Литературно-художественный портал
chitalnya
       
Забыли пароль?

02. Главное, "хэппи энд"!

[Вячеслав Луковкин]   Версия для печати    

Николай ехал, и все думал сейчас о своей странной и с некоторых пор уже удручающей его жизни. А началось все это у него с того, что обуяла его страсть писать. Помнится, написал как-то Николай очерк о том, в каких условиях у них в совхозе  женщины на ферме работают. На современно-всем-оснащённой, но с не работающей вытяжкой, с забитыми досками туалетом и душевой. Работают по двенадцать часов каждый день и без выходных, а им, чтоб не платить за переработку и не иметь дела с законом об охране труда (по неофициальному, разумеется, распоряжению директора и не без ведома людей стоящих выше этого директора) оформляют восьмичасовой рабочий день и тишина.

- А что такого? - блудливо мерцая глазами, отвечал Николаю директор совхоза, у которого он был водителем.- Они ж все одно с молока получают!

- Да они ж у тебя на измот работают! Как роботы!.. Да и закон вы нарушаете!- говорил Николай директору совхоза. - Вы должны людей воспитывать в уважении к закону, а вы сами его нарушаете! А что если все эти коровы там, на ферме заговорят и, создав свой профсоюз, привлекут вас всех к ответственности? – в шутку спросил у него Николай.

- Коровы?!.. Профсоюз?! – удивился председатель. – Ах, профсоюз! Так он у нас есть. Но при чем здесь коровы?

- Нет, этот профсоюз вас защищает, а вот если коровы создадут свой независимый профсоюз?

- Да ты о чем? Я что-то не пойму! Коровы. Заговорят. Их накорми, да подои вовремя, они и довольны! Заговорят! Ну, ты даёшь! Заговорят! Ну, ты хохмач! А я-то подумал, было, что ты всерьёз! Писатель чёртов!

И все над ним только посмеивались, как над дурачком, да наставляли его, чтоб он написал лучше о том, какие у нас сейчас современные фермы, и что мы ещё строим, и как сегодня растёт у нас благосостояние людей живущих на селе.

- Люди прочтут это и приедут тогда к нам работать! – втолковывали они ему. - Вот тогда и не придётся этим женщинам работать по двенадцать» часов! Да и вообще, шёл бы ты лучше на ферму электриком по совместительству, чем писать-то! Там как раз нужны сейчас!..

Короче говоря, дома – и директор совхоза и в той газете, куда Николай носил свой очерк, - его никто не понял. И даже посоветовали ему не лезть не в своё дело, а то ведь грешки-то за каждым, если нужно будет, найти можно! Одним словом, по окончании ШРМ решил Николай ехать в Москву. Решил попробовать опубликовать свою рукопись в столице. Поехал. Пришёл в один из столичных журналов.. Ели-ели уговорил милиционера на входе, чтоб тот пропустил его, а после в ожидании ответа три дня проходил он по музеям, а ночевал...

В гостиницах всё и везде было занято. Так объясняли ему администраторы. Николай, посмотрев вначале на сытых и по-домашнему рассевшихся в холлах иностранцев, подумал, подумал, вздохнул и, плюнув на всю эту затею с гостиницей, пошёл ночевать на вокзале. Н ночевал, меняя каждый день вокзал, чтоб не тревожить милицию. Конечно, он мог бы ночевать и у сестры своей, но из-за её мужа он не любил бывать у неё.

Через три дня редактор вернул Николаю его рукописи и, роняя при этом глаза свои в стол, проговорил.

- Талантливо, конечно, но, уж, больно черно!

Выйдя из кабинета, Николай задумался. "Как же так, черт возьми! Ведь я все это своими глазами видел и вижу, а он говорит "черно! Прям аберрация зрения какая-то" , – удивился он. Но он ещё не понимал тогда, что здесь вернее было бы сказать не аберрация зрения, а сознания и памяти.

Писать Николай начал ещё лет пять назад, наверное, дома. То есть там у себя в области ещё, работая при этом шофёром и учась в ШРМ. Вспомнил Николай, как ещё мать его, женщина тихая добрая, всегда говорила ему, прочитав какой-нибудь очередной рассказ его: "Сынок, бросил бы ты это! До добра тебя это не доведёт!".

Отец же Николая, маленький, шустрый такой и желчный мужичок, всю жизнь свою проработавший пастухом, прочитав что-нибудь написанное сыном, всегда оживлялся, начинал ёрзать на стуле и громко говорить.

