Глава двадцать вторая


Глава двадцать вторая
Глава двадцать вторая

    Утром Еремей заснул. Заглянувшая на минутку Пелагея удовлетворённо прошептала:
    – Пусть спит. Всё страшно теперича позади. Коли уснул – на поправку пошёл. Ты ишшо не спала? Ложись, тоже отдохни, – посоветовала Дарье.
    Алексей с Марией ушли в лес. Дарья прикорнула на полу. Сквозь сон услышала, как Еремей пытался подняться с лавки.
    – Ты куда, Еремей Тихоныч?
    – На двор надо.
    – Давай, помогу. Обопрись на меня, – она осторожно вывела его из избы. – По большой нужде али по малой?
    – По малой.
    – Так и справляй здесь.
    – Уйди.
    – А вот не уйду. Отпущу тя – ты грохнешься. Нетушки. Давай, справляй здесь.
    – Не могу. Стыдно.
    – Значит, на меня голу смотреть не стыдно было? А тут, ишь, засовестился. Отвернуться – отвернусь, но не уйду.
    Еремей перечить не стал. А когда возвращался в избу, упал бы, если бы Дарья не поддержала его.
    – И куда ж мы, таки прытки, бежать собрались? Давай, потихонечку, не торопись.
    К вечеру ему стало значительно легче. Но она так и не захотела его оставить. Провела рядом с ним ещё одну ночь. Утром, когда они остались одни, сварила щербы из хариусов, пойманных Алексеем.
    – Похлебай юшку[1], Еремей Тихоныч. Пелагея сказала, это щас полезно. И баньку посоветовала. Ты полежи, а я пойду, затоплю, хоть и не суббота. Архип уже дров наколол, Маша воды натаскала.
    Истопив баню, довела до неё Еремея. Раздела его, уложила на полок. Но сама осталась в рубахе. Хорошо пропарила его веником, обдавая после каждого раза холодной водой.
    – А ты чё ж сама-то в станушке? – спросил он. – Она вон от пота к телу прилипла, тебя всю видно.
    – А ты не смотри. Мы не за тем сюда пришли. Пелагея наказала тебя хорошенько пропарить, чтобы вместе с по́том последняя отрава змеина вышла.
    – Ох, до чего ж ты баска[2], Дарья Семёновна. Скинь станушку, дай ишшо раз на     тебя поглядеть.
    – Не нагляделся тогда, у Бухтармы?
    – Век бы глядел, любовался.
    – Думашь, постыжусь? Зря думашь, – Дарья стянула с себя мокрую рубаху и встала перед ним, величавая в своей наготе.
    – Поглядел? Доволен?
    – Ишшо как доволен! Заласкал бы щас тебя всю! Так захотелось!
    – Ну, хотелка твоя потерпит. Слаб ты ишшо.
    – Ого! От кого таки слова слышу? От скромницы Дарьи Семёновны? На чё, на чё, а на это силы всегда найду!
    – Лежи уж… Давай, ишшо пропарю.
    «Вот он, пришёл тот самый бабий час, о котором говорила Александра, – подумал он. – Только бы не спугнуть её чем-нибудь. Глаза блестят, и дышит глубоко. И тело подрагивает, как у застоявшейся кобылицы». Еремей ощутил прилив сил. Поднялся, пересел на приполок, притянул её к себе. Она отталкивала его руки, но больше от стеснения, чем от нежелания. Он почувствовал это и, поднявшись, обхватил её, припечатал губы страстным поцелуем. Попытался уложить её на пол, но она отстранила его. Распахнула дверь, чтобы немного ушёл банный жар. Расстелила свою рубаху, легла на неё. Закрыла глаза, отвернув голову, но распахнулась перед ним, подобно тому, как цветок распахивает свои лепестки поутру, навстречу солнцу.
    Помня, что она ещё девица, целовал бережно, ласкал медленно и осторожно, пока она сама не прильнула к нему, не прижала к себе в природном желании стать с ним одним целым. Услышав, как она вскрикнула от неожиданной боли, остановился. Спросил: «Перестать?», – но она решительно мотнула головой: «Поздно каяться».
