Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

Любовь в стиле 70-х

[Вячеслав Луковкин]   Версия для печати    

01. На дне рождения
Когда небритый и опухший то ли со сна, то ли с перепою Николай тащил с помойки выброшенный кем-то письменный стол, его остановил почтальон и вручил ему повестку с приглашением явиться в суд. Он тупо уставился в текст повестки.

Николай работал дворником по лимиту в ЖЭКе и, уже сидя за столом у себя в дворницкой, он прочитал повестку ещё раз. В суд его приглашали по делу о взыскании с него алиментов.

- Небось, решили, что я здесь уже миллионами ворочаю! - зло проговорил он, больше имея в виду свою тёщу, чем бывшую жену свою Зинку. – Ладно. Это все вечером, а вот навещу-ка я вначале свою сеструху.

Сестра два дня назад ещё позвала его к себе на день рождения и даже, как объяснила она ему, приготовила для него невесту, которая есть то, что ему, мол, и нужно. То есть, учится она на журфаке в МГУ, да и родители у неё что надо. Усмехнувшись этой давнишней сестриной возне со сватовством, Николай вздохнул тогда и сказал ей: «Тебе что, делать что ль больше нечего»? - но быть у неё все же обещал. Одним словом, убрав два своих участка, он помылся, побрился и поехал на день рождения.


Когда Николай, поднявшись в лифте до нужного ему этажа, подошёл к двери сестриной квартиры, то услышал там весёлый шум и гвалт. "Та-ак, похоже, что к началу я опоздал?- подумал Николай и нажал кнопку звонка. Но шум в квартире был такой, что его, не услышали. Какая-то женщина громким задорным голосом говорила, что в литературе социалистического реализма нет мучившего писателей девятнадцатого века разрыва между идеалом и действительностью, мечтой и реальностью и поэтому, мол, все эти диссидентские вопли у нас все больше от непомерного тщеславия и дьявольской гордости, от неудовлетворённого честолюбия у некоторой части населения у нас!..

- Ого! - мысленно воскликнул Николай. - Таких разговоров здесь раньше никогда не вели! Похоже, это-то и есть та самая невеста, что сестра для меня приготовила»! - подумал Николай и ещё раз нажал кнопку звонка.

- Верно, верно! - поддерживая женщину, кричал ей в ответ, похоже, муж сестры Николая, Григорий Григорьевич. Разве можно считать за наших таких людей? У него есть все - любимое занятие - литература эта,- полное гособеспечение, - а он лезет всех критиковать! И вплоть до правительства! Будто он умнее всех!.. И вся эта дурь у нас, похоже, в крови и издалека за нами тянется! Вот, скажем, тот же Л. Толстой был у нас! Тоже мне ещё один… недовольный был, и всех и всё в своём государстве критиковал! И даже церковь! Но был я у него в "Ясной"! И в "Хамовниках"! И скажу я вам, мне б всё такое! А он орал на весь мир "Не могу молчать!" Нет, ну, я понимаю, если с ним там как с Сухово-Кобылиным тогда обошлись, тогда б понятно было, а то ведь никто его не трогал, а он!..

- Ну, уж, это ты, брат, заврался! – произнёс чей-то мужской голос с интонацией, эдакой, начальственно снисходительной.

- Нет, Митрофаныч, ты подожди. Я это, к примеру, как бы. Просто о гениях этих. Твоя дочь вот верно говорит, что где гений, там ищи неадекватность. Да и гении-т эти, то есть индивидуальности с исключительной концентрацией художественного таланта, возможны ещё были только раньше когда-то, когда было подавление личностей в обществе. Об этом ещё у Маркса где-то там есть. А у нас что? Подавление что ль какое-то? Так что, все эти наши сегодняшние диссиденты, все больше дурью маются! Всех их лечить надо, а ни разговоры с ними разговаривать!!

А Николай все жал и жал на кнопку звонка. Он уже даже кулаком несколько раз ударил в дверь.

- Понавешали тут "Сигналов" всяких! - ворчал он. - Ими только в раю звонить, а тут в пору Колокол вешай!..

Но тут дверь открылась.

-Ой, дядя Колечка! - радостно закричали дети сестры Николая и тут же кинулись целовать и обнимать его прямо в дверях. - Почему так долго? - говорила племянница Николая, Танечка. - Мама уже даже нервничать стала!

А Павлик тянул тем временем Николая за руку в комнату.

- Вон, Сергей правильно сделала - по инерции договаривал ещё кому-то хозяин свой обличительный монолог, - бросил к чертям собачьим эту писательскую деятельность и пошёл на трактор, пахать, - надрывался он, но все уже воззрились на вошедшего Николая.

Николай, извиняясь за опоздание и здороваясь и кланяясь со всеми, улыбался, и то смотрел на гостей, то на головки племянников своих, что прижались к нему с боков, и теребил им волосы. Подарок, который он все ещё держал в руке, так как сестра его была чем-то занята на кухне, уже стеснял его, и он решил отдать его мужу её, Григорию Григорьевичу. Здороваясь с ним за руку, Николай неожиданно для себя почему-то старательно уважительно как-то сжал безразлично протянутую ему руку. А Григорий Григорьевич, приняв от Николая подарок для жены, кинул его куда-то там на пианино и сказал, снисходительно улыбнувшись при этом.

- Ждать заставляешь. Муза что ль задержала? - сказал он и попытался руками изобразить какую именно музу имел он в виду, то есть - метлу. А после, улыбнувшись, похлопал слегка Николая по плечу и сказал. - Ладно. Давай, устраивайся где-нибудь. Сейчас Татьяна тебе стул принесёт.

На столе было все только принципиально то, что в магазинах если и бывает, то все по своим или своим своих расходится. Гости балдели от предвкушения удовольствия. Между прочим, на книжных полках царил точно такой же "балдёшь". Хозяин все это осознавал, конечно же, и в душе ликовал. Разумеется, он не выражал своих чувств открыто, и его смуглое с крупными чертами лицо было даже скорбно, но глаза, тяжело-тёмные глаза его, когда Григорий Григорьевич неожиданно срывался в сыто-вольный смех, вспыхивали вдруг тогда каким-то шкодливо-счастливым светом. Всей пятерней закидывал он на затылок свои жёсткие, диким чёрным развалом, лежащие у него на голове волосы, и с шуточками да прибауточками - у нас, мол, все, как в лучший домах Лондона и Парижа!- ухватил со стола за горло винтовую 0,75, на которой не по-нашему было написано о том, что продукт изготовлен in USSR, принялся разливать водку по рюмкам, словно одаривая ею каждого из гостей.


И только Николай подошёл к другу детства сестры своей Сергею Дмитриевичу, что сидел около стола понуро-устало как-то и держа руки под скатертью, и успел спросить у него: "ну как вы там? как наши?", как в комнату в коротком шёлковом платье с зелёной по белому листвой на нём, азартно-быстро вошла Татьяна.

