказать, но потом махнул рукой и с грустным «Ничего, ничего» хромая как-то особенно сильно, пошёл относить грязную посуду. Больше он никогда не выделял меня, и не цитировал сцены из моего спектакля. После этого перед каждым моим выступлениям меня просили показать весь текст, того, что я собирался произнести. Правда, никогда ничего не запрещали. Через много лет на похоронах Карпова, его жена сказала мне : «Вы знаете? Николай Павлович Вас всегда защищал. Он был очень добрый, а вот у него самого защитников было мало.» Дорогой Николай Павлович! Вот такой чиновник из советской номенклатуры.
У меня было ещё несколько грехоподобных обстоятельств : я был евреем, впрочем остаюсь им и сейчас :

Я чувствую себя евреем
Евреем старопамятных времён
Мой папа искушён был змеем
А в маму и до змея был влюблён
Я не ношу ни кипы и ни пейсов
Но кровь моя мне не даёт покоя
Мне из Египта машет моя доля
Изгоем я не чувствую себя
Но странником бродягой пилигримом
Скитальцем чувств и рыцарем надежд
Я не хочу чудес Иерусалима
Все чудеса в единственной улыбке.

Кроме того, я был дважды женат, и со своим сыном говорил только по-французски.

Mon cher fiston

Ma vie est vide Malheureusement
J′espère ce n′est
Qu′un petit moment
Mais aujourd′hui
Ma vie est vide
Evidemment
Et sans reserve
Je traine mon corps
Je dors je mange
Même parfois
Je parle j′écris
Peut-être donc
C′est pas moi
Qui parle qui fait
Un grand éffort
Pour exister
Ma vie est vide
Les nuits sont pleines
Des rêves stupides
Les jours sont longs
Interminables et…
Toujours les mêmes
Et sans issue
Probablement
Mon cher Fiston
C′est une façon
De s′éloigner
Se réposer
Trouver une porte
Pour pénétrer
Dans cette espace
Qui porte bonheur
Libération
Eclaire les jours
Et sauve les nuits
Et fait survivre
Vivre vivre
Apporte amour
Si vrai si court
Quand il est vrai
Revient la vie
Qui est jolie
Jolie et belle
Mais pas toujours

Mon cher Fiston

Et c′est seulement
A toi mon petit
Que j′ose verser
Tout ce que j′ai
Dans les profonds
Les plus profonds
Du cœur
Pratiquement toujours fermé
Et voilà

Ton père désespéré
Mais ça arrive...


А 24 фотографии должны были соответствовать жёсткому стандарту: 30 х 40 миллиметров, именно миллиметров, потому что достаточно было белому полю оказаться чуть меньше или больше, как фотографу, а он был один на весь город, которому была высочайше дозволена эта государственной важности процедура, приходилось снова и снова выставлять перпендикуляр моей, видимо, не очень геометрической головы, по отношению к ещё менее параллельным плечам, не говоря уже о совершенно разномерных глазах, да ещё над полулегально изгибающимся носом. Ну как такого пускать в Европу?
Зато за эти 17 лет накопилось столько доказательств моей неперпендикулярности, что дочка долго играла в магазин со своими подружками, используя эти улики, как эквивалент ценности куколок, лопаток и бесконечных разноцветных пуговиц, всего того, что проходило у неё под термином «Драгоценства».
Париж оказался грязным, того и гляди, наступишь на собачьи отметки, если не вовремя подымешь голову, чтобы уточнить кому же всё-таки благодарна Франция надписью на знаменитом Пантеоне.
Париж зимой оказался серым с низким вечно моросящим небом, и, не дай бог случайно выпавшим слякотным снежком.

Где-то кто-то рычажок дёрнул,
И завёл движок.
Мерзопакостный снежок
Топчет рванный сапожок.
Не упасть бы, как мешок,
С чем мешок,
Не так уж важно.
Важно, чтобы не упасть,
Вот напасть.

Париж оказался весь, начиная с аэропорта Шарль де Голь Этуаль, пропитан сладковатыми духами. Сначала это было забавно, но со временем я старался подальше обходить те кварталы , и даже не пользоваться станциями метро, где можно было купить дешёвые товары, соответственно дешёвые духи. Одним из таких самых известных и посещаемых торговых центров является сеть магазинов «ТАТИ», (не путать с именем одного из самых известных французских кинематографов, которого от рождения звали Яков Татищев.) Приближение к магазину «ТАТИ» можно определить за несколько кварталов и парочку станций метро по ярким, многоцветно безвкусным, прямо кричащем о том, что там было завёрнуто бумажным обёрткам и целлофановым пакетам. А уже на походах и у выходов самих торговых площадей иногда нужно действительно пробираться сквозь груду этого мусора. Эти магазины поддерживают низкие цены за счёт огромного оборота, и доходы владельцев несравнимо больше, чем уже на другом качественном уровне знаменитых Галери Лафайет или магазинов на улице Риволи и Елисейских Полях.
Елисейские поля
Не засеяны, но сжаты
Нет там места для меня
Елисейские поля
Все рекламами зажаты
Елисейские коровы
Королём иокорены
Королевские коронны
С головой отсечены