    Можно солгать словами, можно обмануть взглядом. Но нельзя обмануть телом. Он слушал каждое её движение, и понимал, сколь искренней была она в своём желании. Боль спугнула её. Потом боль ушла. И теперь она прислушивалась к своему телу. К ней что-то неминуемо приближалось – что-то новое, до того ей неведомое. Она хотела этого ощущения, но боялась его. Казалось, вот-вот, и она будет уже на самом гребне, но эта боязнь нового внезапно гасила порыв. Тогда он останавливался и, сдерживая себя, медленно начинал всё сначала. Так повторялось несколько раз. Он понимал, что от этого первого раза зависит то, какой женщиной она станет потом. Возжелает ли она его снова, или же в ней окончательно укрепится отвращение к близости. И боялся лишь одного: чтобы самому не ослабнуть, не сорваться первым.
    «Не пугайся, – прошептал он ей. – Слушай саму себя. И шибко-шибко захоти, штобы это пришло». И вот, наконец, оба попали в тот самый ритм, когда совпадает абсолютно всё. Он сдерживал себя. Даже прикусил до крови губу, чтобы болью отвлечь приближение собственного взрыва. Ощутил, как Даша резко сжалась, затем распахнулась ещё шире, вжалась в него и, схватив воздух ртом, задрожала, застонала и как-то сладостно потянулась. Тогда и он ощутил, как внутри него тоже словно что-то полыхнуло громом-молнией.
    Они лежали рядом, держась за руки, обессиленные и опустошённые. Но это была сладкая пустота.
    – Господи, грех-то какой… – прошептала она
    – Тебе было плохо? – спросил он, приподняв голову.
    – Так хорошо, што сама не верю! Но ведь похоть – это погано!
    – Апостол Павел заповедал: «Жене муж должную любовь да воздает: такожде и жена мужу»[3]. Теперь мы с тобой как муж и жена. Сёдни же попрошу Архипа благословить нас. Теперь мы с тобой – как одно. «Жена своим телом не владеет, но муж: такожде и муж своим телом не владеет, но жена. Не лишайте себе друг друга, точию по согласию до времене, да пребываете в посте и молитве, и паки вкупе собирайтеся, да не искушает вас сатана невоздержанием вашим».[4]
    – Я теперь уже не та, что была ране, – она прижалась к нему. – И прежней не стану. Ты перебаламутил меня всю. Столько во мне щас бурлит! Спаси тя Христос!
    – За што?
    – Ты ить меня спас там, у речки. Да рази только это. Щас ты для меня – меня саму открыл. Как книгу неведому. Читаю – и диву даюсь: неужель это я? Одно не пойму, Господь меня наставил, али Нечистый совратил с пути?
    – Грех от Лукавого – енто блуд без любви. А ежлив есть любовь – она любой грех покрыват. Всё, надо собираться. А то щас Лексей с Марьей придут. Давай, я тебя омою.
    – Не, я сама, – Дарья, нисколько не стыдясь, взяла ковш и принялась смывать кровь с себя и со своей рубахи. Одела мокрую станушку на себя. Потом присела, закрыла лицо руками и разрыдалась.
    – Чё случилось? – встревожился Еремей. Потом понял, что она оплакивает своё девичество, которое уже было не вернуть. Дал ей вдоволь отлить слёзы, вытер с её глаз последние капли. – Господи, прости нам грехи наши!
    Непонятное волнение в селении они почуяли издалека. Когда подошли ближе, Еремей понял причину. У избы стоял Карабала и громко разговаривал с Марией и Алексеем.
    – Ягода-малина, сватушка явился!
    Услышав его возглас, Карабала обернулся, протянул обе руки навстречу:
    – О, куда менин[5]! Дьякши ба? – они обнялись.
    – Якши, якши. Ты-то сам как, сватушка? Эт кто с тобой? – Еремей обратил внимание на молодую женщину, робко выглядывавшую из-за спины Карабалы. Одета она была в штаны и халат из кожи какой-то особой выделки, похожей на замшу. Поверх халата – зелёный чегедек[6], расшитый желтыми узорами.
    – Менин юй кижи[7], Танай, – Карабала взял женщину за руку и поставил рядом.
    – Это жена его, Танай зовут, – перевела Мария.