-Наконец-то! - сказала она и, раскинув руки с фужерами в них, подставила Николаю щеку. - А уж мы думали что случилось! - расставляя фужеры, говорила она брату. – А вон, Сергей приехал! Видел?- как бы только для него, тихо проговорила она, и глаза её подёрнулись влагой.

И тут же, словно стараясь замаскировать свои чувства, принялась она рассказывать всем о том, что вот, мол, это её брат, Николай и так далее. И всё в тонах о нём героических. Николай понимал, что старается она сейчас больше всего вон для той тонкой, как ножка фужера, девушки со светлыми гладко зачёсанными волосами и в платье из чёрного бархата. Девушка эта, разглядывая сейчас Николая, который краснел при этом, дёрнула скептически уголком своего ало крашеного рта и на этом интерес её к брату Татьяны, похоже, угас. Она занялась изготовлением для себя бутерброда с чёрной икрой.

Когда Николай сел, то поднялся какой-то мужчина с бородкой, внешне интеллигентного вида и очень приятный и обходительный как японец на дипломатическом рауте. Мило улыбаясь, он попросил для себя слова и заговорил о том, что в Японии, мол, есть очень милый и очень приятный обычай произносить тосты "хай компай”. То есть, вот собрались мы все здесь очень милые люди. Вот Танечка наша,- такая очаровательная женщина, и многоуважаемый муж её, друзья, подруги, друг детства именинницы, Сергей Дмитриевич, который любит землю, Николаем, брат её, который талантище и талант этот, должно быть, не заёмный у него, потому что и сестра его, наша прекрасная именинница, замечательнейшая женщина и большой души человек!

- Одним словом, давайте выпьемте за то, чтоб наша именинница всегда была бы такой же милой и очаровательной, как сегодня! - говорил мужчина. И, казалось, весь он превратился при этом в сплошное доброжелательство и любовь ко всем и всякому. Григорий Григорьевич, уставившись в свою налитую водкой рюмку, терпеливо ждал, но ноздри его нетерпеливо подрагивали.

- Короче говоря, выпьем! - сказал вдруг хозяин, а мужчина с бородкой сел рядом со своей, чему-то иронично усмехнувшейся, женою. Все подняли рюмки и выпили.
И на какое-то мгновение наступила тишина. Потом все принялись жевать. Григорий Григорьевич, вытащив пальцами косточку от сёмги изо рта, спросил через весь стол у друга детства жены своей.

- Серёга, ну а ты как? Все успел купить здесь у нас?

- Ну, ты прям как-то так уж! У нас! – усмехнулся он и ответил. - Да, все вроде как, - и, вздохнув, продолжил. – Да и какие наши потребности!.. Колбасы, сосисок да ещё вот сапожки резиновые для детей.

- Небось, апельсинов-то рюкзак целый набрал? – продолжал ёрничать хозяин, но тут же, сообразив, видно, что его несёт как последнего идиота, он перевёл стрелку на Николая. - Николай правильно вон сделал - плюнул на всю эту вашу там жизнь и прикатил к нам сюда, в Москву!

Сергей Дмитриевич, зная, что Григорий Григорьевич знать ни чего не знал о причинах побудивших Николая приехать на жительство в Москву, сейчас, скривив рот, никак не поддержал этого разговора хозяина. Посмотрел только в сторону Николая и улыбнулся ему, Ведь это он посоветовал когда-то Николаю поехать в Москву и там попытать счастья со своими рассказами и очерками.

Григорий Григорьевич, недожавшись от Сергея Дмитриевича ответа на свои слова, медленно и несколько пьяно уже поправил рукой свои рассыпающиеся волосы и достал из коробки, лежащей на столе
рядом с его тарелкой, папиросу. Не спеша размял её, дунул в мундштук и прикурил. Сидел без пиджака, раскинув руки на спинки стульев, блаженствовал, вскинув голову и перекидывая папиросину из одного угла рта в другой.

- Тань, - сказал вдруг Николай сестре, что сидела рядом с ним. - Ты, знаешь... А мне ведь сегодня... Я не могу долго у тебя быть. Мне в нарсуд надо.

- А что случилось?

- Да бывшая моя, из-за алиментов этих!..

- Так ты ж ей платишь!

- Ну, не знаю! Плачу, конечно, однако, вот вчера получил повестку!

- Интересно! Она вроде как не из таких. А? Ты как думаешь?

- Да вроде...

- Ладно, потом расскажешь. Ну а как тебе моя кандидатура?

- Да зачем мне это?.. Чего ты все с этим суетишься?

- Дурачок! Да ты знаешь кто у неё отец? Вот что с ней рядом. Да и мать её тоже!.. Сколько уж можно мести асфальт-то?! А тут тебе все будет!.. Пойдём-ка, на кухню, поговорим.

Они встали из-за стола. Долго втолковывала Татьяна брату своему, чтоб он не валял дурака, а он молчал и все вздыхал только. Николай думал сейчас о том, что ему и десять лет назад ещё было не понятно, зачем это его сестра вышла замуж за этого дутого индюка Григория, когда её все ещё до сих пор любит Сергей Дмитриевич этот. Да и она, похоже, тоже любит его. Сама ж двенадцать лет назад ещё поехала в Москву, чтоб учиться здесь пению, а потом вдруг этот Григорий и всё. А она, похохатывая, отшучивалась только тогда, говоря, а что?! зато я теперь в Москве. Правда, прожив с Григорием лет пять, говорила ему потом Татьяна, что её Григорий Григорьевич грубоват, мол, частенько с ней бывает, да и ревнив, как черт, но, что она уже привыкла!

- Ну, так что же ты молчишь все? – не выдержав молчание брата,
спросила Татьяна.

- Не знаю, не знаю!.. Ничего я не знаю! – вымолвил Николай. - Да и уж больно она вся из себя!.. Ладно. Ну её. Потом. Главное разве в этом?..

- Да ты, прям, пессимист какой-то стал! - проговорила Татьяна, отряхивая пепел с сигареты в раковину. - Так и будешь все потом да потом, а жизнь-то идёт!..

- Ну, а вы, конечно, все тут оптимисты как посмотрю я! Да? - взорвался было Николай, но, взяв себя в руки, сказал уже спокойно. - Пойдём, споёшь лучше, а, Тань.... Пойдём, а то мне уходить скоро.

- Ну, ты, скажешь тоже!.. Споёшь!.. Да теперь с моим голосом только за прилавком стоять, а не петь!..

Замолчали. В комнате кто-то поставил пластинку и тут же шум, и хохот голосов перекрыли звуки музыки и всё, казалось, задвигалось в её ритме. Даже хрусталь в серванте, казалось, вызванивал: «сердце, сердце! что случилось? что смутило жизнь твою»?..