Париж оказался маленьким, насквозь его можно было пройти за 3 часа, а на скоростном то ли метро, то ли зарывшимся под городом пригородным поездом, за 2 остановки минут так за 10-15. И это столица Франции?
Когда в поисках
улицы «Послеобеденного отдыха на южном побережье» парижанина спрашиваешь:
-Извините, пожалуйста, Вы ориентируетесь в этом квартале?
-Да, пожалуй. Смотря что Вы ищите?
Услышав название улицы, он, доброжелательно рассматривает вас, пытаясь определить, насколько вы спортивно подготовлены, чтобы действительно добраться до искомого места:
-Да, но это далеко. Вам лучше сесть на метро и проехать две остановки на север. Там всего один выход как раз в направлении улицы, которая вас интересует. Пройдёте два светофора, а там уже не так далеко. Видите, вон там под рекламой, возле садика, где дети бегают наперегонки? Это тот самый дом.

Париж образца середины 80х годов оказался блестящим, настоящей культурной столицей мира, с тонковкусной кое -где ещё сохранившейся старинной внешностью, гармонично переходящей через современность в завтрашний день.
Париж оказался уютным городом днём, на скамейке в Люксембургском саду, и в прохладе знаменитого Собора.
Вечером на подступах к Латинскому кварталу с туристическими узенькими, залитыми светом от бесчисленных ресторанов улочками, на площади перед Центром Помпиду со шпагоглатателями, латиноамериканскими менестрелями и бесконечными дискуссиями о боге, американском либерализме, о каком-то страшном интернете, который упразднит почту, телеграф, телефон, а главное, минитель, гордость французов, единственный в мире прообраз интернета. И тысячи людей снова окажутся на улице. И о проблеме алжирских рабочих, когда-то отстроивших послевоенную Францию, а теперь ставшими никому не нужными эмигрантами.
Ночью, на пустынных узких улочках, изогнутых так витиевато, что, нырнув в ранее не исследованную артерию, может быть вену, или даже капилляр самостийной организации средневековой кровеносной системы обеспечения доступа к собственному жилищу, и пробравшись сквозь баррикады пустых картонных коробок, уже давно ничего путного не пишущих, и, наконец, после долгих сомнений и пререканий, вырваных из сердца пишущих машинок, вы выплываете на сверкающий автомобильными отблесками от многочисленных кафе и бистро, поверхность одного из парижских бульваров, но совершенно в обратном направлении того, куда вы собственно направлялись.
Кстати о бистро. Среди французов, пытающихся говорить по-русски, и, достигающих обратного эффекта, но с меньшими жертвами, россиян, бытует красивая легенда о том, что слово это вошло в обиход со времён славно-беславной войны 1812 года, когда русские вечно куда-то спешащие солдаты, особенно если речь касается выпивки, забегая с видом победителей в кафе, щёлкали себя по горлу и приказывали этим побеждённым лягушатникам: «Быстро! Быстро!»
В ответ на что, парижские гарсоны, гордо носящие свои длинющие фартуки, почему-то всегда идеально чистые, как будто каждый раз, забегая за стойку, они незаметно переодевают это накрахмаленное, длинно-белое профессиональное противокрошечное приспособление, в ответ на эти призывы начинали как всегда элегантно и степенно переворачивать или заменять скатёрку, освобождать пепельницу и, делая вид, что не понимают выразительных жестов, пронзительных интонаций и горящих жадным огнём глаз этих, по какой-то немысленной военной логике оказавшихся на Елиссейских полях варваров-казаков.
И это слово, призывающее к скорому обслуживанию, и, в основном, по линии пропустить бокал-другой вина, «принять удар», как изящно выражаются французы, по мнению части русско-французского общественного мнения, и дало название парижским забегаловкам BISTRO.
Но, возможно, дело было несколько иначе. Само слово BISTRO, по толкованию академического энциклопедического словаря РОБЕР, этимологически может происходить от BISTOUILLE (конец 19 в.), что означает плохой спирт, кофе, смешанный с алкоголем, наполненный до краёв бокал. Но словарь допускает возможность происхождения от русского корня, правда даёт приблизительную дату вхождения в норму 1884 год, что не очень соотносится со временем единственного в истории наших стран военного противостояния. Но легенда красивая, а что нам важнее, истина или легенда. Наверное, скорее второе, тем более, когда легенда вполне правдоподобна, изящна, и вписывается в наши стереотипные представления о других и, часто, и о себе.
А русские, приезжающие в Париж с конца 19 века, даже не сомневались, что за столиком в кабаке с таким русским названием они могут заказывать водочки, даже не интересуясь, есть ли она в наличии. И очень удивлялись, когда таковой не оказывалось. Как это, в нашем русско-французском бистро, и без водки?!




Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 19
© 21.11.2016 Игорь Ливант

Метки: Париж, бистро, гарсон,
Рубрика произведения: Проза -> Эссе
Оценки: отлично 1, интересно 0, не заинтересовало 0
Сказали спасибо: 1 автор




1 2 3 4 5 6 7 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.