    – Танай, Танай… Вот и будешь для нас Таня, Татьяна. Ну, Карабала и Таня, добро пожаловать в нашу избу. Чем богаты, тем и рады.
    – Сакып ал, менде сыйлар бар[8]. Гостинца вёз.
    – Вот это по-нашенски! Сват, так сват! Не с пустыми руками приехал. Соль-то хоть привёз?
    – Привёз, мы её уже убрали в кладовку, – ответил Алексей.
    – Тус бар, – закивал головой Карабала, поняв, что речь идёт о соли. Что-то шепнул жене на ухо, и та привела навьюченную лошадь. Отвязывая притороченные сумы, принялся доставать из них гостинцы. Для Еремея и Алексея – две косы, для женщин – два серпа, для Марии – платок и шкатулку, в которой лежали большие и маленькие ножницы, набор иголок и ниток. А ещё выложил отрез дабы, узкой грубой хлопчатой ткани тёмно-синего цвета. Еремей пощупал ткань, подергал её в руках, проверяя на прочность, и остался доволен.
    – Хороша, но тока для праздников. По кустам така быстро обремкатся. Ничё, за зиму наши хозяйки свою наткут. Благодарствуем тебе, сватушка. Марья Егоровна, покличь Архип Гордеича и Осипа. Будем стол накрывать в честь гостя дорогого. Дарья Семёновна, там банька поди совсем выстыла. А протопи-ка ты её ишшо немного!
    – Да она ещё горячушша. Я ж дверь прикрыла, когда уходили. От каменки жаром пыхало.
    – Пойдём, сватушка, в баньку, пока женщины тут хозяйничают. Баньку-то помнишь?
    – Банька дьякши!
    – Якши, якши. И жонку свою бери, попаришь её веничком.
Оставив гостей в бане, Еремей вернулся, дождался прихода Архипа. И при всех сказал:
    – Пока гости парятся да моются, хочу просить тя, Архип Гордеич, благословить нас с Дарьей Семёновной.
    – Даша! Неужто? – воскликнула Александра и кинулась обнимать сестру, передав Данилку на руки Лике. Трижды расцеловала Дарью. – То-то, гляжу, вся как маков цвет. Я так рада!
    – Я тоже, – призналась сестра.
    Архип послал Алексея за иконой. Перекрестил Святым ликом Еремея и Дарью:
– Благословляю вас во имя Отца и Сына, и Святаго духа, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! – после чего те приложились к иконе губами.
    – В стары-то времена венчали, – сказал Архип. – Теперь церкви испоганились. Да и венчать некому, рукоположенны попы старой веры перемёрли. Помню, Старец Софроний в скиту много спорил с братией. Одни твердили, что венчать может только священник. Потому, дескать, брак в беспоповстве считатся блудом. А мы считам, что таинство вершится в сердцах. И коли так, то оно вершится Господом нашим на небесах! Церковь ить тоже токо благославлят брак. А благословлять и мы можем[9]. Но помните: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает»[10].
    – Матушка наша, Царство Небесно, сказывала, как красиво её замуж брали, – поддержала Александра. – Теперь всё порушилось…
    Еремей поднял голову и встретился с взглядом Марии. Ничего доброго он не предвещал. Её глаза сверкали, губы были сжаты, брови – насуплены и сведены к переносице. Ноздри раздувались, как у лосихи, пришедшей в ярость. И он понял, что прощения ему не будет. Мария будет ему мстить, как любая брошенная женщина – истово, безжалостно. Он понял, что в эту минуту она была готова его убить. «Я-то ладно, а если она на Дашу озлобится? – встревожился он. – Этого допустить никак нельзя. Надо сёдни же с ней переговорить».
    Быстро накрыли стол под черёмухой. Пришедших Карабалу и Танай поздравили с лёгким паром.
    – Дьякши, дьякши! – закивал охотник. Его посадили на край стола, подали его посуду, сохранённую с прошлого раза. Отдельную чашку и ложку подали Танай-Тане. К столу Карабала достал из сумы кожаную баклагу с деревянной пробкой.
    – Бу аскан аракы.
    – Чё это? – спросил Еремей.