- И чего ты с ним живёшь, не понимаю! – сказал вдруг Николай и посмотрел в серые, всполошённые сейчас глаза сестры своей. - Ведь, вон, Серёга-то по тебе сохнет!..

- Чего теперь-то, об этом, - тихо проговорила Татьяна и вытащила из пачки новую сигарету. - Да и вроде как люблю я теперь этого Григория. Он ведь только днём такой, на людях, а ночью, будто дитё малое. Целует меня всю, плачет, говорит, что никого больше у него нет, только я!.. Ты знаешь?! Со мной тогда такое что-то происходит!.. Я сама тогда уже, как дура какая становлюсь, и плачу, обнимаю его, обнимаю!.. И не помню уже, что вот только перед сном он орал на меня, что я ему дала чай не свежей заварки!- говорила Татьяна и, сдёрнув с крючка полотенце, высморкалась в него, а после утёрла слезы. В кухню, приплясывая с приподнятыми вверх руками, пританцевал Григорий Григорьевич и Татьяна тут же стала улыбаться, как ни в чем не бывало.

Николай попрощался, извинился, что уходит так рано, и поехал в нарсуд.

02. Талантливо, конечно, но, уж, больно черно!
Николай ехал, и все думал сейчас о своей странной и с некоторых пор уже удручающей его жизни. А началось все это у него с того, что обуяла его страсть писать. Помнится, написал как-то Николай очерк о том, в каких условиях у них в совхозе  женщины на ферме работают. На современно-всем-оснащённой, но с не работающей вытяжкой, с забитыми досками туалетом и душевой. Работают по двенадцать часов каждый день и без выходных, а им, чтоб не платить за переработку и не иметь дела с законом об охране труда (по неофициальному, разумеется, распоряжению директора и не без ведома людей стоящих выше этого директора) оформляют восьмичасовой рабочий день и тишина.

- А что такого? - блудливо мерцая глазами, отвечал Николаю директор совхоза, у которого он был водителем.- Они ж все одно с молока получают!

- Да они ж у тебя на измот работают! Как роботы!.. Да и закон вы нарушаете!- говорил Николай директору совхоза. - Вы должны людей воспитывать в уважении к закону, а вы сами его нарушаете! А что если все эти коровы там, на ферме заговорят и, создав свой профсоюз, привлекут вас всех к ответственности? – в шутку спросил у него Николай.

- Коровы?!.. Профсоюз?! – удивился председатель. – Ах, профсоюз! Так он у нас есть. Но при чем здесь коровы?

- Нет, этот профсоюз вас защищает, а вот если коровы создадут свой независимый профсоюз?

- Да ты о чем? Я что-то не пойму! Коровы. Заговорят. Их накорми, да подои вовремя, они и довольны! Заговорят! Ну, ты даёшь! Заговорят! Ну, ты хохмач! А я-то подумал, было, что ты всерьёз! Писатель чёртов!

И все над ним только посмеивались, как над дурачком, да наставляли его, чтоб он написал лучше о том, какие у нас сейчас современные фермы, и что мы ещё строим, и как сегодня растёт у нас благосостояние людей живущих на селе.

- Люди прочтут это и приедут тогда к нам работать! – втолковывали они ему. - Вот тогда и не придётся этим женщинам работать по двенадцать» часов! Да и вообще, шёл бы ты лучше на ферму электриком по совместительству, чем писать-то! Там как раз нужны сейчас!..

Короче говоря, дома – и директор совхоза и в той газете, куда Николай носил свой очерк, - его никто не понял. И даже посоветовали ему не лезть не в своё дело, а то ведь грешки-то за каждым, если нужно будет, найти можно! Одним словом, по окончании ШРМ решил Николай ехать в Москву. Решил попробовать опубликовать свою рукопись в столице. Поехал. Пришёл в один из столичных журналов.. Ели-ели уговорил милиционера на входе, чтоб тот пропустил его, а после в ожидании ответа три дня проходил он по музеям, а ночевал...

В гостиницах всё и везде было занято. Так объясняли ему администраторы. Николай, посмотрев вначале на сытых и по-домашнему рассевшихся в холлах иностранцев, подумал, подумал, вздохнул и, плюнув на всю эту затею с гостиницей, пошёл ночевать на вокзале. Н ночевал, меняя каждый день вокзал, чтоб не тревожить милицию. Конечно, он мог бы ночевать и у сестры своей, но из-за её мужа он не любил бывать у неё.

Через три дня редактор вернул Николаю его рукописи и, роняя при этом глаза свои в стол, проговорил.

- Талантливо, конечно, но, уж, больно черно!

Выйдя из кабинета, Николай задумался. "Как же так, черт возьми! Ведь я все это своими глазами видел и вижу, а он говорит "черно! Прям аберрация зрения какая-то" , – удивился он. Но он ещё не понимал тогда, что здесь вернее было бы сказать не аберрация зрения, а сознания и памяти.

Писать Николай начал ещё лет пять назад, наверное, дома. То есть там у себя в области ещё, работая при этом шофёром и учась в ШРМ. Вспомнил Николай, как ещё мать его, женщина тихая добрая, всегда говорила ему, прочитав какой-нибудь очередной рассказ его: "Сынок, бросил бы ты это! До добра тебя это не доведёт!".

Отец же Николая, маленький, шустрый такой и желчный мужичок, всю жизнь свою проработавший пастухом, прочитав что-нибудь написанное сыном, всегда оживлялся, начинал ёрзать на стуле и громко говорить.

- От, едрёна корень! Ну, зацепил! Что называется, не в бровь, а в глаз! И невзирая на лица! - напористо и весело всегда говорил отец Николаю и, махая при этом рукою в сторону матери, добавлял.- Ты её дуру не слушай! Вот тебе моё слово! Учись! Соколом взвейся над всеми этими пройдохами и ловчилами и долби их в самое темечко! Дави их! Иначе они нас раздавят!..

А мать Николая вздыхала и говорила только тихим голосом.

- Не обижай людей, сынок, они всё-таки ж, как и ты... Тут надоть с уважение, с любовью...

- А-а! – перебивая жену, махал рукой отец Николая и, вскакивая со стула, начинал с остервенением и молча кружить но горнице, заложив руки за спину.

Короче говоря, прежде чем уезжать домой, решил Николай сходить ещё в одну редакцию. Пошёл. Час целый надоедал милиционеру, пока тот ни отвернулся от него, сделав вид, что чем-то занялся, а Николай, ни будь дураком, рванул вверх по лестнице. В кабинете у редактора он был в этот раз настойчив и даже резок. Редактору, похоже, это понравилось. Он улыбнулся и, взяв один из рассказов Николая, тут же при нём прочёл его. Вздохнул, а после сказал, что нет, мол, к сожалению, такая тематика их журнал не интересует. Сказал и тут же погрузился в просматривание каких-то бумаг, лежащих у него на столе.