- От, едрёна корень! Ну, зацепил! Что называется, не в бровь, а в глаз! И невзирая на лица! - напористо и весело всегда говорил отец Николаю и, махая при этом рукою в сторону матери, добавлял.- Ты её дуру не слушай! Вот тебе моё слово! Учись! Соколом взвейся над всеми этими пройдохами и ловчилами и долби их в самое темечко! Дави их! Иначе они нас раздавят!..

А мать Николая вздыхала и говорила только тихим голосом.

- Не обижай людей, сынок, они всё-таки ж, как и ты... Тут надоть с уважение, с любовью...

- А-а! – перебивая жену, махал рукой отец Николая и, вскакивая со стула, начинал с остервенением и молча кружить но горнице, заложив руки за спину.

Короче говоря, прежде чем уезжать домой, решил Николай сходить ещё в одну редакцию. Пошёл. Час целый надоедал милиционеру, пока тот ни отвернулся от него, сделав вид, что чем-то занялся, а Николай, ни будь дураком, рванул вверх по лестнице. В кабинете у редактора он был в этот раз настойчив и даже резок. Редактору, похоже, это понравилось. Он улыбнулся и, взяв один из рассказов Николая, тут же при нём прочёл его. Вздохнул, а после сказал, что нет, мол, к сожалению, такая тематика их журнал не интересует. Сказал и тут же погрузился в просматривание каких-то бумаг, лежащих у него на столе.

Выйдя из кабинета редактора, Николай вдруг не с бухты-барахты сказал себе.

- А, ладно! Поеду домой! Возьму, да и поступлю на педагогический!.. Свет что ль клином сошёлся на этой писанине!

Сел он в холле редакции и решил напоследок просмотреть свои рукописи ещё раз и подумать. Сидел, курил, листал, просматривая все написанное им, и постепенно закрадывалось в него такое ощущение, будто он ненормальный, то есть со сдвигом по фазе, так сказать. Мимо него по коридору редакции сновали весело-озабоченные и всем, должно быть, довольные члены журналистского сообщества, а кому как не им, бывающим во всех уголках страны, знать жизнь и нужды людей, а он тут явился - Щедрин новоявленный! - нагонять на них грусть-тоску.

- А с каких это пор я стал таким малахольным-то? - подумал вдруг Николай и, вздохнув, почувствовал, будто выздоравливает. И вот тут-то подсел к нему один, как оказалось, тоже пишущий и тоже, как и Николай, ни член какой, а сам по себе и, как он сказал потом Николаю, совесть Вселенной.

Человек этот - мужчина пятидесяти лет, - несмотря на то, что был мал ростом, а обликом своим напоминал Николаю бело-розовое яблоко с капельками пота на голых висках и лбу, сразу» же, просмотрев рукописи Николая, взял, что называется, быка за рога. Поняв, какова муза Николая, он в два счета объяснил ему, что к чему и за какие нитки тут дёргать надо, чтоб напечататься. Николай слушал этого розово-круглого человечка внимательно, но молча. А тот - уже в пивной, куда зашли они спрыснуть знакомство,- говорил Николаю, держа в руке на отлёте кружку с пивом и по-гусарски выгибая свою грудь, что в области Николаю вообще делать нечего и что надо прибиваться к Москве!..

- Давай ко мне в ЖЭК дворником по лимиту!.. Рано утречком встал, отмахал метлой вместо зарядки и к столу, за творчество! Работать, чтоб чего-то добиться, надо по сумасшедшему!.. Ну!.. Решайся! Искусство требует жертв!.. С жильём проблем не будет! Дам тебе комнату!

- А что, пожалуй, это мысль! - загоревшись, произнёс Николай.

- Вот, молодец! Будешь писать, ходить по редакциям!.. Главное, требуй от них, - если не печатают, - рецензию! Не позволяй им делать из тебя мальчика. Ни кто же не знает,- и они токе,- а может со временем ты и на Щедрина потянешь. Их дело покойная и сытая жизнь, а наше - быть им укором... И выстоять! - петушился Борис. Так звали этого начальника ЖЭКа. – Выстоять! И прочь уныние и страх! Мы должны убедить себя, что страх и уныние это самое гнусное, что только и может существовать! Все подобное прочь их души! И только старые, милые и вечные идеалы человеческого сердца - любовь и честь, жалость и гордость, сострадание и жертвенность - пусть будут с нами! Литература без них есть тоже, что половой акт без любви!.. Ну, за творчество! Цепляй! - говорил Борис, поднимая одной рукой кружку с пивом, а другой прижимая Николая к себе. - Я сразу понял, что ты мужик что надо - не за страх а за совесть!..

