Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Русск. сага ч. II Глава 10

[amus]   Версия для печати    

Глава 10



     Пыль, поначалу прибитая коротким июньским дождем, быстро превращалась под прожигающим напором солнца в летучую взвесь. Взбитая колесами потрепанного автобуса, она быстро оседала серо-сизым налетом на сапогах стоявшего на остановке мужчины в заношенной солдатской форме без погон. Покрытое загаром лицо с жесткими складками меж бровей и по краям губ говорило не только о перенесенных его владельцем военных невзгодах, но и испытавшему в своей жизни нечто большее, что выпадает на долю обыкновенных людей.

    Стащив с головы пилотку, мужчина засунул ее за ремень. Прищурившись, он мельком кинул взгляд вверх, в синевшее в проемах редких облаков, небо: «Жарит, однако…».

    Он расстегнул воротник гимнастерки. Претензий к своему виду со стороны случайно встреченного патруля он не опасался. Документы его были в порядке, да и откуда было взяться здесь патрулю, в маленьком заштатном городке, в котором-то и железной дороги не было. Только этот одноэтажный автовокзальчик, стоявший на отшибе, был единственным средством сообщения с большим миром.

    Поставив фибровый чемоданчик, мужчина скинул с плеч «сидор». Порывшись в нем, он достал небольшой плоский предмет, завернутый в тряпицу, и не спеша развернул ее. В тряпице тонкой стопочкой лежали несколько бумаг. Перевернув верхние, мужчина, нашел нужный листок и перечитал в нем какую-то запись.
    Пытаясь сориентироваться, он остановил первого попавшегося на глаза прохожего:

    – Послушай, товарищ, не скажешь, как пройти на улицу Ленина?

    Низенький, плотно сбитый мужичок, тащивший несоразмерно большой мешок, приостановился и почему-то обрадовано сказал:

    – А чего, солдатик? Че надо-то? Я сразу скажу. Куды тебе? Тута надо подумать, как ближе пройти. Если идти вот туды, – мужичонка махнул в сторону каких-то заборов, – то будя быстрее. Только там речку переходить надо. А вот тама, откуда автобусы едуть, цельный крюк отмахать придется. Дорога бойкая, машин много, чего лишнюю пыль глотать, верно? – и, не дожидаясь ответа, предложил. – Ты лучше иди через огороды. Прямо к центру выйдешь. И улица твоя тама, – почти что рядом. Ну как, пойдешь, или…

    Мужчина поторопился приостановить словоохотливого мужичонку:

    – Ты мне просто скажи куда, – я разберусь.

    – Ну, я и говорю, идти надо огородами. Я тоже туда пойду. Ты, я смотрю, налегке, может, подсобишь чуток мешочек поднести. А то я упарился, а ты, солдатик, вон какой здоровый!

    Мужичонка выжидательно заглядывал в глаза мужчины. На его заросшем густой бородой лице застыла просительная гримаса. Тот хмыкнул:

    – Ну, огородами, так огородами…

    Подхватив, оказавшийся немалого веса мешок, он зашагал за шустро засеменившим впереди по тропинке мужичонкой. Проложенная между бесконечных заборов самого разномастного вида, через полчаса ходьбы она уперлась в пару хилых жердочек, переброшенных через невзрачный, заросший камышом и осокой, ручей.

    Мужичонка заволновался.

    – Вот! Видишь, речка глыбокая, а какая переправа! Ты уж с мешочком поаккуратнее. Не ровен час… Ты как, смогешь?

    – Попробую.

    Мужчина вознамерился было шагнуть на жердины, но мужичонка опять взволновался:

    – Ой-ой, да погоди ты! Давай сначала передохни.

    – Отчего не отдохнуть… Можно и перекурить.

    – Это кстати! Ты бы угостил табачком, а то я свою папироску пожег еще утром…

    Взяв протянутый кисет, мужичонка в мгновение ока сыпанул приличную порцию махорки на кусок бумаги. Обслюнявив его, он скрутил цилиндр толщиной с палец и прикурил от протянутой самокрутки. Выдохнув, мужичонка блаженно закрыл глаза:

    – Хоро-о-ш! Нутро продирает, как лыковой мочалой!

    Чуть погодя, он, с интересом рассматривая своего благодетеля, спросил:

    – Надолго в наши края? По делу или проездом?