Выйдя из кабинета редактора, Николай вдруг не с бухты-барахты сказал себе.

- А, ладно! Поеду домой! Возьму, да и поступлю на педагогический!.. Свет что ль клином сошёлся на этой писанине!

Сел он в холле редакции и решил напоследок просмотреть свои рукописи ещё раз и подумать. Сидел, курил, листал, просматривая все написанное им, и постепенно закрадывалось в него такое ощущение, будто он ненормальный, то есть со сдвигом по фазе, так сказать. Мимо него по коридору редакции сновали весело-озабоченные и всем, должно быть, довольные члены журналистского сообщества, а кому как не им, бывающим во всех уголках страны, знать жизнь и нужды людей, а он тут явился - Щедрин новоявленный! - нагонять на них грусть-тоску.

- А с каких это пор я стал таким малахольным-то? - подумал вдруг Николай и, вздохнув, почувствовал, будто выздоравливает. И вот тут-то подсел к нему один, как оказалось, тоже пишущий и тоже, как и Николай, ни член какой, а сам по себе и, как он сказал потом Николаю, совесть Вселенной.

Человек этот - мужчина пятидесяти лет, - несмотря на то, что был мал ростом, а обликом своим напоминал Николаю бело-розовое яблоко с капельками пота на голых висках и лбу, сразу» же, просмотрев рукописи Николая, взял, что называется, быка за рога. Поняв, какова муза Николая, он в два счета объяснил ему, что к чему и за какие нитки тут дёргать надо, чтоб напечататься. Николай слушал этого розово-круглого человечка внимательно, но молча. А тот - уже в пивной, куда зашли они спрыснуть знакомство,- говорил Николаю, держа в руке на отлёте кружку с пивом и по-гусарски выгибая свою грудь, что в области Николаю вообще делать нечего и что надо прибиваться к Москве!..

- Давай ко мне в ЖЭК дворником по лимиту!.. Рано утречком встал, отмахал метлой вместо зарядки и к столу, за творчество! Работать, чтоб чего-то добиться, надо по сумасшедшему!.. Ну!.. Решайся! Искусство требует жертв!.. С жильём проблем не будет! Дам тебе комнату!

- А что, пожалуй, это мысль! - загоревшись, произнёс Николай.

- Вот, молодец! Будешь писать, ходить по редакциям!.. Главное, требуй от них, - если не печатают, - рецензию! Не позволяй им делать из тебя мальчика. Ни кто же не знает,- и они токе,- а может со временем ты и на Щедрина потянешь. Их дело покойная и сытая жизнь, а наше - быть им укором... И выстоять! - петушился Борис. Так звали этого начальника ЖЭКа. – Выстоять! И прочь уныние и страх! Мы должны убедить себя, что страх и уныние это самое гнусное, что только и может существовать! Все подобное прочь их души! И только старые, милые и вечные идеалы человеческого сердца - любовь и честь, жалость и гордость, сострадание и жертвенность - пусть будут с нами! Литература без них есть тоже, что половой акт без любви!.. Ну, за творчество! Цепляй! - говорил Борис, поднимая одной рукой кружку с пивом, а другой прижимая Николая к себе. - Я сразу понял, что ты мужик что надо - не за страх а за совесть!..

И они выпили.

- Но только чтоб все у меня было в "ажуре"! - говорил Борис Николаю уже на улице. - Участочек чтоб всегда как на показ! Понял? Небось, здесь тебе Москва, а не какие-нибудь там Васюки! Тут и иностранцы всякие... Так что кровь из носу, а витрину мне дай на уровне мировых стандартов. И насчёт этого, сам знаешь что, чтоб у меня ни-ни! А меня зови Борис Николаевичем, понял?

- Ясно.

- Ну вот и ладненько. Пошли.

Ночевал Николай на продавленном диване у Борис Николаевича с головою пьяною то ли от выпитого, то ли от разговоров о вещах для него новых и потрясающе интересных. На полу, рядом с диваном, лежала выпавшая из рук заснувшего Николая "Воля к власти" Фридриха Ницше из библиотеки начальника ЖЭКа.

Так Николай попал четыре года назад в Москву, в дворники, а вскоре появилась у него и Зинка эта. Она жила в том же доме, только в другом подъезде, где и Николай стал жить по лимиту. Он её толи полюбил, толи пожалел ну и женился на ней, стал жить у нее. И все, в общем-то, вначале устроилось как нельзя лучше. Только вот главное дело Николая, то есть его творчество, подвигалось крайне медленно. Николаю, не смотря на "мудрые" советы Бориса, стало трудно сочинять. Раньше он просто писал и это доставляло ему радость, а теперь все как-то было не то. Он начал пить, вернее, пока выпивать и, правда, редко, но, что называется, метко, до потери человеческого облика. Однако воля, здоровье и все ещё не затихшее в нем желание видеть свои рассказы напечатанными, а главное, все же советы Бориса, который почему-то принимал очень горячее участие в судьбе Николая, помогли вскоре опубликовать нечто юмористическое о том, как одна буфетчица под влиянием своего нравственно-неколебимо-здорового коллектива подумала, подумала и поняла, что торговать нечестно, то есть воровать - плохо и бросила это дело. Она добилась звания ударника коммунистического труда и стала примером для всех. Правда, Николаю не малого труда стоило сдержать свой сатирический пыл и не написать, как эта буфетчица в дальнейшем, уже прикрываясь званием, шурует, как ни в чем не бывало, но Борис со своими советами был тут как тут.

- Главное, "хэппи энд"! - говорил он Николаю.

- А как же воспитательная функция произведения! – не соглашался с ним Николай. - Одному для пробуждения, может быть, и 0′Генри хватит, а по другому хоть из Щедрина, хоть из пушки пали - ему все навроде щекотки! - пробовал защищаться Николай, но Борис настаивал.

- А, брось! Время, время, старик! Протопчешься как я двадцать лет в прихожей, а потом!.. Каждому медному лбу этого не докажешь!.. Тут попервоначалу надо показаться, как Ваня Солнцев капитану Енакиеву, а уж потом… Там... видно будет... Эх, мне б теперь сначала все начать! - воскликнул он мечтательно. - Тут, чтоб проскочить, надо, эдакой, серенькой,., с дипломом в зубках, конечно, но, эдакакой, серенькой, мило всем улыбающейся мышкой вначале быть!.. Я, мол, свой, я хороший, я вам не помешаю, что скажете, то и будет сделано!..