    – Водка из молока, – пояснила Мария. Еремей взял баклагу, вытащил пробку, понюхал.
    – Фу, мерзость кака́́. Бесовско зелье. Убери прочь! И больше не показывай! Угощайся лучше нашим «кваском». И рассказывай, где был, чё видал.
    Бражка развязала язык охотнику. Мария едва поспевала за ним толмачить.
    – Лексея мне добры духи послали. Я спросил кама[11], куда лучше пойти на охоту. Он долго бил в бубен, ходил по айылу, мычал и кричал, вертелся вокруг очага. Потом пал на шкуры без сил. После повелел он мне через горы, куда я уже ходил. Сказал: «Когда пройдёшь промеж гор со снежными вершинами и спустишься по другу сторону – встретишь человека, который станет тебе братом. Он принесёт тебе счастье». Вот я Лексея и встретил. А ваши меха хорошо обменял. И вам не в убыток, и мне – астам[12].
    – Погоди, – перебил Еремей. – Кам-шаман – это, я понял, ваш поп. А астам – это как?
    – Ну, это когда есть чё-то, а к нему ишшо пришло, – пояснила Мария.
    – Прибыток, стал быть… Ясен день…
    Карабала тем временем продолжал:
    – Два года назад лето плохо́ было. Шишка в лесу не уродилась. Зверя мало стало. Я совсем ничего в тайге не добыл. Платить албан нечем было. Тарга[13], который собирает албан[14], надел мне на шею железны кыньы[15], усадил возле айыла. Один день и одну ночь я так сидел. Тарга сказал, что после этого я должен буду платить албан за два года. А брата моего Быйдыка заковали в талку[16], три дня и три ночи он так ходил. А чё скажешь? Тарга всегда с воинами ездит. Начнёшь ругаться – побьют, а то и вовсе убьют. У родича Кёкёша силой забрали десятилетнюю дочку – кул болгоны. Ну, в неволю, в рабство, значит. Хорошо, я Лексея встретил. Вы счастье мне принесли. Прав кам оказался.
    – А албан-то тяжёл?
    – Шибко тяжёл. С человека – по десять соболей или сорок белок. У кого чё есть. Кто скотом отдаёт, кто кореньями. Я после встречи с вами сразу за два года албан отдал. И жену вот за калым купил. Их род найман кочует в самых верховьях Катуни. А от Берели по Нарыму вниз караваны ходят. Туда пришлось ехать, менять ваши меха. Честно менял. Десяту часть себе брал.
    – И большой калым отдал?
    – Не шибко. Одного быка, три волчьих шкуры, одного соболя и три лисы.
    – Как же, помню волчьи шкуры. Их твой жеребец честно заработал, покрыл Карюху.
    – Теперь Лексей, «куйю бала», должен мне калым отдать за Марууш. У неё другой родни, акромя меня, нет.
    – Ишь ты, какой прыткий, – усмехнулся Еремей. – Ладно, сочтёмся. Вот окрестим Марью Семёновну в нашу веру, тогда и поженим их. Ты сам-то благословенье дашь?
    – Дам, дам, – закивал головой Карабала. – А обязательно в вашу веру?
    – Иначе нельзя.
    – Тогда хочу, чтобы наши дети и дети Марууш с Лексеем были как братья и сёстры.
    – Согласен. На том пожмём руки друг другу и пойдём отдыхать. Милости прошу в наши «хоромы».
    – Нет, я там у вас с лавки падаю, – возразил Карабала. – Можно мне свой аланчик[17] рядом с вашей избой поставить?
    – Ставь, коль так приспичило. Помочь надо?
    – Сыралар[18] надо.
    – Вот, твой «куйю бала» Лексей Еремеич и поможет, чем может. Поможешь? – обратился к сыну.
    – Конечно, тятя! – согласился Алексей.
    Глядя, как сын с Карабалой сооружают некое подобие чума[19], который им доводилось видеть у остяков[20], Еремей сказал Архипу в раздумье:
    – Чё-то шибко хорошо у нас всё складыватся. Не быват так, штоб всё только ладно да ладно было. Если так случатся – потом шибко плохо быват.
    – А ты не думай о плохом, Еремей Тихоныч.
    – Думай, не думай – а плохо́ рано или поздно придёт.
    – Вот когда придёт – тогда и подумам.
    – Тогда поздно будет…