    – Ну да, по делу…А надолго, – это как сложится...

    – К родственникам?

    – Нет, – мотнул головой мужчина. – У меня нет родственников, – ни тут и нигде…

    – Ай-яй-яй-яй… – сочувственно вздохнул мужичонка. – Война проклятая, что наделала.

    Мужчина промолчал, только отвернулся и уставился долгим взглядом на неспешно пробирающийся через камыши ручей.

    – А ты, солдатик, что в форме? Никак война с год уж как закончилась.

    – Это как кому, – жестко ответил тот. – Моя закончилась два месяца назад.

    – А что так? Небось, еще где-нибудь воевал?

    – Да нет… По госпиталям почти полтора года валялся. Под самый конец меня зацепило… в Пруссии. Полбока чуть не оторвало. Сам удивляюсь, как выжил.

    – Это, значит, тебе на роду Боженька прописал льготный билет.

    Мужчина хмыкнул:

    – Да уж…Что-то сильно возлюбил меня Боженька. Уже в который раз…

    – Ну так это хорошо! – поддакнул мужичонка. – Не каждому так фартит. Ты-то, небось, и воевал знатно. Вот только что-то медалек на гимнастерочке не видать. Скромность – это нужная вещь, но по одежке встречают. Скольких я знаю, никто не брезгует носить медальки. А уж если случилось и орденок какой заслужить, то и подавно. Вон у меня сосед, – и вояка из себя завалящийся, поваром в тыловой части был, а все туда же, – две медальки нацепил и носит, не снимая. У тебя медальки-то есть? – с затаенной хитрецой спросил он своего собеседника.

    Тот покачал головой:

    – Может, у кого и есть, да не про нашу честь! Не положено мне медалей.

    – А что так? Воевал плохо?

    Мужчина коротко глянул на мужичонку и процедил:

    – Там, где я был, плохо не навоюешь. Не дали бы…

    – Это где ж такое изуверство находится, где человека наград лишают?

    – Хм! – саркастическая усмешка скривила губы мужчины. – Таких мест на фронте было – куда пальцем ни ткни!

    – Во как! И чего ж тебя в такое место занесло?

    – Да уж я не выбирал… – хмуро обронил мужчина. – Ты сам, я вижу, при бабах всю войну просидел.

    – Точно, солдатик! При бабах! – не заметив иронии, засмеялся мужичонка. Он затянулся самокруткой и закашлял. – Я свое отвоевал в германскую. Мне, солдатик, седьмой десяток в ентом годе пошел. Тебе-то самому сколько накрутило? Вон, смотрю, жизнь тебе морщин-то навесила, что медалек.

    Придавив окурок, мужчина сплюнул и поднялся:

    – Мне, батя, уже за сорок. Давай двигаться. Я, понимаешь, тороплюсь.

    – А, конечно, конечно… Ты только на жердинах не торопись. Иди, солдатик, с Богом. А я за тобой поскребусь…

    Ступив на шаткую переправу, мужчина в пять шагов перемахнул ее. Обернувшись, он чуть было не рассмеялся. Мужичонка и вправду буквально последовал своему намерению. Оседлав жердины, он, ерзая на ягодицах, мелкими зигзагами продвигался вперед.

    – Чего лыбишься? Видишь, боится человек! – сердито, с расстановками выговорил мужичонка, судорожно цепляясь за жердины. Едва добравшись до берега, он схватил мешок и, кряхтя, с натугой проговорил:
    – Подсоби! Дальше я сам.

    Мужчина приподнял мешок, приладил его на спину своего проводника и, оглядевшись, недоуменно спросил:

    – Ты, дед, случайно не забыл показать мне дорогу? Что-то эти заросли не похожи на улицу Ленина!

    – Чавой-то не похожи!? Вона туды иди. Тама улица твоя…

    Он мотнул головой на проход между густого сплетения ивняка и травостоя и шустро засеменил вдоль берега в противоположную сторону. Мужчина не ожидал от мужичонки такой прыти. Растерянно глядя ему вслед, он вдруг понял, что его, по сути, ловко обвел вокруг пальца этот старик-гном, использовав в роли вьючной скотины.