В общем, уговорил его Борис и сделал Николай, как это считал нужным Борис. От счастья, что в редакции взяли у него этот рассказ и напечатали, Николай был, как говориться, на седьмом небе. Купил своей Зинки кофту, а тёще перчатки. Однако тёща, прочитав рассказ, молча, одела свою внучку, дочь Николая, и ушла с ней, как она сказала, на свежий воздух погулять.

И Зинка в тот день была отчего-то молчалива и грустна как никогда. Николаю это не понравилось. Уже вечером, когда они по случаю гонорара собрались всей семьёй за столом, Николай, будучи уже пьяным, стал выгибать грудь и от непонятной для него тоски, попёр вдруг на своих родственников, как на кровных врагов своих.

-Конечно, вам наплевать на мои успехи! Вам, я знаю, даже лучше было бы, если б я бросил это недоступное вашему пониманию занятие и пошёл бы торговать пивом!..

- Коля, ну что ты говоришь! - робко и тихо возразила ему Зинка. - Зачем ты так говоришь?..

- А ты-то!.. Чем ты-то лучше своей буфетчицы мамаши, для которой пивная пена предел мечтаний в этой жизни! Ты-то тоже ведь таскаешь из своего дет-садика котлеты и масло! От детей, понимаешь! От детей! - кричал Николай со слезами на глазах, и, похоже, уже совершенно ни черта не соображая. – Все вы тут!..

А тёща у него была баба заводная. Услышав такие слова, она не поставила, а прям-таки бросила принесённую ею с кухни сковороду с жареной картошкой и котлетами на стол, и тут же взвилась.

- Ах, ты дармоед! А на какие б шишы вы жили б втроём, если б не мои пенные, да не эти самые Зинкины котлеты, которые ты тоже ведь жрёшь!.. Ты-то, умник, много ль получаешь?!..

И свара закипела.

Проснувшись на следующий день, Николай вспомнил весь вчерашний кураж, а после него ещё и хай, почувствовал что краснеет. Тёщины издёвки над ним в связи с его, как она выразилась, враньём ради денег и славы, все ещё звучали у него в ушах.

В комнату тихо, без стука вошла Зинка. Она села на кровать у него в ногах и, комкая в руках свой носовой платок, принялась, молча, разглядывать его. Николай, вскочив с постели, босиком сделал круг по комнате и вдруг заорал на неё.

- Ну, что тебе нужно?!
Ему было жалко Зинку, но чувство это не порождало почему-то сейчас в нем ни сострадания, ни любви к ней, а только злость. Зинка молчала, но вот, высморкавшись, она сказала, наконец-то, тихим голосом.

- Ты, извини. Я, вот, вижу, ты мучаешься. Давай поговорим по-человечески, без крика. Ну, о твоих делах вот этих. Ведь не совсем уж я глупая как ты считаешь...

- Хватит! Хватит с меня ваших разговоров! - опять заорал Николай. - Уходи! Иди к своей святой мамаше, а я вами сыт по горло! - орал он и, наклонившись вперёд в сторону сидящей на постели Зинки, провёл ладонью по кадыку. - Во, как! - орал он. – По самое дальше некуда! Иди к своей мамаше! Уходи!..

Но Зинка не уходила. Оставшись сидеть на кровати, она опять принялась расправлять и комкать платок свой. Николай раздражённо подумал: "Сейчас заведёт свою шарманку! Колечка, брось ты, ради бога, писанину эту свою, ну зачем она тебе, давай просто жить и все»! «Ну, нет! - мысленно воскликнул Николай. - Здесь надо сразу!" - подумал он и, схватив сумку с лямкой через плечо, принялся пихать в неё все своё имущество - книги и рукописи. Кое-что пришлось уложить в рюкзак. Зинка все это время молчала и старалась не смотреть на своего мужа. А Николай, не прощаясь, кинулся в дверь и пустился вниз по лестнице.

Зная; что у Бориса только что кончилась "планёрка", Николай тут же направился в ЖЭК. Борис был у себя, но был не в духе. Но до того ли было Николаю. Как только переступил порог кабинета своего начальника, так сразу же и чуть ли ни за-ради бога принялся он уговаривать Бориса, чтоб тот дал ему комнату. Но Борис, будучи у себя в кабинете, в общем-то, не тем, что у себя дома или в пивной, слушая жаркие, и слёзно произносимые слова Николая, то есть своего дворника, поглядывал на него сейчас иронично как-то.

- Та-ак, а я-то думал, приехал к нам молодой, чистый, совестливый,- произнёс Борис и замолчал, разглядывая Николая так, будто впервые его увидел.

Но Николай, не видя и не слыша сейчас ничего не относящегося к его боли, принялся рассказывать Борису о своих семейных неурядицах, и что у него, мол, с души уже ото всего этого воротит и сил больше нет.

- Комнаты нет, так я уйду от тебя! Я больше не могу! Тут все как при ветре убирать! Уж лучше я буду с отцом коров пасти!..

- Ну-у, а говорил! – с издёвкой в голосе протянул Борис.

Николай знал, конечно, что с дворниками у Бориса "не хватка", да и вообще дела в ЖЭКе были не блестящи, потому что Борис занимался больше своими делами, чем жэковскими, но такого к себе отношения со стороны Бориса Николай не ждал и оттого, сорвавшей, заорал на него.

- А ты-то!.. Сам - говорильня! Искусство, жертвенность, сострадание!.. А в втихаря пьянствуешь да развратничаешь!.. А ещё партийный! Лицемер!

Улыбочку с лица Бориса как ветром сдуло, и он побледнел. Глаза только торчали в его голой голове как две маленькие голубые изюминки в тесте, готовые, казалось, выскочить оттуда.

- Что?! - тихо спросил он у Николая и, вскочив, не сделавшись, разумеется, при этом на много выше того, чем был он, когда сидел,
- заорал. - Вон, отсюда, подонок! - и выкинув свою в сторону двери, повторил. - Вон! - кричал он. И тут же, увидев, что дверь его кабинета приоткрыта, вышел из-за стола и быстро-быстро пройдя через весь кабинет, закрыл её. Потом сел, схватился за голову, и некоторое время посидел так, не поднимая головы и ничего не говоря.

- Ну, ладно. Ты присядь, - сказал он наконец-то Николаю, не глядя ему в глаза. - Дело не в этом, старик, ты извини... Вот запоролся я сюда! - воскликнул он вдруг и, встав, заходил. - Тут чёртова прорва! Бардак, концов не найдёшь! Тут, если порядок наводить, то мало быть даже начальником РЖУ!.. Да-а, квартирка, видать, опять для меня зависнет на несколько лет, - говорил он, похоже рассуждая сам с собой. - И ты тут ещё! Куда тебе бежать?.. Подожди, поработай годок хоть ещё! Ведь три участка один тащишь и вдруг, бац тебе, бросишь!..

- Да плюнь та на эту работу! - сказал ему Николай. - Тут не только писать бросишь, а вообще мозги раком встанут!..