И они выпили.

- Но только чтоб все у меня было в "ажуре"! - говорил Борис Николаю уже на улице. - Участочек чтоб всегда как на показ! Понял? Небось, здесь тебе Москва, а не какие-нибудь там Васюки! Тут и иностранцы всякие... Так что кровь из носу, а витрину мне дай на уровне мировых стандартов. И насчёт этого, сам знаешь что, чтоб у меня ни-ни! А меня зови Борис Николаевичем, понял?

- Ясно.

- Ну вот и ладненько. Пошли.

Ночевал Николай на продавленном диване у Борис Николаевича с головою пьяною то ли от выпитого, то ли от разговоров о вещах для него новых и потрясающе интересных. На полу, рядом с диваном, лежала выпавшая из рук заснувшего Николая "Воля к власти" Фридриха Ницше из библиотеки начальника ЖЭКа.

Так Николай попал четыре года назад в Москву, в дворники, а вскоре появилась у него и Зинка эта. Она жила в том же доме, только в другом подъезде, где и Николай стал жить по лимиту. Он её толи полюбил, толи пожалел ну и женился на ней, стал жить у нее. И все, в общем-то, вначале устроилось как нельзя лучше. Только вот главное дело Николая, то есть его творчество, подвигалось крайне медленно. Николаю, не смотря на "мудрые" советы Бориса, стало трудно сочинять. Раньше он просто писал и это доставляло ему радость, а теперь все как-то было не то. Он начал пить, вернее, пока выпивать и, правда, редко, но, что называется, метко, до потери человеческого облика. Однако воля, здоровье и все ещё не затихшее в нем желание видеть свои рассказы напечатанными, а главное, все же советы Бориса, который почему-то принимал очень горячее участие в судьбе Николая, помогли вскоре опубликовать нечто юмористическое о том, как одна буфетчица под влиянием своего нравственно-неколебимо-здорового коллектива подумала, подумала и поняла, что торговать нечестно, то есть воровать - плохо и бросила это дело. Она добилась звания ударника коммунистического труда и стала примером для всех. Правда, Николаю не малого труда стоило сдержать свой сатирический пыл и не написать, как эта буфетчица в дальнейшем, уже прикрываясь званием, шурует, как ни в чем не бывало, но Борис со своими советами был тут как тут.

- Главное, "хэппи энд"! - говорил он Николаю.

- А как же воспитательная функция произведения! – не соглашался с ним Николай. - Одному для пробуждения, может быть, и 0′Генри хватит, а по другому хоть из Щедрина, хоть из пушки пали - ему все навроде щекотки! - пробовал защищаться Николай, но Борис настаивал.

- А, брось! Время, время, старик! Протопчешься как я двадцать лет в прихожей, а потом!.. Каждому медному лбу этого не докажешь!.. Тут попервоначалу надо показаться, как Ваня Солнцев капитану Енакиеву, а уж потом… Там... видно будет... Эх, мне б теперь сначала все начать! - воскликнул он мечтательно. - Тут, чтоб проскочить, надо, эдакой, серенькой,., с дипломом в зубках, конечно, но, эдакакой, серенькой, мило всем улыбающейся мышкой вначале быть!.. Я, мол, свой, я хороший, я вам не помешаю, что скажете, то и будет сделано!..

В общем, уговорил его Борис и сделал Николай, как это считал нужным Борис. От счастья, что в редакции взяли у него этот рассказ и напечатали, Николай был, как говориться, на седьмом небе. Купил своей Зинки кофту, а тёще перчатки. Однако тёща, прочитав рассказ, молча, одела свою внучку, дочь Николая, и ушла с ней, как она сказала, на свежий воздух погулять.

И Зинка в тот день была отчего-то молчалива и грустна как никогда. Николаю это не понравилось. Уже вечером, когда они по случаю гонорара собрались всей семьёй за столом, Николай, будучи уже пьяным, стал выгибать грудь и от непонятной для него тоски, попёр вдруг на своих родственников, как на кровных врагов своих.

-Конечно, вам наплевать на мои успехи! Вам, я знаю, даже лучше было бы, если б я бросил это недоступное вашему пониманию занятие и пошёл бы торговать пивом!..

- Коля, ну что ты говоришь! - робко и тихо возразила ему Зинка. - Зачем ты так говоришь?..