    То, что города здесь не предвиделось на ближайшие полчаса ходу, мужчину уже не так волновало. В конце концов, доберется. Время подходило к полудню, а, по его сведениям, дом, который ему был нужен, располагался в самом центре. Так что он должен успеть повидать тех, к кому его привело данное когда-то обещание и засветло вернуться на автостанцию. Размышляя об этом, о старике-гноме, о ночлеге в незнакомом городе и прочих сопутствующих обстоятельствах, мужчина вскоре продрался сквозь заросли к дороге.

    Город ему открылся сразу. И хотя он утопал в зелени, густые кроны садов и городских деревьев не смогли заслонить сбегающую с холма пеструю россыпь кровель низеньких домишек. Их приземистые пласты словно имели свой скрытый смысл. Оттуда, с холма, не загороженная никакими строениями, должно быть хорошо была видна круча отвесного обрыва, возвышавшаяся над зеркалом озера. Его гладь отражала руины старинного замка, стены которого высились над озером, над парком, окружавшим его и над всем остальным городком.

    Городок будто приник к этой величавой громадине. Она была так отчетливо различима, что мужчина чуть приостановился, чтобы удивиться столь необычному зрелищу. Немало мест ему пришлось исходить по России, но таких не встречал. «Знатная хоромина… Была, да сплыла», – резюмировал мужчина, разглядев обгорелые остовы высоких стен.

    Проходя по улицам, мужчина рассматривал их с непривычным чувством. Кроме разбомбленного замка сам городок остался невредимым, словно и не было здесь войны. Ему было странно видеть место, бывшее в оккупации, хотя и недолго, но оставшееся целым. Будто его название, как ангел-хранитель простерлось над ним мощным пологом спасения…

    Мужчина быстро нашел дом. Зайдя со двора в полумрак подъезда, он чуть постоял, привыкая к нему после разливного буйства света. Нужная ему квартира оказалась на первом этаже. Среди рядов кнопок звонков он нашел знакомую фамилию. Чуть помедлив, он вдавил кнопку. Мужчина отчетливо услышал трель двух коротких и одного длинного звонка, но в самой квартире помимо нее не раздалось ни звука. После нескольких повторов он вздохнул: «Нет дома… Придется подождать…».

    Но едва он отошел от двери, как она распахнулась и на пороге показалась женщина. Около нее, держась за юбку, стоял мальчик двух–трех лет. Женщина оглядела гостя и, не говоря ни слова, взяла ребенка за руку, повернулась и скрылась за дверью, оставив ее открытой. Мужчина подошел и нерешительно замялся на пороге. Женщина обернулась и сказала низким, чуть хрипловатым голосом:
    – Заходите, раз вы уж позвонили.

    Мужчина шаркнул сапогами о половичок и прошел в коридор.

    – Вы даже не спросили, кто я.

    – Зачем? – не оборачиваясь, спокойно ответила женщина. – Мне много приходилось... открывать за эти годы людям в военной форме. Те не церемонились. Однажды мне пришлось после одного такого визита несколько месяцев отсутствовать дома. Так какая разница, спрашивать или нет…

    Она подошла к открытой двери в комнату и сказала ребенку:

    – Сережа, иди, сядь на диван, – и, обернувшись к мужчине, продолжила. – Если вам нужно вымыть руки, или какая другая надобность, – вот там. Человек вы у меня в гостях новый, так что дверь я закрывать не буду, чтобы вы не заблудились.

    Мужчина согласно кивнул головой. Ополаскивая руки в ванной, он думал, что эта женщина, которую он никогда не видел, почему-то восприняла его приход, как событие, давно ею ожидаемое. И дело, наверное, не в том, что они оба каким-то подсознанием ощутили связывающую их нить судьбы. Иначе она не смогла бы так просто, встретив незнакомого ей человека, произнести слова, которыми и близкие люди обмениваются в наше время с опаской. Он понял, что эта женщина так давно ждет хоть каких-либо известий о родных ей людях, что, едва увидев его, в то же самое мгновение почувствовала сердцем избавление от мук безвестности...

    В комнате, на столе, накрытом белой скатертью мужчина увидел выставленные три эмалированных тарелки и небольшую кастрюльку. Женщина, едва он вошел, кивком указала ему на ближайший стул:
    – Сейчас будем обедать. Простите, я не спросила, как вас зовут?