- Нельзя. Тут, видишь ли... Я тебе не говорил. Тут все так завязано у меня... Баба тут у меня видишь ли. в РЖУ. Люблю я её, а она говорит, пока, мол, квартира у тебя служебная о расписки со мной и не думай...

- Да кто это такая? - удивился Николай.

- Да, Райка...

-Эта сексуальная прорва-то?!.. Да кто с ней только!..

- Ну-ну-ну!.. Не надо! Тут, брат, свято. Мало ли что там говорят. Люблю я её, - проговорил Борис и вздохнув, добавил. - Вот так-
то... Тут все так закрутилось... И мне уже за пятьдесят...

- Ну, тогда я не знаю! - воскликнул Николай. Ему вдруг стало жалко Бориса, и он сказал. - Ну, тогда дай мне комнату. Я со своими жить не могу.

- Да нет у меня сейчас!

- Как это? Людей у тебя нет и комнат нет?!

- А вот так! - сказал Борис и стал рассматривать свои ногти. – Сейчас нет. Потом что-нибудь подыщем. Может быть. Потерпи пока.

Но через месяц, Николаю удалось все же сбежать от своей принципиальной тёщи и её непонятной какой-то дочери. Он при содействии мужа сестры своей перевёлся на работу в ЖЭК того района, где жила его сестра. Там ему и комнату дали.

С Зинкой, как та ни умоляла и ни уговаривала его, Николай развёлся. Выговорил только у неё согласие на то, чтобы алименты она с него получала без исполнительного листа. Это добровольное ежемесячное самоограничение в деньгах должно было, по его мнению, дать ему хотя бы маленькое успокоение для его совести, так как после побега у него в течение года дня не было без угрызений этой самой совести.

Сестра, правда, уговаривала Николая вообще бросить это дворническое дело и говорила, что можно, мол, устроиться здесь и поинтереснее.

- Найдём тебе подходящую невесту. – говорила она. - По соответствующему тебе профилю. Пойдёшь на нормальную работу. Поступишь учиться. Ну и все такое прочее. Всё как у людей чтоб, - объясняла она ему, но Николай сказал, что нет, мол, и что он сам.

03. В нарсуде
До явки в нарсуд оставалось ещё часа полтора, и Николай решил заскочить в редакцию журнала, чтобы узнать о судьбе своего рассказа. В редакции Николаю сказали, что рассказ его можно будет напечатать, если Николай немного поправит его. Редактор предложил Николаю убрать из рассказа то, что дело происходит в Москве, что герой пьёт и развратничает, торгует лимитной жилплощадью и что он же член партии, Л все остальное, мол, сойдёт.

- Правда, я тут убрал ещё рассуждения от автора, - сказал редактор. - О том, почему герой стал таким человеком. Этого не надо, - сказал он, а после пояснил. – Покажи так, чтоб читатель сам допёр, и это будет хорошо.

Николай, подумав о том, что из его полнокровного и вольно без фильтров дышащего героя редактор предлагает ему сделать эдакого пятидесятилетнего наивняка-дистрофика на манер того Васи, что в фильме "Джентльмены удачи”, который вначале разбавлял бензин ослиной мочой, а после все осознал и перевоспитался, - все же согласился с ним и его рассказ пошёл в набор.

В нарсуд Николай приехал во время, но его бывшей ещё не было, и слушание дела отложили до её прихода. Из пыльного и, как ему показалось, затхлого помещения нарсуда Николай вышел на улицу покурить. Была весна и под лучами солнца вокруг все таяло. Воробьи, неистово вереща, тащили из лужи хлебную корку. Николай, глядя на их возню, щурился от яркого солнца и улыбался.

- Ой, Кола! Здравствуй! - услышал Николай рядом с собой. - Извини, я опоздала, - радостно улыбаясь, проговорила его бывшая супруга.

Полная, среднего роста, с красивой причёской на голове, похоже, только что уложенной, Зинка радостно во все глаза смотрела на своего бывшего мужа. «Вот, черт, - удивился Николай, - да она словно на свиданье пришла, а не в суд!». Николай хмурым и недовольным взглядом смотрел на свою бывшую жену.

- Давно ж мы с тобой не виделись, - тихо проговорил он.

А Зинка волновалась и нервничала. Не зная с чего начать свой разговор об алиментах, она, слегка подрагивающим пальчиком вытерла бисер пота на верхней губе и, смущаясь, проговорила.

- Ну как живёшь? Как твои творческие успехи?

Все триста дней после развода она каждое утро ездила на ту улицу, где мел Николай. Ездила только для того, чтобы видеть его. Ради этого она утром, вгоняя в бешенство свою мать, вставала всегда в шесть часов утра, чтобы перед своей работой в детсадике успеть повидать своего непутёвого мужа. Она видела всегда, как Николай весь какой- то заброшенный, небритый торопливо вытрясает урны, метёт, никого и ничего не замечая вокруг, и, проезжая мимо него на троллейбусе, всегда прятала своё лицо от пассажиров, стараясь, чтоб те не видели её слез. Она глотала их, сморкаясь и потея от волнения и нежности, переполнявшей её сердце. Она и на исполнительный-то, иметь который ей присоветовала мать, подала только для того, чтобы увидеть Колечку и чтобы он её увидел и захотел бы опять любить её, жить с ней, но чтоб не подумал, что она напрашивается, а сам!

- Ты, понимаешь? - стараясь говорить беспечно и весело, заговорила, наконец, Зинка. - Я чего подала-то. Мне… Ну, как говорится, в общем-то, лучше, чтоб исполнительный лист у меня был. Вот я в суд и подала потому что. Понимаешь? За Наташеньку в сад я тогда буду платить меньше. Почти что в два раза.

- Почему? - удивился Николай и за все время, как она пришла, он первый раз внимательно посмотрел ей в глаза.

- Ну, это,.. - начала, было, Зинка и заулыбалась, торопливо прикоснулась рукой причёски. - Ой, я прям с работы, - соврала она.

Николай нервно поджал губы и отвернулся. "Странно, но, кажется она влюблена в меня как кошка", - усмехнувшись, подумал он и тут же застыдился своих мыслей. Он покраснел.

- Ты чего? - удивившись, спросила его Зинка и протянула руку, чтобы коснуться его руки. Но Николай, повернувшись к ней спиной, зашагал в сторону дверей нарсуда.

Вскоре их пригласили в зал для заседаний, и - "суд идёт! "прошу встать!". В массивных почерневших от времени креслах с высокими, выше головы, спинками сидят два молодых народных заседателя и судья Солдатова. Народные заседатели с безразличными лицами выглядят вялыми и как бы уставшими, зато судья Солдатова, несмотря на свой пенсионный возраст, бодра и неутомимо деловита как рабфаковка.