- А ты-то!.. Чем ты-то лучше своей буфетчицы мамаши, для которой пивная пена предел мечтаний в этой жизни! Ты-то тоже ведь таскаешь из своего дет-садика котлеты и масло! От детей, понимаешь! От детей! - кричал Николай со слезами на глазах, и, похоже, уже совершенно ни черта не соображая. – Все вы тут!..

А тёща у него была баба заводная. Услышав такие слова, она не поставила, а прям-таки бросила принесённую ею с кухни сковороду с жареной картошкой и котлетами на стол, и тут же взвилась.

- Ах, ты дармоед! А на какие б шишы вы жили б втроём, если б не мои пенные, да не эти самые Зинкины котлеты, которые ты тоже ведь жрёшь!.. Ты-то, умник, много ль получаешь?!..

И свара закипела.

Проснувшись на следующий день, Николай вспомнил весь вчерашний кураж, а после него ещё и хай, почувствовал что краснеет. Тёщины издёвки над ним в связи с его, как она выразилась, враньём ради денег и славы, все ещё звучали у него в ушах.

В комнату тихо, без стука вошла Зинка. Она села на кровать у него в ногах и, комкая в руках свой носовой платок, принялась, молча, разглядывать его. Николай, вскочив с постели, босиком сделал круг по комнате и вдруг заорал на неё.

- Ну, что тебе нужно?!
Ему было жалко Зинку, но чувство это не порождало почему-то сейчас в нем ни сострадания, ни любви к ней, а только злость. Зинка молчала, но вот, высморкавшись, она сказала, наконец-то, тихим голосом.

- Ты, извини. Я, вот, вижу, ты мучаешься. Давай поговорим по-человечески, без крика. Ну, о твоих делах вот этих. Ведь не совсем уж я глупая как ты считаешь...

- Хватит! Хватит с меня ваших разговоров! - опять заорал Николай. - Уходи! Иди к своей святой мамаше, а я вами сыт по горло! - орал он и, наклонившись вперёд в сторону сидящей на постели Зинки, провёл ладонью по кадыку. - Во, как! - орал он. – По самое дальше некуда! Иди к своей мамаше! Уходи!..

Но Зинка не уходила. Оставшись сидеть на кровати, она опять принялась расправлять и комкать платок свой. Николай раздражённо подумал: "Сейчас заведёт свою шарманку! Колечка, брось ты, ради бога, писанину эту свою, ну зачем она тебе, давай просто жить и все»! «Ну, нет! - мысленно воскликнул Николай. - Здесь надо сразу!" - подумал он и, схватив сумку с лямкой через плечо, принялся пихать в неё все своё имущество - книги и рукописи. Кое-что пришлось уложить в рюкзак. Зинка все это время молчала и старалась не смотреть на своего мужа. А Николай, не прощаясь, кинулся в дверь и пустился вниз по лестнице.

Зная; что у Бориса только что кончилась "планёрка", Николай тут же направился в ЖЭК. Борис был у себя, но был не в духе. Но до того ли было Николаю. Как только переступил порог кабинета своего начальника, так сразу же и чуть ли ни за-ради бога принялся он уговаривать Бориса, чтоб тот дал ему комнату. Но Борис, будучи у себя в кабинете, в общем-то, не тем, что у себя дома или в пивной, слушая жаркие, и слёзно произносимые слова Николая, то есть своего дворника, поглядывал на него сейчас иронично как-то.

- Та-ак, а я-то думал, приехал к нам молодой, чистый, совестливый,- произнёс Борис и замолчал, разглядывая Николая так, будто впервые его увидел.

Но Николай, не видя и не слыша сейчас ничего не относящегося к его боли, принялся рассказывать Борису о своих семейных неурядицах, и что у него, мол, с души уже ото всего этого воротит и сил больше нет.

- Комнаты нет, так я уйду от тебя! Я больше не могу! Тут все как при ветре убирать! Уж лучше я буду с отцом коров пасти!..

- Ну-у, а говорил! – с издёвкой в голосе протянул Борис.

Николай знал, конечно, что с дворниками у Бориса "не хватка", да и вообще дела в ЖЭКе были не блестящи, потому что Борис занимался больше своими делами, чем жэковскими, но такого к себе отношения со стороны Бориса Николай не ждал и оттого, сорвавшей, заорал на него.

- А ты-то!.. Сам - говорильня! Искусство, жертвенность, сострадание!.. А в втихаря пьянствуешь да развратничаешь!.. А ещё партийный! Лицемер!