    Мужчина, одернув гимнастерку, чуть улыбнулся:

    – Совсем недавно еще звали просто Андреем, но года, знаете ли, требуют приставки к нему отчества. Так что, – Андрей Куприянович.

    – А я Анна.

    Женщина одернула ладно сидевшее на ней коричневого цвета с большим вышитым воротником платье и добавила.

    – А отчество вы, наверное, знаете, как, впрочем, и фамилию. Я прошу прощения, у меня с обедом все очень скромно…

    – Это мы поправим, – прервал ее Андрей. – Как раз я при себе имею небольшой приварок.

    Он подошел к лежавшему у входа вещевому мешку и вытащил оттуда большой сверток. Положив сверток на стол, Андрей развернул его:

    – Вот.

    Анна заворожено смотрела, как из тряпицы показался толстый кусок сала, за ним из газетной обертки несколько консервных банок и буханка хлеба. Чуть задержав руку в «сидоре», Андрей, с полуулыбкой глядя на Анну, сказал:

    – У меня тут бутылка вина, хорошее, трофейное… Как вы, попробyете чуть-чуть?

    – Боже, я так давно не пила вина… Уже и вкус забыла. Ну что же вы, доставайте! Только вот рюмок у меня нет.

    – Я тоже, признаться, забыл, как они выглядят. Придется использовать стаканы.

    – Придется…

    В больших, чуть подернутых влагой, глубоких глазах Анны промелькнули отблески живых искорок. Она, видимо вспомнив что-то, невольно вздохнула, чуть качнув головой. Андрей смотрел на еще молодую женщину, и никак не мог понять, почему весь ее облик был словно наполнен усталым спокойствием мудрого не по годам человека. Он понимал, что нельзя вместить две или три жизни в тот кусок бытия, который отмерен одному. Но его собственная душа, в противовес сомнениям, тут же открыла перед ним завесу времени, в глубине которого он увидел свою жизнь, выстланную одними страданиями, болью и бесконечными, невозвратимыми потерями…

    – Мама, я есть хочу!

    Андрей опустил глаза. Около Анны, вытянув ручонки по швам, стоял ее сын. Анна, спохватившись, нежно провела рукой по его светлым, вьющимся кудряшкам, и торопливо проговорила:

    – Сереженька, маленький мой, сейчас, сейчас…

    Она подхватила сына и усадила на большой, не по росту, стул. Но все равно подбородок ребенка едва возвышался над краем стола. Малыш покорно подождал, когда мать подложит под него сложенную в несколько раз какую-то толстую поддевку. И все время, пока Андрей резал тоненькими просвечивающими слоями сало, такими же прозрачными ломтиками хлеб, делая из них бутерброды, Сережа смотрел на него внимательным, изучающим взглядом. И когда тот протянул ему одуряюще вкусно пахнущий хлеб с салом, Сережа, не отводя взгляда от лица Андрея, не поворачивая головы, тихо спросил:

    – Мама, этот дядя мой папа?

    Анна, потемнев лицом, ответила не сразу:

    – Нет, мой маленький… Дядя просто приехал в гости.

    Андрей снова протянул мальчику хлеб с салом.

    – На, ешь.

    Тот осторожно протянул ручонку и тихо сказал:

    – Спасибо, дядя.

    Андрей положил бутерброд ему на ладонь. Анна вздохнула:

    – Во дворе все время кто-то возвращался, сначала с фронта, потом из госпиталей. По разным обстоятельствам… Разговоров хватало надолго. А больше всего среди детей. Вот он и ждет. 

    – Понятно… Что ж, у всех судьбы переломаны, но вот их особенно жаль.

    Андрей откупорил бутылку, разлил вино и сказал:

    – Помянем всех, кто не смог сейчас с нами сидеть за этим столом. – Он помолчал и глухо добавил: – Особенно тех, кто был загублен напрасно…

    Стакан в руке Анны дрогнул. Она выпила вино, медленно опустила стакан на стол и закрыла лицо ладонью. Андрей хмуро глядел на сидевшую напротив женщину, застывшую, как статуя, и маленького ребенка, с не по-детски серьезным лицом. Несмотря на то, что жизнь и судьба ее были ему хорошо известны, он никак не мог отрешиться от чувства невольной вины перед ней. Он прекрасно представлял, что это ощущение всего лишь отражение его собственных представлений о справедливости в этой жизни. Мужчины могут и должны страдать, для этого они и являются в этот мир, но страдания женщин и детей, которых они не смогли защитить, отметиной нестираемой вины ложатся на их сердце…

    – Андрей Куприянович, что же вы не едите?