- Данному составу суда вы доверяете, - не то, утверждая, не то, спрашивая, проговорила Солдатову и, не дождавшись ответа истца и ответчика, она посмотрела на окно.

- Да, - тихо ответила Зинка и застенчиво улыбнулась.

Тем временем Солдатова проговорила, обращаясь секретарше суда.

- Верочка, открой, пожалуйста, форточку.

Секретарша встала и, стесняясь своей очень короткой юбки, но, не забывая при этом играть бёдрами, прошла к окну. Судья, увидев вызывающе голые девичьи ноги, побледнела и опустила глаза к бумагам. Она задала первый вопрос Зинаиде Петровне Зотиковой и, старалась не смотреть на то, как секретарша, твистуя точёными ляжками, прошла к своему месту и села, готовая исполнять свои обязанности.

Зинка слышала вопрос судьи, но от того, что её муж буквально впился взглядом в секретаршу, она лишилась дара речи и с болью в глазах смотрела на судью, как бы взывая к неё: "Ну, зачем он так!!" Солдатову же это молчание несколько вывело из себя и она раздражённо повторила свой вопрос.

- Зотикова, я вас спрашиваю! Чем вызвано ваше заявление в суд?!

Зинка, опустив голову, молчала. Она не знала, как ей ответить на этот вопросу и ото всех обид уже готова была заплакать.

- Ну, хорошо, - смягчившись, сказала Солдатова и снисходительно улыбнулась. - Вы, успокойтесь. Ведь мы вас не съедим, - проговорила она и посмотрела на народных заседателей, как бы приглашая их поддержать её шутку. Уж больно забитой и не современной казалась ей эта Зотикова. "И откуда только у нас берутся такие!" - подумала Солдатова и, вздохнув, стала просматривать бумаги, лежащие перед ней на столе.

А Николаю всё это очень не нравилось. Не нравилось, как держится судья, не нравилось, что народные заседатели как бы подыгрывают ей в чем-то, а бывшая жена его готова вот-вот заплакать. Однако, зная, что если он начнёт, то остановится ему будет трудно и дров он наломает столько, что потом и Мосгор не разберёт, молчал. Видя и слыша судью, Николай нервно двигал своим огромным носом и крепился. Но, вдруг, он выкрикнул.

- А почему вы с ней так разговариваете?!

Но судья даже головы не повернула в его сторону. Зинка тут же заплакала, уткнувшись в платочек.

- Товарищ судья! Почему вы с ней так обращаетесь?! - уже не слушающимися губами повторил свой вопрос Николай.

- Не забывайтесь, гражданин Зотиков, - сказала Солдатова и пристально посмотрела на парня. - Вы здесь не на собрании.

Николай, внутренне негодуя на данное обстоятельство, смолчал. А Солдатова тем временем спросила Зотикову

- Заявление вы сами писали?

- Да, - всхлипнув, отвечала Зинка.

Судья взяла в руку зеленоватый, линованный лист бумаги, исписанный от руки, и прочла.

- Прошу взыскать с Зотикова Н. П. алименты, - она сделала многозначительную паузу и закончила, - которые он мне платит добровольно! А чего ж, позвольте, спросить у вас, нам с него взыскивать, если он вам платит добровольно?
Судья опять посмотрела на народных заседателей и улыбнулась. Народные заседатели тоже улыбнулись, но нехотя как-то и в стол.

- Да, не взыскать! - наконец-то поняв, отчего это судья так не ласкова с ней, воскликнула Зинка, - Не взыска! а как её... Ну, как это? - волновалась она.

- Ну, вот, - грустно улыбнувшись, проговорила Солдатова. - Уже и "не взыскать"! - И вот это у них всегда так, - говорила она, обращаясь к народным заседателям. - Сначала собираются "взыскивать", а чуть только прижмёшь, так они и в кусты!

- Да, нет! - краснея от стыда и обиды, говорила Зинка - Просто, чтоб он платил мне по исполнительному! - торопливо объясняла она с высохшими глазами.

- Да, какая вам разница-то! - недовольным голосом проговорила Солдатова.

- Ну, чтоб в саду за дочь платить меньше, - тихо проговорила Зинка и замолчала.

И В голове у судьи словно прояснилось. Она попросила Зотикову сесть на место и, обращаясь к её бывшему мужу, сказала.

- Гражданин Зотиков! Ваше имя, отчество, фамилия, год рождения, где работаете, состоите ли в данный период времени в браке, платите ли ещё кому алименты? - машинально говорила Солдатова и, чтобы дать рукам занятие, копалась в паспорте опрашиваемого. После, оставив документ в покое, она сняла пылинку с рукава своего платья и сказала. - Что вы можете сказать суду?

И Николай, поднявшись, начал.

- Хотелось бы сказать многое, - произнёс он придушенным голосом, - но зная, что я не на собрании, а в суде, буду отвечать на вопросы заданные конкретно!

И смолк, облизав сухие губы. Солдатова удивлённо вскинула брови и сказала.

- Так это и есть наш к вам вопрос! Что у вас есть сказать суду?

Николай помедлил и, как бы боясь чего-то, проговорил жёсткими как лёд губами.

- Зачем вы с ней так разговаривали?

- Послушайте, - сказала Солдатова, - Давайте так. Я задаю вопросы, а вы отвечаете.

- Я понимаю, но, вы извините меня, вы нехорошо говорили с ней. Разве можно так? - говорил Николай и трясущейся рукой гладил деревянную отгородь. - Чем она провинилась перед вами?

- А что это вы за неё заступаетесь-то? - вдруг, загоревшись интересом, спросила Солдатова.

- Как это что заступаюсь? По-вашему, если она мне не жена, да на алименты на меня подаёт, так с ней можно и разговаривать в оскорбительном тоне?

Солдатова слегка растерялась, но тут же нашлась.

- Ах, какие нежности! – проговорила она, и чуть было ни всплеснула руками. - Да и что это вы мне мораль-то читаете?! Тоже мне - святой! Тут таких за день-то столько проходит, тоже все я, да я, а ковырнёшь поглубже...

С Николая как ветром сдуло боязнь и осторожность и его понесло.

- Да как вы можете говорить такие пошлости?! - закричал он. - Вы же не на кухне!..

- Что?! - протянула Солдатова, сузив свои глаза и напрягши уже морщинистые губы до ниточки. – Да вы!.. Да вы что?! Вы в своём уме?! Ведь это оскорбление суда!!

- Я понимаю, - струхнул Николай. - Вы извините!

- Извините!.. Хорош отец! Сразу видно!.. А вот перенесём суд на следующий день, - и, обращаясь к секретарше, судья с удовольствием распорядилась. - Запротоколируйте грубое поведение ответчика и срыв слушания дела. Выпишите повестку, а ему не давайте, - судья посмотрела на парня, - пошлём ему на работу с вызовом представителя. Пусть там узнают, что он за человек. Ведь он по лимиту в Москве-то?! Так в двадцать четыре часа отправим отсюда! Экспрессом!..