[1] Юшка – бульон, жидкая часть блюда.
[2] Баский – красивый.
[3] 1. Кор. 7, 3. – «Муж, оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу».
[4] 1. Кор. 7, 4–5. – «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим».
[5] Куда менин – мой сват.
[6] Чегедек – камзол без рукавов.
[7] Менин юй кижи – моя жена.
[8] Сакып ал, менде сыйлар бар – Подождите. У меня гостинцы есть.
[9] Расхождения во взлядах на брак у беспоповцев были столь значительными, а споры столь долгими и ожесточёнными, что только в 1906 году состоялся официальный собор, который назывался «Собором старообрядцев-беспоповцев, признающих брак».
[10] Мф. 19, 6.
[11] Кам – шаман.
[12] Астам – прибыль, доход.
[13] Тарга – сборщик податей.
[14] Албан – подать, налог.
[15] Кыньы – цепи.
[16] Талка – деревянные колодки, надеваемые на шею.
[17] Аланчик – юрта, строение из брёвен, покрывается берестой и шкурами животных.
[18] Сыралар – жерди.
[19] Чум – переносное жилище у северных народов, конический шалаш.
[20] Остяки – старинное название северных народов Сибири.  





Рейтинг работы: 47
Количество отзывов: 9
Количество просмотров: 198
© 18.08.2016 Илья Кулёв

Рубрика произведения: Проза -> Роман
Оценки: отлично 8, интересно 0, не заинтересовало 1
Сказали спасибо: 10 авторов


Анатолий Решетников       27.10.2016   02:15:45
Отзыв:   положительный

Очень хорошая глава, Илья. Спасибо.
СветаПат       27.08.2016   17:12:55
Отзыв:   положительный

это последняя не дочитанная глава.. разочарована...
Илья Кулёв       27.08.2016   17:30:07

Светлана!
А я писал вовсе не для того, чтобы кому-то в чём-то угодить.
Я просто поведал в романе о судьбах людей на протяжении трёхсот лет.
Да, люди не были безгрешными. Но они жили, любили и верили!
И память эту не вычеркнешь ничем!
СветаПат       27.08.2016   17:38:06

Понимаете в чем дело, не в угождении, нет. Просто обилие подробностей интимной жизни "в телевизоре", в книгах.. начинает уже утомлять. В июле перечитывала Чехова, сборник "Дом с мезонином" в каждом рассказе о разврате по большому счету. Но не остается осадка в душе неприятного. Наверное, я не того ожидала, Ваша проза скорее мужская, с "подробностями". О староверах не так много написано. Мельников-Печерский, а еще кто? Вот хотелось подобного почитать... С уважением, Светлана. Р.S. стихи понравились.
Людмила Клёнова       19.08.2016   20:33:14
Отзыв:   положительный

Ох, Илюша, сцена в бане тебе удалась... просто на славу...
:)
И с таким знанием дела написано...
:)
Очень колоритно, очень интересно всё...

Спасибо!
Илья Кулёв       19.08.2016   21:51:49

Лю!
Всё жизненно!
Почему-то во многих книгах староверов показывают людьми тёмными, с чёрствой душой.
А ведь они были прежде всего люди.
Во второй книге романа один из героев скажет:
- Не надо делить всех на белых и на красных, надо делить на людей и нелюдей.
Одна читательница мне написала: "Не могли тогда так любить".
Ещё как могли!
Ведь исключительно на Любви весь мир построен!
Людмила Клёнова       19.08.2016   21:59:23

Меня просто заворожило такое бережное, трепетное отношение к девушке, к женщине в момент первой близости...
Вот все бы так...

Конечно, могли!
Во все века и времена люди были разные... Но главное, что были люди - во всём...
Lyudmila Korneva       18.08.2016   21:47:02
Отзыв:   положительный

Очень не хочется, чтобы в жизнь уже полюбившихся
героев вторгалась беда. Но, судя по сюжету, она
приближается...
С теплом души, Людмила.
Илья Кулёв       20.08.2016   08:14:52

Да, Людмила!
(Какое имя у тебя - людям милая!)
Господь посылает испытания тем, кто их может выдержать.
Даже у погоды не бывает исключительно солнечных дней, случаются и бури...

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  

Введите число: (*)  














1