    Он очнулся и качнул головой:

    – А, конечно, но я не голоден. Я перекусил в дороге. Вы сами-то ешьте. У меня продкарточки вперед еще на две недели.


    После обеда Анна собрала тарелки и приборы в тазик, взятый из тумбочки.

    – Вы подождите немного, я сейчас вернусь. Оставлю посуду на кухне. Потом уложу спать Сережу, и мы поговорим.

    – Ладненько, – кивнул Андрей, – а я пока выйду, покурю. Где мне можно это сделать?

    – Да прямо на кухне курите. – Она повернулась к сыну и, протерев ему личико и ладошки влажной тряпкой, которую смочила из кувшина, стоящего на столе, сказала:

    – Сереженька, возьми книжку и посмотри картинки. Я скоро приду.

    Сережа послушно повернулся и направился к кроватке. Анна подхватила тазик и с виноватой
торопливостью сказала:

    – Его уже надо укладывать спать. Пойдемте, вы подождете меня на кухне, перекурите, а я долго не задержусь, Сережа засыпает быстро.

    Андрей согласно кивнул и, взяв чемоданчик, последовал за Анной.

    – Вы далеко едете?

    Андрей ответил не сразу. Он выдохнул в форточку дым и, глядя на стоявшую у мойки к нему спиной Анну, ответил неопределенно:

    – Да как вам сказать… Вообще-то, я, считайте, приехал. Для меня въезд в областные города закрыт, так что вся остальная Россия мой дом. Вот только съезжу в одно место и где-нибудь поблизости осяду.

    – Понимаю, – не оборачиваясь, кивнула головой Анна. – Что ж, это место подходящее. Здесь спокойно и очень красиво. Мы с мужем приехали сюда за два года до войны. Он был назначен главным инженером на закрытое предприятие. Первое время после Москвы было очень тоскливо… Дыра дырой… А когда мужа арестовали, тут уже стало не до сантиментов. Самой бы выжить. Сразу начались проблемы с работой, этой квартирой. Она была вся наша, сами видите, четырехкомнатная, с таким холлом – в Москве она считалась бы очень приличной. Но меня тут же уплотнили, в три самые большие комнаты подселили жильцов. Правда, соседи попались спокойные, да и мужа знавшие; они работали с Дмитрием на одном заводе.

    Анна проговорила все это на одном дыхании, будто боясь остановиться. Андрею было знакомо это ощущение. Только однажды, там, в болотах Ловати, он выложил, как на духу, всю накопившуюся боль одному человеку. Он тогда почувствовал такую необходимость душевного выплеска, сжигающего нестерпимым огнем, будто лежавший рядом с ним человек обладал некой силой всепрощения и понимания, что дана только высшему существу…

    Закончив вытирать тряпкой тарелки и кастрюльку, Анна, проговорив: «Побудьте здесь, я сейчас…», вышла.

    Андрей, повернулся к окну. Посеревшая от зноя и пыли листва лип тяжелым чешуйчатым панцирем оттягивала ветви к земле. На другой стороне улицы стояла запряженная в телегу лошадь с понуро повисшей головой. Она иногда резко вскидывала ее, била ногой или лениво отмахивалась хвостом, в зависимости оттого, где ее кусали вьющиеся над ней огромные слепни. Лишь эта унылая лошадь, редкие прохожие да пробегавшие иногда мальчонки, толкавшие перед собой проволочными крючками металлические ободы, оживляли улицу, томившуюся в полуденной жаре. Все замерло в сонном безветрии.

    Андрей притушил окурок, бросил его в помойное ведро, стоящее у мойки. Взяв оставленный у двери чемоданчик, он прошел к столу, постелил газету и положил чемоданчик на нее. Сев за стол, Андрей опустил руки по обе стороны чемоданчика и застыл, глядя перед собой в какое-то далекое, оставленное навсегда во времени, но не в памяти, пространство…





Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 19
© 16.10.2016 amus

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0




<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 > >>












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.


Сообщества