- Да, почему?! - вскричал Николай. - Кто первый начал - и, уже не сдерживая себя, он выдал. - Сами ведёте себя как кухонная баба, а туда же судья! - он чуть было не ляпнул тут "а судьи кто?”, но мысль, что за это могут и сутки впаять, если не больше, удержала его от этого. Его трясло. - Оскорбление суда! - пробормотал он и, вдруг, вспомнив тот, заданный ему вначале суда вопрос, выпалил.

- А я не доверяю данному составу суда!

Правда, это было глупо. Дело того не стоило. Но потребность вздохнуть полной грудью заставило его выплюнуть кляпом стоявшее в нём негодование.

- Да, да! - кричал он. - Не доверяю! Не вам, не этим вашим калекам! - сказал он, в запале не правильно произнеся слово коллегам.- Вам ли следить за порядком и судить людей, когда вы потеряли веру в них, веру в их добрые начала! - сказал он напоследок и сел.

В зале воцарилась тишина. Народные заседатели, наконец-то, перестали рассматривать свои ногти и воззрились на парня, оскорбившего в них и гражданские, и человеческие чувства. Потом они посмотрели на Солдатову. Что ж это, мол, она позволяет этому наглецу забываться-то?! Но Солдатова жалко как-то улыбалась посиневшими, вдруг, губами и перекладывала зачем-то с места на место бумаги на столе.

И тут тишину нарушил взволнованный голос секрктарши.

- И правильно! - воскликнула девушка и порывисто встала, сверкнув своими длинными красивыми ногами как флагом.

- Сомова!! Сядьте!! - побагровев от гнева, выкрикнула Солдатова.

- А чего это? Не сяду!

Но так как секретарша не знала, что ей делать дальше со своим возмущениям, то она села, но уже не лицом, а спиною к суду.

-Сомова! Встаньте! - сказала Солдатова и, опираясь на свои трясущиеся руки, она приподнялась в кресле. Сейчас, вдруг, стало видно, что это была старая и, наверное, очень одинокая женщина.

Зинке стало неловко, стыдно оттого, что весь этот скандал получился из-за неграмотно составленного ею заявления, и она готова была провалиться сквозь землю. Секретарша, с глазами полными слез, вскинулась и вихрем выбежала в дверь.

"Соплячка!" - мысленно выругалась Солдатова, а сердце её неприятно-знакомо кольнуло. Она, нервно глотнула слюну и, взяв себя в руки, села в кресло и тихо сказала.

- Ладно. Пошумели и хватит. Идите, распишитесь здесь,- сказала она Николаю.

Но Николай встал и молча направился к выходу. Зинка, торопясь, вышла следом за ним в коридор.

- Пережиток культа личности! - уже на улице выругался Николай. - И хватка как у бульдога. Только вот сил уже нету, - тихо добавил он.

- Коль! - осторожно позвала его Зинка. - Знаешь. Ладно. Наплевать на этот исполнительный.

Николай взглянул на Зинку. Та тут же поправила рукой причёску на голове и виновато улыбнулась ему заплаканным лицом.

- Ты подожди меня! - сказал Николай. - Я только поднимусь наверх. Должна же быть на неё какая-нибудь управа!

-Ага! - с готовностью отвечала ему Зинка. – А я тебя подожду! Господи! Как же он похудел! - с нежностью подумала она о своём бывшем, глядя ему в след. - Шея тонкая, заросшая. А пальто все то же, в котором приехал в Москву.

И она подумала, что может Николай согласиться поехать сейчас к ним на часок, поговорить, повидать свою дочьку?

Николая, долго не было. Когда он вышел из дверей нарсуда и, подойдя к Зинке, сказал "ладно, пошли!" и зашагал в сторону автобусной остановки, она, идя с ним рядом, спросила.

- Ну, что там?

- Да, что там?! Разберёмся, говорят! Заходите завтра! – и, обойдя валявшуюся посреди тротуара урну, продолжил с раздражением в голосе. - Она у них, видите ли, до пенсии дорабатывает и её нечеловечно увольнять! Не гуманно, видите ли! А то, что она до этой пенсии ещё не в одну душу наплюёт, это ничего! И скольким она ещё покажет дорожку к таким методам ведения дел! Это у них называется мелочи и "не будьте вы слишком щепетильны»! - говорил он, но, вспомнив, что все эти разговоры вызывают всегда у его бывшей подавленное состояние психики, он умолк.

Около автобусной остановки Николай протянул своей бывшей руку и мрачно произнёс.

- Ну, до свидания. Мне, - он хотел было сказать "мне в редакцию надо ещё зайти", но сейчас почувствовал почему- то больше бахвальства в этом, чем дела, умолк, не выпуская Зинкиной руки из своей.

- Коля! - прильнув к его лицу умоляющими глазами, тихо сказала Зинка.

У Николая сразу же заломило в затылке и дико забилось сердце. Он поспешно выдернул свою руку из жадно-потно вцепившейся в неё руки Зинки.

- Зина! Не надо! Все! Не надо! Я прошу тебя! – жарким шёпотом заговорил Николай и умоляюще коснулся плеча Зинки.

Зинка, не смея коснуться его, все же прильнула к руке Николая щекой и, закрыв глаза, заплакала.

- Зина! Зина! - теряя самообладание, заговорил Николай и чувствовал, как жалость удавом захлёстывала его сердце.

Сейчас он вспомнил, как он вначале, подумал, что Зинка хочет сорвать с него за весь уплаченный им год сумму ещё раз, и ему стало стыдно. Подошёл автобус, и Николай, торопясь, стал в него забираться. Автобус был переполнен и от остановки отошёл, кряхтя и тяжко вздыхая. Николай не удержался и зачем-то обернулся назад. Он увидел, как его бывшая, утирая глаза, жадно смотрит ему вслед. Сердце у Николая, заныло, будто это он, а не автобус волокёт на себе всех этих жаждущих куда-то ехать людей.

В редакции он повёл себя довольно-таки странно. Когда редактор показал ему гранки рассказа, на печатанье которого он дал согласие, то он долго просматривал текст, как бы выискивая в нём что-то нужное и важное для него и, похоже, не найдя искомого, медленно разорвал гранки и бросил всё это в корзину. Редактор с округлившимися глазами разглядывал Николая и, похоже, ждал объяснений.

- Извините! - сказал Николай редактору. - Это не я писал! Мне было бы стыдно получать деньги за такие рассказы! Извините! - и, не оборачиваясь, вышел из кабинета.




Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 42
© 09.10.2016 Вячеслав Луковкин

Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.


Сообщества