Улыбочку с лица Бориса как ветром сдуло, и он побледнел. Глаза только торчали в его голой голове как две маленькие голубые изюминки в тесте, готовые, казалось, выскочить оттуда.

- Что?! - тихо спросил он у Николая и, вскочив, не сделавшись, разумеется, при этом на много выше того, чем был он, когда сидел,
- заорал. - Вон, отсюда, подонок! - и выкинув свою в сторону двери, повторил. - Вон! - кричал он. И тут же, увидев, что дверь его кабинета приоткрыта, вышел из-за стола и быстро-быстро пройдя через весь кабинет, закрыл её. Потом сел, схватился за голову, и некоторое время посидел так, не поднимая головы и ничего не говоря.

- Ну, ладно. Ты присядь, - сказал он наконец-то Николаю, не глядя ему в глаза. - Дело не в этом, старик, ты извини... Вот запоролся я сюда! - воскликнул он вдруг и, встав, заходил. - Тут чёртова прорва! Бардак, концов не найдёшь! Тут, если порядок наводить, то мало быть даже начальником РЖУ!.. Да-а, квартирка, видать, опять для меня зависнет на несколько лет, - говорил он, похоже рассуждая сам с собой. - И ты тут ещё! Куда тебе бежать?.. Подожди, поработай годок хоть ещё! Ведь три участка один тащишь и вдруг, бац тебе, бросишь!..

- Да плюнь та на эту работу! - сказал ему Николай. - Тут не только писать бросишь, а вообще мозги раком встанут!..

- Нельзя. Тут, видишь ли... Я тебе не говорил. Тут все так завязано у меня... Баба тут у меня видишь ли. в РЖУ. Люблю я её, а она говорит, пока, мол, квартира у тебя служебная о расписки со мной и не думай...

- Да кто это такая? - удивился Николай.

- Да, Райка...

-Эта сексуальная прорва-то?!.. Да кто с ней только!..

- Ну-ну-ну!.. Не надо! Тут, брат, свято. Мало ли что там говорят. Люблю я её, - проговорил Борис и вздохнув, добавил. - Вот так-
то... Тут все так закрутилось... И мне уже за пятьдесят...

- Ну, тогда я не знаю! - воскликнул Николай. Ему вдруг стало жалко Бориса, и он сказал. - Ну, тогда дай мне комнату. Я со своими жить не могу.

- Да нет у меня сейчас!

- Как это? Людей у тебя нет и комнат нет?!

- А вот так! - сказал Борис и стал рассматривать свои ногти. – Сейчас нет. Потом что-нибудь подыщем. Может быть. Потерпи пока.

Но через месяц, Николаю удалось все же сбежать от своей принципиальной тёщи и её непонятной какой-то дочери. Он при содействии мужа сестры своей перевёлся на работу в ЖЭК того района, где жила его сестра. Там ему и комнату дали.

С Зинкой, как та ни умоляла и ни уговаривала его, Николай развёлся. Выговорил только у неё согласие на то, чтобы алименты она с него получала без исполнительного листа. Это добровольное ежемесячное самоограничение в деньгах должно было, по его мнению, дать ему хотя бы маленькое успокоение для его совести, так как после побега у него в течение года дня не было без угрызений этой самой совести.

Сестра, правда, уговаривала Николая вообще бросить это дворническое дело и говорила, что можно, мол, устроиться здесь и поинтереснее.

- Найдём тебе подходящую невесту. – говорила она. - По соответствующему тебе профилю. Пойдёшь на нормальную работу. Поступишь учиться. Ну и все такое прочее. Всё как у людей чтоб, - объясняла она ему, но Николай сказал, что нет, мол, и что он сам.





Эта реклама видна только НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫМ пользователям. Зарегистрироваться!

Рейтинг работы: 0
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 24
© 09.10.2016 Вячеслав Луковкин

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Оценки: отлично 0, интересно 0, не заинтересовало 0












© 2007-2016 Chitalnya.ru / Читальня.ру / Толковый словарь / Энциклопедия литератора
«Изба-Читальня» - литературный портал для современных русскоязычных литераторов.
В "Избе-читальне" вы сможете найти или опубликовать стихи, прозу и другие литературные разные жанры (публицистика, литературная критика и др.)

Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются действующим законодательством. Литпортал Читальня.ру предоставляет каждому автору бесплатный сервис по публикации произведений на основании пользовательского договора. Ответственность за содержание произведений закреплена за их авторами.


Сообщества